Иностранцы находились под пристальным наблюдением. Для торговли им требовалась лицензия, и селиться они должны были отдельно. Несмотря на повальное увлечение всем иностранным, в эпоху Тан над чужеземцами по-прежнему посмеивались и нередко относились к ним с оттенком презрения. Привычка не могла заглушить опасения. Составляющие незначительную часть населения люди неханьского происхождения тем не менее пользовались огромными преимуществами. Опасность капитуляции империи перед иностранцами, обосновавшимися внутри оной, иногда казалась более серьезной, чем опасность капитуляции перед иностранцами, осаждающими ее границы, и это действительно было так. Все эти убеждения сыграли свою роль в великом бедствии середины VIII века – восстании Ань Лушаня. Непревзойденное в веках великолепие царствования Сюань-цзуна ожидал скорый конец, после которого империя погрузилась в затяжной упадок. Виной тому было одно из величайших потрясений в истории Китая.

О восстании Ань Лушаня много писали, и все же многое пока остается необъясненным. Возможно, в длительное царствование Сюань-цзуна кризис нарастал постепенно – различные группы правящей знати (успешно сдавшие экзамены, семьи, присвоившие себе монополии на определенные должности, аристократы-землевладельцы и недовольные местные помещики) боролись за министерские должности, одновременно стремясь защитить собственные мелкие интересы. Вместе с тем восстание можно рассматривать как подтверждение того, что стареющий император потерял интерес к управлению государством и поддался причудливым заблуждениям и романтическим фантазиям, сохранив при этом заоблачные притязания. Специалисты по экономической истории ссылаются на совокупность множества причин; официальные истории, как обычно, рассказывают о недоказуемых стихийных бедствиях. Но поскольку восстание было, по сути, фракционным и военным, не имея признаков крестьянского восстания или динамики мессианского движения, его непосредственные причины следует искать в мятежных армиях северо-востока и в беспокойном уме их командира, грозного Ань Лушаня.

Ань Лушань был военачальником танской армии, по происхождению наполовину согдийцем, наполовину тюрком, и занял видное положение в 740-х гг… В конце 730-х гг. при дворе возвысился Ли Линьфу, аристократ с властными манерами и отличными организационными способностями. Пока верный философии у-вэй император изучал тонкости даосизма[490] и буддийской мистики, Ли Линьфу вел себя как настоящий диктатор. Обратив свой острый ум к военным делам, он решил еще больше усилить пограничные гарнизоны. На границах были сосредоточены около 85 % армии империи, насчитывавшей на тот момент почти шестьсот тысяч солдат. Оглушительные победы над тибетцами в Цинхае и Памире, а также над киданями в Маньчжурии, казалось, оправдывали огромные расходы, которых требовало содержание этой практически профессиональной организации. Но чтобы избавиться от конкуренции тех, кто «был генералом, стал канцлером», Ли Линьфу начал заменять высшее армейское командование военачальниками неханьского происхождения. По его словам, они лучше дрались и не разбирались в придворных интригах, а значит, не представляли угрозы для правительства. Самым заметным среди них был Ань Лушань, грубоватый солдат, который говорил на нескольких неханьских языках, но совсем не знал китайской грамоты и поэтому теоретически не имел права на гражданский пост.

К 750 г. все, кроме одной, главные командные должности оказались в руках иностранцев. Большинство из них были тюрками или частично тюрками (хотя в 751 г., когда арабы одержали победу на реке Талас, войсками Тан командовал корейский генерал). И, наоборот, на другом конце империи, на границах Кореи и Маньчжурии согдиец Ань Лушань занял самый высокий пост военного губернатора Пинлу. Кроме Пинлу (в провинции Ляонин) он с 745 г. командовал соседним военным округом Фаньян (северная провинция Хэбэй) и с 781 г. – округом Хэдун (северная провинция Шаньси). В 752 г. один из родственников Ань Лушаня получил командование над двумя следующими приграничными зонами. Таким образом, «вся северная граница от Ордоса до Маньчжурии оказалась под контролем семьи Ань»[491].

Несмотря на периодические военные неудачи, Ань Лушань, похоже, пользовался большой популярностью среди солдат. Благодаря северо-восточному ответвлению Великого канала они были лучше обеспечены, чем их товарищи на западе, и, возможно, даже способствовали некоторому повышению уровня жизни на заброшенном северо-востоке. Кроме того, Ань Лушаня связывали исключительно тесные отношения с Чанъанем. Надменные манеры Ли Линьфу настораживали, но Ань Лушань проявлял осмотрительность и старался не настраивать его против себя, одновременно завоевывая расположение императора как простой и верный солдат. Классические истории обвиняют его в двуличии. Все придворные лицемерили, но Ань Лушань, притворяясь деревенщиной, вероятно, действовал сообразно новой, довольно игривой обстановке при дворе.

В 745 г. шестидесятилетний Сюань-цзун отвлекся от созерцания даосских неизъяснимых истин и обратил свой взор на фарфоровое совершенство и изысканно округлые формы той, чья красота могла соперничать лишь с ее жизнерадостностью. Это была знаменитая Ян-гуйфэй. Император мгновенно потерял голову. Раньше она была наложницей одного из его сыновей, а значит, была, вероятно, как минимум вдвое моложе его. Благодаря своему влиянию на императора она вскоре захватила власть при дворе. Под покровительством Ян Гуйфэй ее дальний родственник Ян Гочжун стал главным соперником Ли Линьфу, а после смерти последнего в 752 г. – его преемником на посту министра. Семья Ян теперь стала всесильной.

Поначалу Ань Лушань старался расположить их к себе. Хотя записи за этот период в большинстве своем погибли во время дальнейших беспорядков, а изображение Ань Лушаня в официальных историях выглядит весьма подозрительно, он, судя по всему, купался в императорских милостях. Источники сообщают, что Ян Гуйфэй усыновила его; чтобы отметить это, была проведена шуточная церемония, во время которой пятидесятилетнего грузного военачальника, одетого в детскую одежду, искупали в ванне. Это может показаться нелепым, если бы не тот факт, что император пошел еще дальше и назначил Ань Луншаня гуном, а затем ваном – этот титул ранее не давали никому, кроме потомков императора. Если бы Сюань-цзун к тому времени уже не был отцом пятидесяти девяти сыновей, можно было бы заподозрить, что Ань Лушаня готовят к престолонаследию. Земельные пожалования, должности и льготы сыпались на него как из рога изобилия. В 754 г., несмотря на неграмотность, его чуть не сделали первым министром. Однако вместо этого ему дали еще одну должность, назначив главным проверяющим императорских конюшен и конных заводов в Ганьсу. Теперь Ань Лушань имел в своем распоряжении не только самый большой в империи фонд рабочей силы, но и контролировал жизненно важное поголовье кавалерийских строевых лошадей.

Источники намекают на кровосмесительную связь между генералом и его приемной матерью, прелестной Ян Гуйфэй, но, скорее всего, это не более чем очередная попытка очернить его память. Однако между военачальником и другим членом семьи Ян – главным министром Ян Гочжуном – отношения стремительно ухудшались. Каждый видел в другом единственную серьезную угрозу своему превосходству и интриговал против него. Когда в 754 г. Ань Лушань вернулся в свою ставку в Хэбэе, Ян Гочжун уничтожил всех ставленников генерала при дворе, разогнал его потенциальных сторонников и распустил слухи о восстании. Ань Лушань, опасаясь за свою безопасность, отправился на восток на лодке и по дороге ни разу не сходил на берег.

И все же причина его внезапного превращения из дворцового любимчика в жаждущего мести изгоя остается необъяснимой. Его действия в 755 г. можно истолковать либо как тщательную подготовку к восстанию, либо как отчаянную реакцию на все более зловещие сообщения из Чанъаня. Шпионы из столицы, отправленные для наведения о нем справок, были задержаны или подкуплены, повеления явиться ко двору он отклонял или игнорировал. Когда в конце 755 г. он отказался даже поклониться императорскому посланнику, это было равносильно объявлению войны. В подобных обстоятельствах ханьский военачальник, воспитанный в конфуцианском духе, ответил бы на вызов и встретил последствия или воспользовался привилегией самоубийства. Сын согдийца Ань Лушань не сделал ни того ни другого. Утверждая, что ему приказано избавить империю от далеко не популярного Ян Гочжуна, он во главе своей грозной армии двинулся вперед.

Лоян пал перед мятежниками еще до того, как закончился 755 год. Спешно вызванные армии потерпели поражение, а новобранцы оказались не в силах справиться с ветеранами-цзяньэр и маньчжурскими (в основном киданьскими) союзниками Ань Лушаня. Но Чанъань и долина Вэйхэ под защитой гор остались под контролем императора. Для их защиты были вызваны пограничные армии из Ганьсу, Синьцзяна и Сычуани. Тюрки, тибетцы, арабы и прочие воспользовались этим отступлением, чтобы захватить все западные приобретения империи. Еще более зловещий вид имел ввод на основную территорию Китая пограничных армий под командованием неханьских командиров, а также одновременное назначение военных губернаторов и ответственных за оборону в центральных провинциях. Вызов, который Ань Лушань бросил власти центрального правительства, обнаружил слабость династии, обрек ее на поиски поддержки у не менее опасных, чем повстанцы, воинских контингентов и ускорил переход власти из столицы в провинции.

756 год принес Ань Лушаню первые неудачи. Силы лоялистов в его тылу почти отвоевали Хэбэй, другие решительно преградили ему путь на юг к Янцзы. В ответ генерал объявил об основании собственной империи. Она получила имя Великая Янь – так с давних времен называли северо-восток, где повстанцы пользовались самой широкой поддержкой. В середине 756 г. император и Ян Гочжун, выведенные из себя этой дерзостью, заставили своих военачальников начать массовую контратаку. Но их силы заманили в ловушку и разгромили. Поражение оставило столицу беззащитной. Когда Ань Лушань двинулся вперед, чтобы взять главный приз, все, кто мог, бежали из великого города.

Поэт Ду Фу вместе с наследником, будущим Су-цзуном, бежал на север. Если Ли Бо называют Байроном, то Ду Фу был Робертом Бёрнсом, во всяком случае, он тоже многое мог рассказать о жизненных разочарованиях. «Невольно попав в жернова истории», он наблюдал за ее влиянием на обычного человека и глубже, чем любой современный ему писатель, смог проникнуть в суть сокровенной трагедии жизни. Способность к сопереживанию и смелое использование языка и композиционных приемов принесли ему мало славы при жизни, но позднее были вознесены на пьедестал как квинтэссенция гуманного позднего конфуцианства. Как и Бёрнс, Ду Фу отражал историю своего времени через обстоятельства собственной жизни. Универсализируя очевидно несущественное, оба поэта наделяли образ культурного героя социальным сознанием, что было по достоинству оценено потомками[493].

Между тем император, прекрасная Ян-гуйфэй и диктатор Ян Гочжун в сопровождении слуг и кавалерийского эскорта бежали в сторону Сычуани. Там была родина семьи Ян; горная тропа через Циньлин, наследница «дороги для каменных коров», должна была задержать преследователей. Приготовления для приема императорской свиты в Чэнду уже были сделаны. Через две недели в месте под названием Мавэй они столкнулись с отрядом тибетских посланников. Тибетцы попросили еды, но то, как Ян Гочжун вел себя с ними, вызвало подозрения у императорского эскорта. Обвиненный в предательстве, Ян Гочжун был избит, а затем убит на месте вместе с членами его семьи.

Император не пострадал во время этих беспорядков, не тронули и Ян-гуйфэй. Но после этого, очевидно для того, чтобы искоренить всех ненавистных Ян, войска потребовали, чтобы император казнил и ее. Рассказывают, что император, не имея сил защитить свою возлюбленную, согласился. Сама Ян-гуйфэй попросила только, чтобы ее не казнили, а задушили шелковым шнурком, что и было исполнено доверенным евнухом императора. Так Ян-гуйфэй перешла в мир духов, не утратив своей красоты, чтобы в конце концов воссоединиться в бесчисленных стихах, пьесах, картинах, песнях и романах с императором, который ее так любил. Романтика переступает границы истории. Нет нужды спрашивать, почему она должна была умереть или почему император, каким бы старым и бессильным он ни был, не смог пройти главное испытание героя – не умер вместе с ней и даже не пытался защитить ее. Потеря преданной ему возлюбленной стала для императора трагедией. С разбитым сердцем великий Сюань-цзун продолжал свой путь в Чэнду, к изгнанию и неизбежному отречению. Он прожил еще пять лет, пережив Ань Лушаня и став свидетелем реставрации Тан. Но ни то ни другое, как гласят хроники, не вызвало у него ни малейшего интереса.