Правительнице, столь озабоченной поддержанием своего положения, отношения с данниками и военные походы могли казаться досадной лишней помехой. И все же У Цзэтянь осознавала значение этих вопросов для ее легитимности и не пренебрегала ими. В самом деле, то, что она полвека правила Китайской империей в ее наиболее обширном и вместе с тем уязвимом состоянии, можно считать одним из самых значительных забытых достижений императрицы. Возникшую ранее империю ханьского У-ди за пару десятилетий поглотила пустыня, но империя, которую построил танский Тай-цзун, процветала, не в последнюю очередь благодаря императрице, более ста лет, открыв новые перспективы для Срединного царства и для сателлитов-данников и одновременно обозначив ориентир, по которому измеряли свой успех следующие китайские империи, а затем и республики.

Сыновьям (и Дочерям) Неба вполне хватало Небесного мандата, чтобы обосновать свое нравственное право управлять делами Поднебесной. Отношения и условия существования империи были хорошо известны, ее структуру понимали как концентрическую схему, в которой ближние круги подчинения постепенно сменялись отдаленными кругами зависимости. Словно контуры на карте, они расходились от стоявшего в центре императора и жестко контролируемых внутренних рангов дворца и двора, от столицы и ее окрестностей к провинциям, приграничным военным округам, вассальным вождям и племенам за пределами империи и дальше до самых отдаленных горизонтов, откуда присылали дань.

Однако методика и средства обеспечения этой честолюбивой схемы оставляли желать лучшего. Конфуцианская доктрина, сформулированная в условиях эпохи Сражающихся царств и отчасти под их влиянием, непреклонно заявляла, что военные вопросы должны находиться под гражданским контролем. Эта особенность в числе прочих отличала культуру Китая от культуры его кочевых соседей. Экспансивную и нередко откровенно агрессивную Китайскую империю лишь в немногие моменты истории можно охарактеризовать как милитаристскую державу. Военные вопросы традиционно находились в ведении бюрократии, но ни при каких обстоятельствах бюрократические вопросы не могли находиться в ведении военачальников. В теории регулярная армия была проклятьем, профессиональные солдаты – паразитами. Армию, будь то призывники или территориальные ополченцы фубин, должны были составлять земледельцы на лошадях и крестьяне с арбалетами; военачальники должны были быть (и, как правило, были) бюрократами в военной форме. Их назначали для проведения одной кампании, после чего, если им не давали нового военного поручения, они возвращались к гражданской службе. Военные успехи открывали быстрый путь к высоким должностям – и для подобных выскочек существовала презрительная кличка чу цзян жу сян – «был генералом, стал канцлером»[469].

Военные маневры в идеале проводили в «мертвый сезон», свободный от сельскохозяйственных работ, кампании продолжались не больше нескольких месяцев, а военные походы строили по схеме «туда и обратно» с четко определенными целями, оставляя минимум возможностей для самостоятельных действий командиров на местах. Согласно «Сунь-цзы» («Искусство войны», классический текст о военном деле, созданный, вероятно, в V веке до н. э.), армия служила своеобразным «инструментом обмана». Присутствие хорошо обученной армии должно принуждать противника к нужным действиям или удерживать от ненужных, но от фактического использования армии следует воздерживаться. Гораздо лучше вовлечь других в многопартийный союз и заставить их участвовать в боевых действиях (так появилось известное выражение, такое же древнее, как история Китая: «Используя варваров, сдерживать варваров»). Если война, будучи заведомо непредсказуемым делом, считалась самым крайним средством достижения цели, то сражение следовало начинать только в том случае, если гарантирована победа. Таким образом, если война представляет собой провал дипломатии, то вывод войск на боевые позиции представляет собой провал стратегии, а сражение – провал тактики.

Дело было не в «конфуцианской пассивности» и не в том, что оседлый аграрный образ жизни плохо сочетался с военной удалью (хотя у народов степей часто складывалось именно такое впечатление). В молодости будущий танский Тай-цзун был образцовым принцем-воином, а позднее, в военных экспедициях против Когурё, одним из немногих императоров, который лично вел войска в бой. В армии поддерживали строгую дисциплину, и когда возникала необходимость решительных действий, на поле выходили огромные силы империи, причинявшие противнику колоссальный ущерб. Учитывая, что Небесный мандат по своей природе распространялся на всю Поднебесную, любые народы, нарушающие или не соблюдающие своих обязательств перед императором, считались злодеями, которых следовало наказать и принудить к подчинению. В этом смысле война была мерой исправления, логическим продолжением уголовного кодекса, распространявшегося на всех – от непокорного подданного (и его якобы сопричастной семьи) до всех тех, кто осмеливался бросить вызов правителю, назначенному Небесами, независимо от того, были это «разбойники» (мятежники) внутри страны или «варвары» (чужаки) за ее пределами.

В древние времена традиционная стратегия кнута и пряника вполне помогала справляться с ди, жунами, манями и прочими коренными народами. Точно так же компромиссные договоренности (дань в обмен на торговлю, мир через родство) с сюнну, сяньбэй и цянами позволили снизить угрозу со стороны кочевых и в целом неустойчивых племенных конфедераций степи. Но в VII веке империя столкнулась с более грозными противниками – тюрками, тибетцами, корейцами и киданями, обладавшими собственной самобытной культурой и политическими институтами, с оседлым или полуоседлым населением на некотором расстоянии от Срединного царства.

После семи катастрофических вторжений в Корею, предпринятых императорами Суй и танским Тай-цзуном, состоявшееся при У Цзэтянь в 668 г. завоевание Когурё выглядело как попытка спасти репутацию. Корейский придаток империи Хань наконец был восстановлен, на полуострове учреждены протектораты, из трех корейских царств уцелела только Силла. Но из союзника Силла вскоре превратилась в центр сопротивления, а затем, с некоторой поддержкой Японии, в упорного противника. Как проницательно заметил один императорский чиновник, «дилемма заключалась в следующем: если [отправить в Корею] мало войск, Китаю может не хватить сил, чтобы сохранить там контроль, но если отправить много войск, необходимость их обеспечивать ляжет на Китай тяжким бременем»[470]. Корея не была голой степью, откуда противника можно просто выгнать. Удерживать в подчинении гордые и богатые царства Кореи оказалось не дешевле, чем завоевать их. Некоторые корейцы поступили на службу в императорскую армию, множество крестьян Когурё переселили к западу от реки Ялуцзян в Маньчжурию и Хэбэй. Но к 672 г. процесс китайского отступления с полуострова (по мнению корейских источников, выдворения) уже начался. Его кульминацией стала эвакуация Пхеньяна в 676 г. Корее не суждено было стать неотъемлемой частью китайской империи. В значительной степени воссоединенная царством Силла, она признала сюзеренитет Тан, но сохраняла полную автономию, пока, как и сам Китай, не была захвачена монголами в XIII веке.

Императрице У Цзэтянь пришлось утешаться кратковременной победой и чистой территориальной прибылью в виде того, что ныне является провинцией Ляонин. Протекторат Аньдун (позднее Пинлу), служивший точкой опоры империи в Маньчжурии и предъявлявший остаточные претензии на лояльность Кореи и различных маньчжурских народов, был уравновешен на крайнем юге еще одним протекторатом на территории современного Северного Вьетнама, который продолжал предъявлять не слишком настойчивые претензии на соседние государства Юго-Восточной Азии. Оба служили типичным примером военной и административной организации, характерной для обширной танской империи при У Цзэтянь[471].

Об Индии в XVIII веке говорили, что она «упала в подол Британии, пока та спала». Тай-цзун не спал – он осторожно занимал позиции в тылу у тюркских каганатов, а затем в конце 630-х гг. потряс их восточную ветвь, одновременно совершив вылазку в Монголию и несколько хорошо спланированных выпадов в сторону городов-оазисов вдоль шелковых маршрутов. Но, так или иначе, в тюркской Азии, как и в Индии Великих Моголов, созревшие сливы падали одна за другой, без особенных трудов. Тюркоязычные народы он ок будун («Десять стрел», или племен), составлявшие Западнотюркский каганат, в 640-е гг. были втянуты в братоубийственную борьбу, усугубленную, как сообщает одна их надпись, «хитростью и лживостью китайцев». «Сыновья знатных людей стали рабами китайцев, – горестно гласит надпись, – а их прекрасные дочери – служанками»[472]. Пока десятистрельные тюрки ссорились между собой, принадлежавшие им территории – богатые города-государства и лежащие между ними пастбища – были собраны воедино и присовокуплены к Небесному каганату.

Как свидетельствовал монах Сюаньцзан, возвращаясь через Синьцзян в 645 г., это был богатый урожай. Китай получил свободный доступ ко всей внутренней Азии, и так называемые Западные земли – крайне расплывчатое определение даже в лучшие времена – максимально увеличились. При Гао-цзуне и У Цзэтянь над приграничными районами были созданы новые протектораты; зависимые территории простирались по широкой дуге от Аньдуна в Маньчжурии на Желтом море через современную Внешнюю Монголию и Восточный Казахстан к пустыням Хорасана на северо-востоке Персии (Ирана). Китайской империи никогда больше не суждено было достигнуть такого размаха. На бумаге, также символизировавшей новизну и хрупкость новой империи, танский Китай был действительно «величайшей державой в Азии того времени»[473].

Но не следует полагать, что контроль над пограничными протекторатами сопоставим с контролем во внутренних провинциях и префектурах Китая. Губернаторы-военачальники теоретически командовали обширными территориями, часть которых, например за пределами Памира или Тяньшаня, находилась на расстоянии нескольких месяцев пути и оставалась недоступной большую часть года. Губернатор-военачальник отвечал за усмирение этих областей, но его роль была скорее надзорной, чем карательной, и скорее дипломатической, чем бюрократической.

Отдаленные области протектората, будь то префектуры или округа под военным командованием, называли цзими – «свободно натянутые вожжи». Подчиненные, но автономные территории цзими должны были подчиняться военным и административным уложениям империи, но в остальном они почти не отличались от тех политических образований, на смену которым пришли. Префектами и командирами цзими часто были неханьцы, как правило, бывшие правители этих регионов, обменявшие подчинение на признание; администрация и военные учреждения также были в основном неханьскими. Главы цзими должны были оказывать империи помощь в защите границы, отправлять или лично доставлять в столицу дань и отправлять туда на проживание своих сыновей, что служило гарантией их преданности. Роль дани могли исполнять собранные налоги. Особенно это касалось давно сложившихся и без труда поддающихся налоговой оценке оазисных государств Синьцзяна. Взамен префекты цзими могли передавать свою должность по наследству и получали от императорского правительства титулы, невест, финансовую и продовольственную помощь, а также подарки, стоимость которых превышала уплаченную дань.

«Свободно натянутые вожжи» доставляли мало неудобств, и меньше всего в периферийных областях, таких как северная (то есть Внешняя) Монголия, Фергана, Согдиана и транс-Памирская область, подчинение которых можно назвать лишь номинальным. Эти огромные пространства, весьма эффектно выглядевшие на карте, в действительности становились обузой. Консерваторы, в том числе Вэй Чжэн, сварливый старый советник Тай-цзуна, категорически возражали против их включения в состав империи и ничуть не удивлялись тому, что некоторые из них готовы отпасть при первой возможности. Как и в Корее, китайские метания в военных вопросах и спонтанные сборы вооруженных сил прискорбно не подходили для поддержания имперского колосса, когда ему бросали вызов другие создатели империй.

Первым из таких соперников стал Тибет. Дружеские отношения между Сонгцэн Гампо и Тай-цзуном разрушились примерно в 660 г., и камнем преткновения снова оказался народ туюйхуней из безлесной и заболоченной ничейной земли Цинхай. Неоднократный обмен посольствами и долгий спор по поводу отказа китайского посланника кланяться тибетскому царю должен был убедить Тан, что тибетцы не просто конфедерация кочевых племен. Честолюбивое царство и потенциальная империя, Тибет имел крупную армию, эффективную администрацию и письменную культуру, основанную на собственной грамматике и письменности (алфавитной, созданной на основе санскрита). Широкое распространение получила своеобразная и весьма самобытная форма буддизма (ваджраяна[474]), имелись высокоразвитые металлургические навыки, а смешанную экономику Тибета обеспечивали не только земледельцы и скотоводы, но и ремесленники с торговцами.

В 660-е гг. тибетцы неуклонно продвигались вперед, вернув себе земли туюйхуней в Цинхае и проникнув в Сычуань и Синьцзян. В конце концов, объединив силы с недовольными местными царствами и остатками Западнотюркского каганата, они перерезали южный Шелковый путь, которым возвращался монах Сюаньцзан. Затем, захватив Кучар в 670 г., они фактически положили конец китайскому присутствию на западе Синьцзяна и в Памире. Тан сохранила контроль над северным Шелковым путем от Турфана через Тяньшань и через современный Урумчи до Ферганы, где в Токмаке на Иссык-Куле была создана военная база. Кроме того, Тан пыталась организовать оборону коридора Ганьсу против тибетцев, совершив в 670 г. крупный военный поход в Цинхай. Но танские войска потерпели сокрушительное поражение, и точно так же закончилась еще одна попытка наступления в 678 г. «Боюсь, умиротворение Тибета не такое дело, чтобы покончить с ним от рассвета до заката», – пророчески заключил автор примерно в это время поданного императору доклада[475].

Два десятилетия господства Китая в Цинхае и южном Синьцзяне сменились господством так называемой первой Тибетской империи. Но У Цзэтянь отнюдь не собиралась мириться со сложившимся положением. Хотя ей пришлось закрыть четыре гарнизона (Токмак, Кучар, Кашгар и Хотан) в обращенном к Западным краям протекторате Аньси, она дождалась удобного момента и в 692 г. фактически восстановила их. Затем она их укрепила. Тридцатитысячная армия теперь находилась в Аньси на постоянной основе, аналогичным образом шло наращивание военной мощи в других пограничных протекторатах. Против устойчивой и организованной оппозиции традиционной единоразовой «карательной» экспедиции было уже недостаточно, она не могла гарантировать безопасность империи. Приграничные области должны были контролировать крупные контингенты постоянных войск. Из-за трудностей, связанных с отправкой новых партий призывников на такое расстояние от дома, в гарнизоны обычно набирали солдат для длительной службы, как ханьцев, так и неханьцев, и их отношение к военной службе становилось явно профессиональным, даже наемническим.

Императрица, по сути, поддерживала имперскую конструкцию Тай-цзуна, но эти усилия подрывали конфуцианские принципы и централизованную власть. Снабжение и финансирование пограничных гарнизонов обременяло экономику и истощало военные и финансовые ресурсы центра страны. Хуже того, в долгосрочной перспективе эти основательно военизированные протектораты и провинции доставляли не меньше беспокойства, чем народы, которые они должны были контролировать. Стремясь защитить свои расширившиеся границы от нападения извне, империя открыла себя для нападения изнутри. Даже великий Сюань-цзун не смог разрешить эту дилемму, за что в конечном итоге и поплатился.

Тем не менее Синьцзян и Фергана были благополучно возвращены в лоно империи. С переменным успехом они оставались под наблюдением Тан еще пятьдесят лет. Однако Тибет по-прежнему путал все карты: предлагая верность, он требовал взаимности, а вызывая на бой, жизнерадостно заявлял, что делает это из лояльности. К концу VII века споры о престолонаследии среди тибетской знати привели к затишью в боевых действиях. В 700 г. затишье закончилось победами Китая и мирным соглашением, разработанным в последние дни правления У Цзэтянь. Условия подкрепленного браком с китайской невестой договора 707 г. были расплывчатыми, но снова подразумевали равенство статуса, которое будущие императоры сочли неприемлемым.

Нападения и контрнападения продолжались по всей границе Тибетской и Китайской империй. Бесконечная и неопределенная, эта зона тянулась от поросших лесом обрывов над рекой Меконг в Юньнани до обледеневших гравийных склонов у верхнего течения реки Окс (Амударья) в Афганистане и верхнего течения реки Яксарт (Сырдарья) в Киргизии. Столкновения всегда проходили посередине, там, где пограничная зона приближалась к коридору Ганьсу в Цинхае и поворачивала к Чанъаню. Но на ее окраинах тибетцы действовали не менее активно, и там у них обнаружились неожиданные соперники, которые быстро стали убежденными союзниками. В Юньнани это были народы зарождающегося царства Наньчжао, чье последующее неповиновение Тан дестабилизировало весь юго-западный Китай, а также Вьетнам. В далекой Фергане тибетцы нашли себе еще более грозного нового союзника. Это был Кутейба ибн Муслим, военный правитель персидского Хорасана – с недавних пор провинции халифата Омейядов.

Ислам распространился в Средней Азии уже через несколько десятилетий после смерти пророка. Оттеснив империю Сасанидов в Персии, так же как когда-то Александр Македонский оттеснил державу Ахеменидов, арабы сначала ненадолго взяли согдийские города-государства Бухару и Самарканд (708–709). Примерно в то же время сподвижник Кутейбы ибн Муслима основал арабский плацдарм в Индии, завоевав Синд на территории современного Пакистана. Обе инициативы исходили из Багдада, столицы западного наместника халифата Омейядов.

В ответ китайцы предоставили убежище Перозу (Фирузу), сыну последнего сасанидского правителя Персии, и поощряли западнотюркские цзими оказывать сопротивление новоприбывшим. Однако великому столкновению между двумя титаническими империями, один из которых подмял под себя всю Западную, а другой – всю Восточную Азию, не суждено было состояться. Тан не смогла остановить наступление арабов, а арабы не смогли помешать продвижению Тан. Обе стороны замерли в политической пыльной буре, поднятой тюрками и тибетцами. Когда в 751 г. арабские и танские силы наконец встретились лицом к лицу на реке Талас в Фергане, дело закончилось не взрывом, а пшиком. Одержавшие победу арабские и тибетские силы не смогли развить свой успех, а побежденный Китай уже отказался от Ферганы. Единственным проигравшим оказалась всемирная история[476].

В 680-х гг. достаточно серьезную тибетскую угрозу решительно отодвинули на второй план вновь возникшие неприятности на севере. Хотя Тай-цзун изгнал Восточнотюркский каганат из Монголии в 630-х гг., в начале 680-х гг. тюрки снова объединились под властью новых энергичных вождей, отказались от статуса протектората Тан и, подобно пчелиному рою, возвращающемуся в знакомый улей, создали Второй тюркский каганат вдоль реки Орхон к западу от современного Улан-Батора во Внешней Монголии. Оттуда они пересекали пустыню Гоби и, почти не обращая внимания на гарнизоны и стены, опустошали китайские провинции Шаньси, Шэньси и Нинся. Новые восточные тюрки потребовали заключить договор о дани и торговле и вернуть переселенцев, осевших в пределах империи. Они подрывали авторитет У Цзэтянь, настаивая, что будут поддерживать отношения только с императором Тан, а не с императрицей Чжоу. Как и сюнну ранее, они имели в своем распоряжении чистокровных лошадей, представлявших большой интерес и для военной конницы империи, и для танского двора, где любили верховую езду. Словом, ими не могли пренебрегать.

Общение, в основном враждебное, но также торговое и дипломатическое, тянулось примерно четверть века. При великом Капаган-кагане (Бёгю, Мочо, пр. 695–716) новый каганат мог соперничать с любым своим предшественником, в том числе с державой шаньюя Маодуня во времена империи Хань. Тюрки требовали от имперского казначейства огромных сумм в качестве отступного. Но все их планы территориального расширения за счет основного Китая решительно пресекались, благодаря усиленным мерам защиты, как в Аньси, и постоянному давлению, которое Тюркский каганат испытывал вдоль своих границ с другой стороны.

Это давление, плохо понятное историкам, было хорошо знакомо тюркам – именно оно привело к их собственному внезапному появлению два века назад. Способность Северо-Восточной Азии к демографическим потрясениям снова заявила о себе. Словно извергаясь из этнических гейзеров где-то на границе Сибири, Маньчжурии и Монголии, целое новое поколение странствующих народов начало прокладывать себе путь в историю.

Их имена появляются в летописях в середине VII века. Чаще всего упоминаются кыргызы, уйгуры и кидани. За ними, в свою очередь, пришли чжурчжэни, монголы и маньчжуры. Подобно сюнну и сяньбэй, они опирались на поддержку родственных этнических групп, образуя смешанные народности, чью идентичность диктовала языковая принадлежность правящих кланов. Поначалу слабо дифференцированные, они обретали характерные особенности после того, как выходили на арену Китая и начинали неуклонно переписывать его историю. Их влияние вряд ли можно переоценить. В XIII веке путешественник (в частности, Марко Поло) мог искренне считать, что Срединное царство на самом деле называется «Катай» (слово возникло благодаря гегемонии киданей), что его возрождение – дело рук монгольских правителей и что «хан» (то есть каган), как в имени Хубилай-хана, – традиционный титул китайского императора. Фатимидский Египет, увиденный глазами франкского торговца пряностями, производил точно такое же путаное впечатление – за исламским настоящим и греко-римским прошлым нелегко было разглядеть наследие фараонов.

Из всех новоприбывших дальше всех от центра находился тюркоязычный народ кыргызов[477]. Они сыграли в делах Срединного царства лишь эпизодическую роль. Уйгуры, также говорившие на тюркском языке, поначалу следовали аналогичной траектории, но вскоре этот воинственный народ втянули в борьбу за господство над монгольской степью. У Цзэтянь пыталась склонить их на свою сторону в борьбе с возрожденным Восточнотюркским каганатом и положила начало длительной связи между уйгурами и Тан. Союзники-уйгуры в дальнейшем оказали немалую помощь Сюань-цзуну в его запутанных отношениях с Восточнотюркским каганатом. В 745 г., когда каганат пал, именно уйгуры заняли его место в Монголии, основав, по сути, уйгурский Третий тюркский каганат (Уйгурский каганат). Это государство еще раз оказало неоценимую помощь Тан в час величайшей нужды, но, спасая династию, уйгуры по крайней мере дважды опустошили империю. Третий каганат просуществовал почти сто лет (745–840), после чего уйгуры окончательно рассеялись; многие из них постепенно переселились на запад в Синьцзян, где и остались.

Иначе обстояло дело с киданями. Они говорили на «протомонгольском языке с тюркскими заимствованиями» и в культурном отношении принадлежали к «тюрко-монгольской» группе. Откуда они пришли и что, кроме словарного запаса, у них было общего с более поздними монголами, неясно. Но они были известны китайцам с III века, а к VII столетию обосновались на границе Маньчжурии и Монголии. В 648 г. Тай-цзун по горячим следам своего неудачного вторжения в Корею добился от них изъявления номинальной верности. Но в 695 г., когда у императрицы У Цзэтянь были связаны руки тибетцами и Капаган-каганом нового Восточнотюркского каганата, они неожиданно восстали. Для их усмирения были отправлены две имперские армии, одной из которых командовало весьма внушительное количество (двадцать восемь) военачальников, а в другой насчитывалось двести тысяч солдат. Обе армии были наголову разбиты близ того места, где сейчас стоит Пекин. Затем кидани прекратили наступление и разбили лагерь в северном Хэбэе. Это был, пожалуй, самый серьезный из множества кризисов, отметивших царствование У Цзэтянь. Тем не менее императрица, несмотря на свои годы, справилась с ним «со спокойствием и решимостью, которые заслуживают немалого восхищения»[478]. От Капагана удалось откупиться. Более того, его убедили оказать императрице помощь против киданей. Были предприняты решительные усилия по увеличению численности войск, и в 697–698 гг. кидани были наконец побеждены. Хотя они отступили, после долгих переговоров согласившись считать себя союзниками, и признали сюзеренитет императора в правление Сюань-цзуна в 714 г., это было не последнее, что о них слышали. Кидани продолжали тревожить Китай более ста лет, а в X веке стали одним из основных претендентов на власть в стране.