В стихотворении «Песня о Лунси» (Лунси назывался отдаленный форпост в западной Ганьсу) живший в IX веке поэт Чэнь Тао показывает, какой ценой было куплено расширение империи, противопоставляя суровое забвение пограничных районов теплым воспоминаниям о родине. Поэзия, как и официальные возражения чиновников, могла выражать протест, и поскольку поэты воспитывались в конфуцианской системе образования, они нередко критиковали в своих произведениях сумасбродные военные авантюры.

Ни при одной династии не было столько известных поэтов, как при Тан. От эпохи Тан до нас дошло около пятидесяти тысяч стихотворений и имена более 1400 известных поэтов. Как минимум двое из них – Ли Бо (701–762) и Ду Фу (712–770) считаются, каждый по-своему, непревзойденными мастерами. Творчество Ли Бо, «Моцарта слова» и «китайского Байрона», отличалось большей разносторонностью[480]. Вероятно, в 751 г., когда армии Тан были побеждены с одной стороны царством Наньчжао в Юньнани, а с другой – объединенными силами арабов и тибетцев на реке Талас в Фергане, он написал плач под названием «Бой к югу от Великой стены». В нем старый участник военной кампании рассказывает, как они с товарищами пересекли Тяньшань и поили лошадей в «Парфянских морях», как они сражались на северной границе в прошлом году, а в этом году воевали в Синьцзяне[481]. Врагу, как всегда, нечего терять, «сражениям и маршам нет конца», мечи звенят, лошади, потерявшие всадников, «жалобно ржут», люди гибнут, хищные птицы клюют их внутренности и разносят останки по иссохшим деревьям.

Поэзия способна раскрыть настроения и события, ускользнувшие от неповоротливых официальных историй. Но она не так легко распространяется. Помимо трудностей перевода и проблем, связанных с передачей рифмы, тонального ритма и игры слов, китайская поэзия требует от читателя гораздо больше, чем поэзия любой другой культуры. Поэты писали друг для друга, а не для неопределенной широкой публики, отделенной от них пространством и временем. Сочинение было важнейшей частью учебного плана конфуцианцев, и особенно экзамена на степень цзиньши, поэтому все образованные люди, стремившиеся к высокой должности, были поэтами и могли оценить виртуозное владение словом. Стихосложение было «приятным искусством для личного и общественного пользования», хорошо знакомым просвещенной, разборчивой и умеющей воспринимать аллюзии знати. Более того, особенность китайской поэзии заключалась в передаче не только образов, которые вполне могли сохраниться даже при самом грубом переводе, но и состояния поэта, тонкой смены его настроений. По словам Стивена Оуэна, «научиться быть хорошим читателем китайской поэзии – такое же высокое искусство, как быть хорошим поэтом» (изречение, вполне применимое к китайской истории и изучающему ее историку)[484].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Сюань-цзун, на чье сорокапятилетнее царствование (712–757) пришелся величайший расцвет поэзии Тан, тоже был известным поэтом. Вдобавок он был музыкантом, актером и знатоком множества других искусств. Среди талантов, пользовавшихся его щедрым покровительством, был и поэт Ли Бо. «Высокая Тан» – так называли период царствования Сюань-цзуна – стала настоящим золотым веком, художественный и космополитический блеск которого уравновешивался относительным покоем на просторах обширной империи. Тон задавал Сюань-цзун. Но поэзия была обязана ему и в другом смысле. Примечательным образом его царствование и особенно его развязка подарили китайской культуре, пожалуй, один из самых ярких трагических сюжетов.

Сначала все шло хорошо. В первые десять лет новая власть могла поспорить с утопическими ранними годами Тай-цзуна, следующие три десятилетия она продолжала соответствовать самым благоприятным ожиданиям. Образованный и располагающий к себе двадцатисемилетний Сюань-цзун взошел на престол в 712 г. после беспорядочного эпизодического правления Чжун-цзуна и Жуй-цзуна (сыновей Гао-цзуна и У Цзэтянь) при кровопролитии, к счастью, довольно скромном по стандартам того времени. Более-менее компетентных министров У Цзэтянь, многие из которых лишились должностей в промежуточный период, снова призвали на службу. Самый влиятельный из них, Яо Чун, фактически продиктовал условия, при которых согласен был приступить к работе – это была программа из десяти пунктов, перечислявшая все самое дорогое сердцу конфуцианского чиновника, которая должна была надежно удерживать императора в состоянии у-вэй. Согласно этой программе, больше не должно было быть никакого внутреннего террора, военных приключений, юридического иммунитета для императорских фаворитов, вмешательства в политику со стороны жен императора и их родственников, а также евнухов, принцев крови в центральном правительстве, пожертвований последователям буддизма и даосизма и, конечно, мести министрам, высказывающим протесты и возражения.

Император согласился и до смерти Яо Чуна в 721 г. более или менее выполнял свое обещание. Административные нарушения и громоздкий бюрократический аппарат, характерные для правления У Цзэтянь, были устранены, строительство монастырей запретили, около тридцати тысяч буддийских монахов лишили духовного сана как уклоняющихся от налогов; придворных, жен и евнухов не подпускали к политике; на границе император усиливал гарнизоны, которые основала У Цзэтянь. Эти гарнизоны, расположенные в девяти областях под руководством постоянных военных губернаторов, назначенных из центра, укомплектованные в основном цзянь-эр (буквально «крепкие ребята» – солдаты на постоянной службе, в основном неханьцы), приобрели черты профессиональной армии. Между тем в отношении своих неугомонных соседей император проводил в целом примирительную политику, чему во многом способствовала смерть Капаган-кагана в 716 г. и смута в Восточнотюркском каганате.

Однако приток средств в казну не восстановился. Наоборот, расходы возросли, а фальшивомонетчики беззастенчиво пользовались положением. Следуя У Цзэтянь, Сюань-цзун завел привычку регулярно переезжать из Чанъаня в Лоян и обратно. До 736 г. он перебирался в новую столицу десять раз, в среднем примерно раз в два года. Финансовые и трудовые затраты на поддержание двух столиц и переезды всего двора и правительства между ними были колоссальными, но, согласно некоторым мнениям, это поведение диктовалось экономическими соображениями. Очевидно, созданная при суйском Ян-ди система каналов была недостаточно эффективной, чтобы долгое время обеспечивать одну столицу. Двор должен был переезжать, поскольку принятое при дворе демонстративное избыточное потребление быстро истощало запасы продовольствия и предметов роскоши в окрестностях. Между двумя столицами была протоптана трехсоткилометровая тропа нищеты, и когда император куда-то выезжал, например в Шаньдун в 725 г., чтобы совершить ритуальное жертвоприношение на горе Тайшань, его огромная свита прокатывалась по стране, словно стая саранчи.

Дефицит доходов можно было устранить, фактически обложив налогом все подлежащие налогообложению хозяйства. Для этого нужно было перерегистрировать те семьи, которые переехали на другое место, продали землю, были освобождены от уплаты или иным образом исчезли из списков, и одновременно с этим принять меры для дальнейшего предотвращения подобных действий. С этой целью были введены поощрения для перерегистрировавшихся (например, шестилетняя отсрочка выплат в обмен на скромный авансовый платеж), а также штрафы за уклонение от регистрации. Согласно проведенным проверкам по состоянию на 726 г., количество зарегистрированных домохозяйств возросло до семи миллионов и продолжало расти, достигнув восьми с половиной миллионов в 742 г. Учитывая, что к одному домохозяйству стандартно приписывали пять человек, можно заключить, что общая численность населения составляла сорок два с половиной миллиона человек, но, несомненно, многие подданные остались незарегистрированными. Налоговые поступления возросли, казна пополнилась, и Сюань-цзун смог отказаться от первоначальной экономии и начать масштабную программу укрепления границ за счет киданей, тибетцев и зарождающегося царства Наньчжао в провинции Юньнань.

Однако реформы вызывали много вопросов. Недовольство выражали не столько те, кого заново внесли в реестры (судя по всему, они от этого только выиграли), сколько местные заинтересованные лица, которые использовали прежнюю ситуацию, чтобы облагать незарегистрированных подданных налогами в собственную пользу, выкупать их имущество или иным образом лишать их угодий и плодов их труда. Это позволяло накапливать значительные земельные владения, и, естественно, главными держателями недвижимости были те самые должностные лица, которые должны были обеспечить регистрацию. Когда около 740 г. условия регистрации смягчили и ввели новую политику, установившую налоговые квоты для каждой префектуры, а не для каждого домохозяйства, недобрые старые времена вернулись. Крупные поместья положили конец системе «равных полей» – наследию Северной Вэй, при которой каждое домохозяйство имело право на пожизненную аренду фиксированного участка земли. Система уже давно страдала от злоупотреблений. В частности, нередко нарушалось условие о передаче по наследству плантаций тутовых деревьев (без этого деревья, на которых кормились шелкопряды, вряд ли стоило сажать). Все больше полей и шелковичных плантаций прикрепляли к крупным имениям, таким образом уменьшая фонд доступных для перераспределения земель. Данные из Дуньхуана показывают, что участки «равных полей» значительно сократились; в области с ограниченным сельскохозяйственным потенциалом они, возможно, никогда не были достаточно большими, чтобы поддерживать многочисленные домохозяйства. По сути, система рушилась, и государство уходило от прямого распределения земли так же, как от прямого взимания налогов.

Меньше вопросов вызывало решение транспортной проблемы. Ею занялись в 730-х гг., дополнив существующую систему новыми каналами и проведя крайне необходимое техническое обслуживание старых каналов. Поскольку навигация зависела от подъема и спада уровня воды в промежуточных реках, караваны барж, везущие налоговое зерно с Янцзы, могли добираться до Хуанхэ целый год. Долгие стоянки на пути следования и сопутствующие хищения, порча зерна и текущие расходы приводили к тому, что к месту назначения баржи иногда прибывали пустыми. Чтобы исправить положение, была опробована система посменной работы с более короткими речными переходами между промежуточными точками хранения запасов. Была проведена реорганизация зернохранилищ и введено подрядное управление баржами. Эти и другие меры произвели желаемый эффект. Приток продовольствия в Чанъань существенно возрос: «Реформа оказалась настолько успешной, что не было необходимости разворачивать ее в полную силу»[485].

Таким образом, в 736 г. двор перестал переезжать с места на место и обосновался в Чанъане. Город стал бесспорной столицей империи Тан. Грандиозный архитектурный план, разработанный при суйском Вэнь-ди, обещал сделать его самым большим городом в мире. Теперь, когда его население выросло до двух миллионов человек, Чанъань стал самым густонаселенным городом в мире. Но самой удивительной его особенностью был космополитизм. В портовых городах, таких как Гуанчжоу на юге и Янчжоу в дельте Янцзы, тоже существовали крупные общины торговцев и моряков из Аравии, Персии, Индии и Юго-Восточной Азии. Но ничто не могло сравниться с огромными рынками и дворцовыми церемониями в Чанъане. В город непрерывно вливался поток иностранцев. Купцы и данники, беглецы и дипломаты, заложники и пленники, миссионеры и чудотворцы, артисты и искатели удовольствий прибывали к городским воротам со всех концов Азии. Шкурки соболей и горностаев из Сибири продавались рядом с гвоздикой и мускатным орехом из восточной Индонезии, перец и павлиньи перья из Индии соседствовали с ладаном и миррой из Хадрамаута, кораллами и стеклянной посудой с берегов Средиземного моря.

В то время в моду вошло литературное развлечение наподобие салонной игры в слова: оно заключалось в составлении списков, предпочтительно остроумных, на самые разные темы, например «двусмысленности», «то, что вызывает раздражение», «оплошности поведения в обществе» и т. д. Среди таких списков были «аномалии», или «явственные противоречия» (их сочинение приписывают танскому поэту Ли Шанъиню). В списке противоречий были как очевидные примеры («неграмотный учитель»), так и не столь однозначные («дедушка, посещающий куртизанок»). Весьма красноречивый пример – «непьющий чела» (чела – прислужник и ученик буддийского монаха) – позволяет заключить, что пьянство и буддизм нередко шли рука об руку. Но первое место в списке занимает «бедный перс» – самый убедительный пример явного противоречия для Китая в начале IX века[486]. Чанъаньские персы и их согдийские коллеги никогда не были бедными. Они рассчитывались наличными. Сухопутная торговля с тюрками, тибетцами и арабами процветала: персы финансировали ее, а согдийцы ею управляли. На рынках персидские серебряные монеты однозначно предпочитали нередко обесцененным медным деньгам – это был доллар своего времени.

Среди интересов танских ценителей прекрасного на втором месте после поэзии и связанных с ней каллиграфии и живописи стояли предметы иностранного происхождения. В списке на тему «экзотика», если бы такой существовал, вероятно, первое место занимали бы лошади, а затем иностранные ереси. Говорят, что Тай-цзун был лучшим наездником своего поколения, а Сюань-цзун в молодости был отличным охотником. Учитывая, что предки дома Ли и других северных аристократических семей не так давно вышли из степи, неудивительно, что они сохранили страсть к чистокровным лошадям, стрельбе из лука и соколиной охоте. Ежегодно с императорских конных заводов присылали для военной и церемониальной службы десятки тысяч строевых лошадей (когда удаленные от центра конюшни попадали в руки врагов, лошадей приходилось покупать по завышенным ценам у тюрок). Игра в поло, еще одно заимствование из Персии, обрела большую популярность при дворе, заинтересовала художников и стимулировала торговлю низкорослыми лошадьми. Однако всеобщими любимцами по-прежнему оставались знаменитые кони Ферганы и Центральной Азии. Они отличались исключительной красотой и быстротой бега, кроме того, причудливо одетые конюхи обучали их занимательным трюкам. Лошади изящно гарцевали, словно соблазнительные танцовщицы Центральной Азии, которые «порхали в платье из прозрачной ткани» и очаровывали поэта Ли Бо смехом, «подобным дыханию весны». Под конец выступления эти скакуны могли даже согласиться на угощение: обнюхав кубок вина изящными ноздрями, они без посторонней помощи осторожно поднимали его зубами и выпивали залпом.

Поток новинок из Согдианы, Персии и других дальних стран не прекращался. Блюда и ткани, фасоны одежды и макияж, песни и танцы – во всем проявлялось общее увлечение экзотикой. По императорским зверинцам бродили причудливые животные. На базарах никого не удивляли длинноносые купцы с густыми рыжими бородами. Китайцы с интересом пробовали незнакомые ароматы и прислушивались к жалобным звукам чужеземных инструментов, особенно лютни из Кучара. Но самое пестрое многообразие царило в области вероисповедания. Одновременно с исламом в Китае появилось христианство несторианского толка, манихейство, зороастризм (маздаизм) и даже иудаизм. Приход новых религий был отмечен стелами; последователям каждого вероучения император определил собственные места для богослужений. Были известны случаи перехода из одной веры в другую. Несторианство в Китае еще процветало, когда францисканцы и доминиканцы привезли в XIV веке католичество. Уйгуры в Монголии, пережив период увлечения буддизмом, в основной массе приняли манихейство, а после переселения в Синьцзян обратились в ислам[487], таким образом завершив доктринальную одиссею, которая могла соперничать размахом с их географическими похождениями.

Не были забыты и контакты с Индией. Монахи и торговцы путешествовали туда и обратно, принося новые тексты, порядки и метафизические и научные задачи. Тантрический буддизм и эзотерические доктрины, из которых развился чань-буддизм (или дзэн-буддизм), нашли немало сторонников в правление Тан[488]. Большой научный интерес вызвали индийская математика и аюрведическая медицина, а пришедшая из Индии игра в шахматы имела такой успех, что ее включили в учебную программу академии Ханьлинь. Китайские художники с удовольствием изображали индуистских божеств, причем делали это в изначально гибридном стиле. Ярчайший пример межкультурного обмена приводит Эдвард Шефер, великий ценитель ценителей прекрасного эпохи Тан: китайский живописец изобразил юную певичку в образе индуистской богини в сцене, иллюстрирующей буддийскую притчу[489].