С точки зрения изложенной в традиционных летописях истории восстание Ань Лушаня в конце 755 г. мало что изменило. Сам Ань Лушань был убит своим сыном в начале 757 г. В том же году официальный наследник Сюань-цзуна Сю-цзун (пр. 756–762) с помощью уйгуров отбил Чанъань. Хотя основанная Ань Лушанем империя Великая Янь продержалась еще несколько лет и успела насчитать четырех императоров – его самого, его сына, военачальника и сына военачальника, ни один из них не правил более двух лет и все, за исключением одного, пали от руки преемника. Исключением стал последний император – его тоже убили, но преемника у него так и не появилось. В 763 г. отрубленную голову этого человека привезли императору Тан в Чанъань, и империя Великая Янь прекратила существование: четыре убийства за восемь лет не располагали к появлению новых претендентов. Видимо, Великая Янь оказалась недостаточно великой для Небесного мандата. Отказавшись от мысли о власти над всей империей, непокорные полководцы и губернаторы Ань Лушаня решили добиваться независимости провинций.

Тем временем Тан, возвратив себе столицу, продолжала восстанавливать ядро империи. В правление нескольких достаточно способных правителей империя существовала еще сто пятьдесят лет. Пять поколений предков Тан (общий элемент цзун в их посмертных именах означает «предок») правили до восстания, после восстания их было семь. В отличие от Ранней и Поздней Хань династическая преемственность Тан не прерывалась, оставаясь сравнительно упорядоченной, и ее редко оспаривали. В правление второй половины династии появилось не меньше прославленных ученых, поэтов и художников, чем при первой. Японский паломник Дзикаку-дайси, более известный под именем Эннин, который много путешествовал по Китаю в начале 840-х гг., обнаружил, что дороги здесь безопасны, правительство эффективно, а буддизм распространен повсеместно. Особенное впечатление производило оживление экономики: по рекам и каналам тянулись караваны барж с зерном, солью, углем, древесиной. Торговые и культурные контакты с Центральной Азией продолжали поддерживать через уйгуров, чьи владения тянулись на запад от Монголии до Синьцзяна и Ферганы. Потеря контроля над Западными краями не означала, что присутствию Китая в этом регионе пришел конец: в Турфане и Комуле оставались гарнизонные колонисты, которые вели сельское хозяйство, несли службу под руководством неханьских военачальников и составляли вполне влиятельное меньшинство. Посольства с данью прибывали в Чанъань, а морская торговля империи процветала, как никогда[494].

Но перемены были. Изменились не только размеры империи, но и внутренняя расстановка сил. Несмотря на ряд военных успехов, Тан не смогла подавить восстание Ань Лушаня и оказалась неспособной контролировать собственные поспешно вызванные войска. В 763 г. боевые действия были приостановлены, но причиной этого стало истощение обеих сторон и стремление к компромиссу. Восставших умиротворили щедрыми амнистиями, подтвердив узурпированное ими право на командование в провинциях и префектурах. Лояльные военачальники, которые воевали против мятежников, ожидали и требовали для себя аналогичных привилегий. И те и другие нередко игнорировали распоряжения императора, пытались объединить находившиеся под их командованием войска и демонстрировали другие признаки независимости. Таким образом, восстановление Тан было куплено ценой частичной потери власти на оставшейся территории империи. Верховная власть теперь зависела от уступок провинциям и от умения играть на противоречиях военных правителей.

Помощь союзников оказалась палкой о двух концах. Вместе с войсками Тан против повстанцев выступали разнообразные тюркские и даже арабские отряды. Однако переломить ситуацию в пользу Тан смогла только опытная конница уйгуров, а уйгуры стоили недешево. Китайскому императору пришлось скрепя сердце признать, что каган обладает равным с ним статусом, и отослать в каганат крупные финансовые и товарные субсидии, а также невесту из императорского рода, несмотря на то что всадники кагана по-прежнему могли разграбить столицу империи, если у них появлялась такая охота, как они сделали в Лояне в 762 г. В летописи «Цзы-чжи тун-цзянь» Сыма Гуан сообщает о десятках тысяч погибших в Лояне и бушевавших несколько недель пожарах. В другом месте взбунтовалась армия из провинции Пинлу (Шаньдун и часть Ляонина). Отправленные на юг, чтобы подавить один из разрозненных очагов мятежей вдоль Янцзы, солдаты Пинлу разграбили крупный торговый город Янчжоу, южную столицу суйского Ян-ди; в числе прочих было убито несколько тысяч иностранных купцов.

Более предсказуемо вели себя старые соперники из-за границы, заявившие о себе в новом качестве. На крайнем юго-западе быстро расширялось царство Наньчжао, составное государство коренных неханьских народов, которые переняли китайские принципы управления, но яростно сопротивлялись вмешательству китайской империи в свои дела. Выступив из озерной столицы Дали, силы Наньчжао заняли большую часть современной Юньнани, а в 763 г. основали вторую столицу, которая позднее превратилась в город Куньмин. Хорошо защищенный озерами и глубокими речными ущельями Юньнани участок был выбран «в силу его стратегического местоположения и способности обеспечивать многочисленное население»[495]. Когда слабость Тан стала очевидной, силы Наньчжао проникли к северу от Янцзы в южную Сычуань, к юго-западу – в бирманские государства и на юго-восток – до современной границы Лаоса и Вьетнама.

Всю оставшуюся часть VIII века государство Наньчжао считалось вассалом не китайской, а Тибетской империи. Армия Наньчжао даже поддерживала тибетцев в их неторопливом устойчивом наступлении против Тан. IX век снова привел Наньчжао под власть Тан, но в 860-х гг. оно вновь откололось и возобновило продвижение сначала в провинцию Сычуань, а затем на юго-восток. Двигаясь вниз по реке Хонгха (Красной реке), оно объединилось с вечно бунтующими подданными Тан во Вьетнаме и ненадолго захватило эту провинцию. Танский военачальник восстановил власть Китая во Вьетнаме в 864 г., но после того, как империя распалась, вьетнамцы осмелели и сделали еще одну заявку на независимость. На этот раз она имела успех. В 939 г. на севере Вьетнама появилась первая императорская династия, и провинция была для Китая потеряна. Вслед за Кореей это государство, теперь получившее название Аннам, номинально признавало сюзеренитет Китая, когда на него усиленно давили (как, например, французы в XIX веке), но только в самые тяжелые времена (как, например, под властью монголов) оно соглашалось войти в состав Небесной империи. Наньчжао тоже сохраняло свою с трудом обретенную независимость до тех пор, пока его не завоевали монголы, и впоследствии стремилось восстановить ее всякий раз, когда представлялась возможность[496].

Но если Наньчжао лишь слегка потрепало границы Тан, то тибетцы откусили от империи немалый кусок. Продвигаясь в Синьцзяне, Ганьсу и Шэньси с такой же быстротой, с какой отступали войска Тан, отозванные для борьбы с Ань Лушанем, тибетцы вскоре оказались в непосредственной близости от Чанъаня. В 763 г. они захватили и разграбили город. Правление Дай-цзуна (762–779) началось с очередного позорного бегства из столицы. В 764 г. Чанъань был отбит, но тибетская угроза сохранялась до конца VIII века. Коридор Ганьсу и императорские конные заводы и пастбища в Шэньси и Нинся оказались в руках тибетцев. В 791 г., несмотря на поддержку уйгуров, последние китайские гарнизоны в западных регионах сдались тибетцам. Новая Тибетская империя оказалась недолговечной, но ее подкосило не возрождение Тан, а собственные внутренние противоречия и давление уйгуров и арабов. Последствия восстания Ань Лушаня, таким образом, означали «конец правления Китая в Восточном Туркестане [Синьцзяне] почти на тысячу лет»[497]. Это отнюдь не лишило Тан рабочей силы и доходов, но отрезало почти половину прежней территории и положило конец китайскому вторжению в Центральной Азии.

На севере защиту длинной монгольской границы от посягательств кыргызов и киданей препоручили дорого обходившимся уйгурам, а на северо-востоке – непокорным преемникам основанной Ань Лушанем Великой Янь. Восстание началось на севере Хэбэя, и там, как и в соседних районах Шаньси, Хэнань и Шаньдун, дух сопротивления оказалось невозможно сломить. Фактически на следующие четыре с половиной века, с 755 г. до появления монголов, северо-восточные провинции (включая ту, где сейчас находится Пекин) стали зоной автономного правления, периодически обретавшей черты соперничающей империи. Здесь Тан и ее преемники могли претендовать на сюзеренитет, но не имели реальной власти.

После восстания военачальники Ань Лушаня на северо-востоке получили титулы губернаторов провинций. Это подразумевало легитимность, но едва ли сдерживало их стремление к независимости. Они не отсылали в Чанъань никаких налогов, кроме случаев, когда им нужна была поддержка Тан, и тогда делали это лишь в форме дани. Они сами назначали или выбирали себе преемников и редко откликались на призывы императора о военной поддержке. По некоторым данным, местный сепаратизм уходил корнями в конец VI века и недовольство, вызванное поражением северо-восточной Северной Ци от рук северо-западной Северной Чжоу. Возможно, правление военных губернаторов пользовалось в народе популярностью, поскольку уклонение от централизованной уплаты налогов облегчало нагрузку на простых земледельцев.

Продемонстрировав тонкое историческое чутье, военные правители северо-востока вернулись к доимператорскому периоду Сражающихся царств. С императором их связывали отношения свободного вассалитета, как это было при Позднем (Восточном) Чжоу в Лояне; как встарь, они соперничали за гипотетический статус ба («гегемона» или «защитника» власти государя). Ань Лушань возродил на северо-востоке древнее название Янь: его преемники видели много общего между требованиями Тан и претензиями Первого императора Цинь во время первого объединения Китая. Как сказал один встревоженный правитель в 782 г.: «Воинственный, самовластный и наделенный всеми талантами, которые позволили Цинь Ши-хуанди и ханьскому У-ди уничтожить независимых правителей, император Тан намеревается опустошить Хэбэй и лишить его провинции права передавать командование по наследству»[498].

Императором, о котором шла речь, был Дэ-цзун (преемник Дай-цзуна, пр. 779–805), и он действительно пытался «опустошить Хэбэй». Но он преуспел не больше своих предшественников. В сущности, второе нападение Тан на северо-восток в 780-х гг. только укрепило там феодальные порядки. Военные губернаторы объявили себя царями и, снова взяв пример с эпохи Сражающихся царств, назвали свои уделы Ци, Чжао, Вэй и Цзинь. В 805 г. посланник императора в Юйчжоу на севере Хэбэя встретился с местным царем-губернатором и нашел, что тот держится с подобающим почтением, но в остальном ничуть не похож на чиновника. Он носил «красный тюрбан на голове, черные штаны и сапоги, слева на поясе меч, справа лук и колчан стрел»[499]. Придворными церемониями на северо-востоке интересовались мало – в почете были воинские ценности.

Не исключено, что танские лоялисты в Чанъане тоже нашли в отсылках к периоду Сражающихся царств кое-что полезное. Ограниченной в полномочиях Поздней Тан долгое царствование ослабленной Позднего (Западного) Чжоу (около 770–250 гг. до н. э.) давало прецедент, позволяющий сохранить репутацию и оставаться у власти на неопределенно долгий срок. Однако если судить по тому, как часто эту идею пытались опровергнуть, «многие действительно признавали, что Китай в конце VIII века вступил в эпоху феодальной раздробленности, подобную эпохе Позднего Чжоу»[500]. Неолегист Ду Ю, страстный поклонник тоталитарной реорганизации государства Цинь, предпринятой Шан Яном в IV веке до н. э., составил сводную историю государственных учреждений, в которой решительно выступал против ослабления центральной власти. Возможно, феодальные княжества приносят выгоду своим феодальным правителям, писал он, но военные округа под непосредственным управлением императора приносят намного больше пользы простым людям. В начале IX века реформатор Хань Юй, чьи рассуждения предвосхитили неоконфуцианство эпохи Сун (960–1226), яростно критиковал феодальную раздробленность и правление военной аристократии. И то и другое он называл недопустимыми средствами достижения цели, чуждыми традициям Хань (как в этническом, так и в имперском смысле) симптомами ползучей «варваризации».

Итак, северо-восток был практически потерян, а верность правителей провинции Сычуань вызывала много вопросов. Ось империи переместилась с северо-запада к юго-востоку, примерно по линии Большого канала или, дальше на запад, реке Ханьхэ. На одном конце оси среди холмов, окаймляющих долину Вэй в Шэньси, находилась столичная область Чанъаня, которая давала Тан сильную, освященную традициями базу. Но она не отличалась самодостаточностью и, будучи уязвимой для нападения извне (например, тибетского), требовала концентрации военных сил, а также дружелюбия уйгуров. На другом конце оси Янцзы в нижнем течении приносила обильные урожаи и доходы, от которых зависело существование режима. Таким образом, выживание Тан непосредственно зависело от контроля над этой важной осью. Поэтому сепаратистские настроения здесь безжалостно подавляли силой оружия, а продуманно расположенные на берегах каналов гарнизоны удерживали северо-восточных царей-губернаторов на приличном расстоянии.

Для всего этого требовались надежные войска и доходы. Чтобы помешать созданию собственных феодальных княжеств военными губернаторами, Тан пыталась заменять их гражданскими администраторами или наблюдать и по возможности контролировать их через дворцовых евнухов. Гражданские администраторы имели не слишком большой успех. Один книжник-бюрократ, с головой погруженный в тактику конфуцианских Вёсен и Осеней, решил воскресить древний обычай и запрячь волов в боевые колесницы для устрашения закаленных в боях всадников Ань Лушаня; с тем же успехом можно было вывести триремы против дредноутов. В 821 г. другой гражданский губернатор привел в оцепенение весь северный Хэбэй: он прибыл в паланкине, осквернил гробницу Ань Лушаня, прикарманил военную казну и позволил своей свите высмеивать одетых в штаны солдат, называя их неграмотными мятежниками. «Он не понимал обычаев страны, – говорит официальная история Тан, – и в конце концов люди Ци [такое название носило это «царство»] больше не могли сдерживать свой гнев. Они сообща возмутились и бросили [губернатора] Чжан Хунцзина в тюрьму»[501].

Но в целом политика восстановления гражданского управления была небезуспешной, особенно на фоне серьезной военной угрозы. В третьем, и последнем, наступлении Тан против повстанцев волевой Сянь-цзун (пр. 805–820), совершив ряд набегов в провинциях Сычуань, Чжэцзян, Хэбэй и Шаньдун, ближе всего подошел к восстановлению центральной власти. В результате к 820 г. власть во всех провинциях, кроме трех северо-восточных, получили губернаторы, прямо назначенные или действующие с одобрения Чанъаня. Однако успех Сянь-цзуна был непрочным. Губернаторы могли изменить своему слову или, как в случае с бестактным Чжан Хунцзином, их могли сместить собственные подчиненные. Несмотря на доблестные попытки восстановить централизацию, усилия Сянь-цзуна в конечном итоге лишь приостановили децентрализацию.

Однако, с точки зрения конфуцианцев, даже это было омрачено тем, что император для достижения своих целей прибегал к поддержке евнухов. Евнухи были незаменимыми наперсниками, послами и осведомителями императора. Они хранили верность только своему повелителю, и через них он мог лично проводить политику, против которой возражали его советники-министры. Дворцовая гвардия под руководством евнухов защищала Тан в темные дни изгнания в 756 и 763 гг. и составляла костяк личной армии императора. Впоследствии евнухов-наблюдателей отправляли шпионить за военными губернаторами, сдерживать их и по возможности занимать их место в качестве военачальников. Одни евнухи были образованными, другие имели способности к военному делу, и всем им без исключения молва приписывала талант плести интриги. Но для возвысившегося через экзамен бюрократа и для привычного к государственной службе аристократа евнухи оставались презренными выскочками и хнычущими паразитами. Поскольку большинство из них были невольниками, захваченными во время облав в глухих районах Фуцзяни и Гуанси, для пуриста-конфуцианца, такого как Хань Юй, они были еще одним «варварским» элементом, не менее коварным, чем неуправляемые уйгуры и возмутительно богатые персы.

Соперничество в рядах администрации было не менее острым, чем на просторах империи, – между гражданскими лицами и военными, аристократами и бюрократами, дворцом и двором, буддистами и конфуцианцами. Пожалуй, самым известным произведением Хань Юя стала его обличительная речь 819 г. против буддизма и даосизма. Тогда речь запретили, но в 843 г. У-цзун (пр. 840–846) ввел драконовские меры против буддизма, после которых буддийская церковь так и не смогла полностью восстановиться. Паломничество японского монаха Эннина, очевидно, совпало с этим эпизодом; по его мнению, гонения против буддизма были тесно связаны с конфуцианской борьбой против некоего евнуха, покровительствовавшего буддистам. Ничто не могло сравниться с накалом соперничества между дворцовыми евнухами и всеми теми, кто по каким-либо причинам считал себя придворными по праву.

Хотя запрет вскоре сняли, жестокое преследование буддийских общин в 843–848 гг. принесло не меньше страданий, чем Культурная революция. Тысячи монастырей были закрыты, двести пятьдесят тысяч монахов и монахинь лишены духовного звания, при этом некоторые из них покалечены или убиты. Эннин изображает У-цзуна как даосского фанатика и отмечает, что от его действий пострадали не только буддисты – гонениям подвергались манихеи, несторианские христиане и зороастрийцы. Однако он признает, что императором двигали в равной мере идеологические и экономические соображения. Закрытие монастырей позволило конфисковать их постройки, вернуть в собственность государства обширные земельные угодья, перевести множество послушников и иждивенцев в ряды налогоплательщиков и работников, и самое главное, переплавить огромное количество золотых, серебряных и медных статуй, чтобы поддержать неустойчивую государственную валюту[502].

Набор и снабжение армий, содержание гарнизонов и выплаты уйгурам – или предотвращение их вторжения-исхода, когда в 840 г. Уйгурский каганат был изгнан из Монголии кыргызами, – ложились тяжким бременем на имперское казначейство. В бесконечной борьбе Поздней Тан за возвращение империи пополнение казны было и средством, и целью. В разгар восстания Ань Лушаня, когда налоговые поступления практически не доходили до Чанъаня, решили снова ввести отмененную ранее монополию на соль и железо. Монополия на железо отсылала к прецеденту времен Хань и контролировалась не слишком последовательно, но производство соли полностью взяли под государственный контроль. Был введен огромный налог на соль и учреждена специальная комиссия для сбора налога и обеспечения монополии. Поскольку районы добычи соли и руды сравнительно легко контролировались, инициатива принесла мгновенный успех. К 770-м гг. половину дохода империи обеспечивала соль. Принцип монополии распространили на другие товары, в первую очередь на алкоголь, затем на чай, который выращивали главным образом на склонах Фуцзяни и Сычуани. Чай приобрел популярность с середины VII века и в то время пользовался большим спросом у уйгуров и тибетцев. Основанная в Янчжоу на юге комиссия по монополиям, укомплектованная новым классом торговых специалистов, выросла в финансовое ведомство, способное соперничать в смысле карьерных возможностей с традиционной бюрократией. Комиссия также породила процветающий круг лицензированных оптовых торговцев и еще один круг – нелицензированных контрабандистов.

Катастрофические пробелы в регистрации домохозяйств в результате восстания Ань Лушаня плохо сказались на старой системе налогообложения, в основе которой лежала перепись населения и землевладений. В 780 г. на смену ей была введена система двойного налога, которую «в целом считают одним из главных событий в экономической истории Китая». В сущности, это просто означало, что теперь в некоторых районах налоги взимали в одно время года, а в других – в другое, но в большинстве мест сбор производили дважды в год, поздней весной и во время сбора урожая. Ничего революционного не было и в системе квот, когда центральное правительство обсуждало налоговые обязательства каждой провинции с местными властями и больше не принимало в сборе налогов никакого участия. Новизна заключалась в налоговой оценке, которую давали в соответствии с уровнем благосостояния, а не с количеством членов домохозяйства, рассчитывали частично в денежном эквиваленте (хотя собирали в основном натурой) и распределяли согласно устоявшимся в данной местности традициям. Другими словами, система признала несоответствия, которые сложились до и после восстания, и, «отказавшись от всякого притязания на уравнительность… молчаливо приняла существующее налоговое неравенство»[503].

Неравенство существовало как между отдельными районами, так и между сборщиком налогов и налогоплательщиком. Поскольку цены на зерно в начале IX века резко упали, все, кто должен был выплачивать налоги зерном в денежном эквиваленте, обнаружили, что с каждым годом их задолженность растет. Не в силах исполнить эти требования, крестьяне тайком уходили, оставляя соседей распределять между собой бремя их выплат, либо пополняли ряды наемных рабочих; и в том и в другом случае их владения поглощали крупные поместья. Между тем система давала провинциальным властям немало возможностей для злоупотреблений: они могли перераспределять сборы по своему усмотрению или просто удерживать налоги, собранные для центрального правительства. Сянь-цзун пытался решить эту проблему, заново определив границы существующих провинций и договорившись о квотах непосредственно с префектурами. Но это так и не смогло покрыть стоимость его военных авантюр, а при его преемниках любые попытки сократить численность войск вызывали мятеж.

Сопротивление стало нарастать сразу после смерти Сянь-цзуна в 820 г. Крестьянские восстания и бунты в войсках, таинственные террористические акты и крупные организованные операции контрабандистов в середине века были обычным явлением. Вооруженные контрабандисты передвигались по воде и по суше, больше всего в районе Янцзы и на юге – тех областях, от которых зависела устойчивость правительства. В 856 г. охваченный волнениями юг «почти мгновенно превратился из одного из самых стабильных регионов в один из самых взрывоопасных»[504]. Три года спустя группа разбойников из Чжэцзяна, невзирая на все попытки подавить их (в области остро не хватало войск – на северо-востоке это позволяло заранее предотвратить проявления вольнодумства), призвала на помощь другие банды, бродячих крестьян и притесняемых чиновников и вскоре собрала хорошо организованную армию из тридцати тысяч человек. Чтобы победить их, пришлось вызвать из Вьетнама закаленного в боях военачальника и прислать с севера войска, среди которых была уйгурская конница, впервые ступившая южнее Янцзы.

Вслед за тем в 860-х гг. вспыхнула череда военных мятежей, поводом для которых послужило требование дать отпор войскам Наньчжао во Вьетнаме. В 868 г. батальон, стоявший в Гуйчжоу, отказался повиноваться приказам и двинулся домой на север, в Хэнань. Мятеж снова удалось подавить только после переброски с севера значительных сил, среди которых на этот раз было множество тюрок[505]. Их командир, также тюрк, в награду получил фамилию танских государей – Ли; его сын Ли Кэюн стал главным претендентом на власть в последние дни Тан, а его внук положил начало одной из множества династий, правивших после Тан.

Великое восстание, охватившее всю страну и окончательно подорвавшее власть Тан, во многом напоминало два предыдущих восстания. Оно началось в 870-х гг. среди разбойничьих банд на западных границах Шаньдуна. Вскоре к ним присоединился человек, ставший в итоге предводителем восстания, – младший чиновник из Шаньдуна по имени Хуан Чао. Восстание распространилось на запад и угрожало Лояну, затем двинулось на юг и дошло до середины Янцзы. Бунты в имперских войсках и разногласия среди командиров сыграли на руку мятежникам; провинциальные столицы были разграблены; почти во всей центральной части Китая администрация рухнула. Крупная победа Тан в 878 г. подстрекнула Хуан Чао к одной из самых возмутительных выходок в истории. Вернувшись в Шаньдун, он повел своих людей на юг к дельте Янцзы, перешел по горам из Чжэцзяна в Фуцзянь, а затем отправился по самым непроходимым местам страны в сторону великих портовых городов Фучжоу и Гуанчжоу (Кантон) – и оба разграбил. Источники сообщают, что в Гуанчжоу было убито 120 тысяч человек – более половины населения города. В отчетах, достигших Персидского залива, говорилось об огромных убытках, которые понесли арабские, персидские и индийские купцы.

В 879 г. Хуан Чао снова повернул на север. Предвосхищая долгие переходы тайпинских повстанцев в 1851–1853 гг. и Великий поход коммунистов в 1934–1935 гг., он сделал крюк на запад через Гуйчжоу и вернулся к среднему течению Янцзы. В этих блужданиях была своя логика: как Мао Цзэдун, Хуан Чао превратил тактическое отступление в политический триумф. Правительство истолковало его движение на юг как отступление – действительно, за тридцать месяцев пути (поход Мао продолжался только тринадцать месяцев) Хуан Чао неоднократно искал средство получить помилование. Но переговоры каждый раз заканчивались ничем, и это заставляло его настойчиво повышать свои требования. После того как он снова пересек Янцзы, его целью стал Чанъань, а мишенью – придворные, евнухи и сама империя Тан. Различные недовольные стекались под его знамена, разочарованные командиры Тан не препятствовали его продвижению. Осуществив почти чудесный побег из богатой дельты Янцзы, в 880 г. измотанные долгими походами повстанцы наконец явились в Лоян. Они взяли город почти без сопротивления – так велики были царившие в империи смятение и беспорядок. Затем, проведя в непрерывных походах почти три года и пройдя за это время 4800 километров, они ворвались в долину Вэй, чтобы захватить Чанъань.

Си-цзун (пр. 873–888), как почти все последние императоры Тан, своим восшествием на престол был обязан евнухам. И, как его великий предок Сюань-цзун, теперь он в сопровождении евнухов бежал в Сычуань. В начале 881 г. Хуан Чао с триумфом вошел в город и сначала собирался демонстративно основать собственную династию. Но его войска вышли из повиновения. Не в первый раз величайший город мира был разграблен, а его дворцы сожжены. Горожане присоединились к бойне, по улицам текли реки крови. «Плач госпожи Цинь», длинное стихотворение Вэй Чжуана, который сам немало пострадал от мятежников, но позже занял видное положение в провинции Сычуань, рисует сцены разрушения, людоедства, насилия, бессмысленных жестоких убийств в духе ряда поздних картин Гойи. Стихотворение, скрытое самим поэтом, считалось утерянным до тех пор, пока четырнадцать его копий не обнаружили среди документального клада, вывезенного Марком Аурелем Стейном из Дуньхуана в начале XX века. Очевидно, оно в свое время задело за живое многих.

Последние императоры Тан: И-цзун, Си-цзун, Чжао-цзун, Чжаосюань-ди (Ай-ди) – царствовали как марионетки и гибли как пешки в военных играх своих потенциальных преемников. История последних дней Хань повторялась: императорские регалии бесцеремонно перевозили из одного места изгнания в другое, Чанъань полдюжины раз переходил из рук в руки, все больше обесцениваясь с каждым новым захватом, евнухи были перебиты. X век стал зарей очередной эпохи раздробленности.