Хотя император не подчинялся никаким законам и не обязан был отчитываться перед какими-либо представительными органами, из этого вовсе не следовало, что его никак нельзя было ограничить. Правитель, злоупотреблявший властью, мог лишиться Небесного мандата; чтобы не дожидаться этого, он мог прислушаться к возражениям и критике своих министров. «Если это неправильно, возражай», – сказал Конфуций одному из своих учеников, желавшему поступить на государственную службу. В конфуцианской схеме вещей строгое подчинение старшим никоим образом не препятствовало конструктивному протесту. Напротив, столкнувшись с несправедливостью, «сын должен высказать возражение своему отцу, – считал Учитель, – а министр должен высказать возражение своему государю»[447].

Поскольку абсолютная власть особенно располагала к злоупотреблениям, конфуцианская традиция требовала, чтобы министры и советники проявляли бдительность и всегда высказывали свои опасения, пусть иносказательно, с многочисленными изъявлениями уважения и историческими отсылками. Это было не только их право, но и их нравственный долг. Служить императору означало удерживать его от поступков, которые могли отвратить от него подданных или иным образом поставить под угрозу осуществление Небесного мандата. Поэтому советы и подсказки императору составляли нравственную обязанность чиновников, неотъемлемую часть их должностных обязанностей. Как бы велик ни был риск – а он мог быть даже смертельным, – от тех, кто имел право возражать, ожидали, что они будут этим правом пользоваться. И если умение бесстрашно высказать упрек отличало величайших государственных деятелей, умение прислушаться к упрекам было признаком поистине великого императора.

Тридцатидвухлетнее правление Тай-цзуна положило начало одной из самых длинных династических линий китайской истории и резко расширило границы государства, но не менее важным было терпеливое отношение императора к нападкам министров. Более того, это было явным признаком незыблемой добродетели государя, благодаря которой стали возможны все его достижения. Не самым влиятельным, но, безусловно, самым настойчивым из упомянутых министров был сварливый старый придворный с непростой историей, по имени Вэй Чжэн. На двадцать лет старше императора, скупой, лишенный чувства юмора, сверхосторожный, отчасти слепой и невыносимо упрямый, Вэй Чжэн был настоящим символом конфуцианского бюрократа. В эпоху засилья наследственных привилегий он представлял торжество идеала высокой нравственности и ума. И в этом качестве, как эталон прямоты, нетерпимости к слабостям и строгого соблюдения этикета, а также как самый бесстрашный оппонент императора, он стал образцом для будущих поколений.

После смерти Вэй Чжэна в 643 г. император уважительно назвал его «крепким стеблем бамбука, тронутым морозом», в равной мере подразумевая и его возраст, и резкий характер. В новелле XVI века «Царь обезьян», написанной по мотивам путешествий Сюаньцзана, Вэй Чжэн изображен бдительным надсмотрщиком, охраняющим двери спальни Тай-цзуна. Говорят, что на Тайване у входа в некоторые храмы до сих пор ставят с той же целью его статуи[448]. Но в Китайской Народной Республике не нашлось места для фигуры, столь тесно связанной с законным протестом. В 1966 г. Лу Динъи, тогдашний министр культуры, член Центрального Комитета Коммунистической партии и директор департамента пропаганды, был опозорен и снят с должности якобы за переиздание биографии Вэй Чжэна из официальных историй XI века. «Теперь ясно, – провозгласила газета “Жэньминь жибао”, – что подготовленная Лу Динъи “Биография Вэй Чжэна” была ядовитой стрелой, направленной против председателя Мао, красного солнца в наших сердцах; это был манифест, призванный разбудить контрреволюционную реставрацию»[449]. По мнению газеты, отношения Вэй Чжэна и Тай-цзуна были сплошным обманом, они оба эксплуатировали крестьян одинаково безжалостно, только разными способами, поэтому их споры не имели никакого смысла, а публикация этих споров могла быть осуществлена лишь с самыми злодейскими намерениями.

Это было не слишком справедливо по отношению к Вэй Чжэну: пытаясь образумить своего упрямого государя, он нередко говорил с ним о благополучии народа. Но такие мелочи остались без внимания в ходе «великой пролетарской культурной революции». Переиздание текста XI века оказалось опасным делом, и этот случай вполне олицетворяет те трудности, с которыми столкнулась историческая наука в XX столетии. При имперском феодальном режиме министр обязан был высказывать критику, порицания и упреки – для министра Китайской Народной Республики это стало ревизионистской ересью.

Но при жизни Вэй Чжэна Тай-цзун нередко пренебрегал его критикой. Особенно его возмущали настойчивые советы чиновника ввести меры экономии, снизить налоги и уклоняться от войны; у-вэй («недеяние») было не в характере императора. В конце концов их отношения ухудшились, и на исходе 630-х гг., когда император выступил против восточных тюрок в Синьцзяне, Вэй Чжэн отчасти утратил влияние. Тем не менее он сохранил официальный титул, большую часть должностей и откровенное уважение императора. (Что многое говорит о них обоих.)

Это помогает объяснить, почему Тай-цзун, который сверг своего отца, убил братьев и развязал катастрофическую войну с Когурё, заслужил весьма благосклонную оценку конфуцианских коллег и преемников Вэй Чжэна, составлявших официальную историю его правления. По словам одного из них, царствование Тай-цзуна было «веком зимородка». Его подданные наслаждались покоем и изобилием мирной жизни.

«Купцов, путешествующих по диким землям, не грабили разбойники. Тюрьмы пустовали. Лошади и коровы спокойно бродили по открытым пастбищам. Замки на воротах не запирали. Неоднократно были обильные урожаи, и цена на зерно снизилась до трех-четырех медных монет за ковш. Отправляясь путешествовать [даже в дальние уголки страны]… не нужно было брать с собой запасы провизии – все можно было купить по дороге… С древности ничего подобного не бывало»[450].

Впрочем, эта щедрая оценка была небезосновательной. У Тай-цзуна было меньше противников, поэтому ему нужно было меньше тюрем, чем его отцу или императорам Суй. Урожаи действительно были обильными[451]. Зернохранилища наполнились, угроза голода отступила, число людей, вынужденных разбойничать из-за нищеты, значительно уменьшилось, и путешествия по стране стали не такими опасными. Пока экономика восстанавливалась, трудоемкие общественные проекты были отложены. По примеру суйского Вэнь-ди Тай-цзун «обрезал корни и ветви» разросшейся администрации, реорганизовал провинции и особенно внимательно относился к раздаче должностей. По его собственным словам, чтобы иметь перед глазами полную информацию обо всех кандидатах, он развешивал по стенам своей комнаты листы бумаги с их именами и заслугами (наподобие клейких листочков для заметок). Он реорганизовал ополченцев-фубин и приступил к переработке свода законов, который в очередной раз должен был стать более мягким и рациональным, чем раньше, а также попытался ограничить социальное влияние могущественных кланов, чьи родословные затмевали родословную клана Ли.

Остро осознавая свое место в истории и в обществе, он уделял немало внимания процессу историописания. В период раздробленности царства появлялись и исчезали так быстро, что для многих из них не успевали составить официальные истории. Чтобы заполнить этот пробел, Тай-цзун создал первое бюро историографии, во главе которого встал Вэй Чжэн и еще несколько ученых. Вскоре из-под их кистей вышли истории Северной Ци, Северной Чжоу и Суй, а также Цзинь, Лян и Чэнь из Шести (южных) империй. Предыдущие летописи – «Исторические записки» и «Хань шу» – составляли в частном порядке отдельные ученые или семьи, получавшие одобрение императора уже в процессе работы или после ее окончания. Новое бюро превратило историописание в регулярную официальную деятельность. Основанная на всех доступных источниках, многократно проверенных и перепроверенных, работа стала более шаблонной и, как в случае любых совместных усилий, менее откровенной[452].

Одновременно бюро начало собирать и редактировать материалы для хроники правления империи Тан. Процедура была тщательно упорядочена: на основе придворных циркуляров и докладов составляли подневные пометки (календари), на основе календарей правдивые записи, а на основе правдивых записей должно было составлять официальную историю империи. Теоретически император не имел права голоса в этом процессе – на первом месте должна была стоять объективность. Однако Тай-цзун, невзирая на громкие протесты бюрократов, потребовал, чтобы ему показали черновики хроник, и создал прецедент, заставив переписать неоднозначные события, связанные с его вступлением на престол.

Был ли хвалебный глянец, украшавший всю оставшуюся часть его царствования, результатом прямого вмешательства императора, не вполне ясно. Опираясь на данные официальных историй, один поклонник в XX веке, историк Чарльз Патрик Фицджеральд, назвал Тай-цзуна «избранником судьбы, для которого не было непосильных задач, спасителем общества, возродившим мир и единство», деятельной личностью, «оставшейся легендой в памяти потомков [и] не имевшей равных на престоле Китая»[453][454]. Тай-цзун наверняка согласился бы с такой характеристикой, но вряд ли он имел возможность ее сформулировать. Официальная история его правления была завершена лишь через семь лет после его смерти, а история его династии еще позже[455]. У бюро историографии были и другие причины изобразить его настоящим исполином – в первую очередь для того, чтобы принизить его фактического преемника.

Назначение преемника для Тай-цзуна столкнулось с неожиданным препятствием в 630-х гг.: бюрократические учреждения были скандализированы поведением старшего сына и указанного наследника императора, который отверг ханьский этикет и обратился к обычаям своих степных предков. Молодой принц сменил расшитое золотом одеяние и обувь на деревянной подошве на рубаху и сапоги кочевника, разговаривал (и велел обращаться к себе) только на тюркском языке, жил в палатке, готовил на костре, «резал на куски вареную баранину и ел с ножа»[456].

Несомненно, подробности сильно преувеличены, но, судя по всему, наследник и впрямь презирал науку и философию, стремился к жизни на свежем воздухе, и титул наследника Небесного каганата интересовал его куда больше, чем Небесный мандат.

Ситуация обострилась в 643 г., когда император казнил ряд сомнительных товарищей принца. Другие сыновья оживились и вступили в борьбу, и в результате серии заговоров и контрзаговоров наследника обвинили в покушении на братоубийство. Он был изгнан в Гуйчжоу, где и умер. Другого кандидата тоже изгнали: очевидно, он был слишком умен и образован, а потому менее склонен прислушиваться к возражениям министров. Преемником выбрали девятого из четырнадцати сыновей Тай-цзуна, который был достаточно молод, чтобы поддаться чужому влиянию, и достаточно слаб здоровьем, чтобы не задержаться на троне надолго. В таком положении ситуация находилась не без некоторых осложнений и дурных предчувствий со стороны Тай-цзуна до его смерти, после чего на трон взошел этот непримечательный кандидат, правивший под именем Гао-цзун (пр. 649–683).

Правление Гао-цзуна оставило слабый след в истории. Он провел на престоле тридцать четыре года, что само по себе было немалым достижением для человека, вскоре ставшего инвалидом. Ему наследовали сыновья Чжун-цзун и Жуй-цзун. Оба ненадолго занимали трон дважды. Но их приходы и уходы имеют лишь хронологический интерес, на политику государства они влияли даже меньше, чем их отец. Целых полвека, с 655 до 705 г., реальная власть была сосредоточена в умелых (и, разумеется, окровавленных) руках той, которая могла бы встать в один ряд с выдающимися правителями Китая, не будь она женщиной. Это была У Цзэтянь, супруга Гао-цзуна, мать Чжун-цзуна и Жуй-цзуна, и, следовательно, императрица, вдовствующая императрица, а затем – уникальный случай – полновластный император (sic), правивший в течение пятнадцати лет (690–705).

Не в пользу У Цзэтянь говорила не только ее принадлежность к женскому полу. Ее предшественником был глубоко почитаемый Тай-цзун, а такое соседство поставило бы любого правителя в невыгодное положение. Сравниться с ним, сохраняя покой внутри значительно разросшейся империи и править так же чутко, как он, было нелегкой задачей. Но шансы У Цзэтянь на посмертные аплодисменты стали еще меньше, когда ей на смену пришел (после того как Чжун-цзун и Жуй-цзун откланялись и ушли за кулисы во второй раз) Сюань-цзун, китайский Король-солнце. Еще один колосс, чье долгое и в основном славное царствование (715–756) осенило золотым блеском вершины цивилизации Тан, Сюань-цзун (не путать с паломником Сюаньцзаном) служил ослепительным примером гуманного правления, сошел с трона как романтический герой и остался в памяти как редкий среди правителей Китая всенародно любимый император.

Между легендарным героем и национальным достоянием вряд ли нашлось бы место третьему претенденту на звание лучшего императора. Рядом с такими исполинами даже законно избранному, отмеченному милостью Небес и благопристойно украшенному бакенбардами потомку Ли Юаня (Гао-цзу) пришлось бы побороться за историческое признание. И действительно, ничем не примечательное правление Гао-цзуна это вполне доказывает. Но У Цзэтянь (или У Чжао, как ее называли в начале жизни) не имела даже таких преимуществ. Как узурпатор, уничтоживший больше людей по имени Ли (в данном случае членов правящей семьи империи Тан), чем суйский Ян-ди в ответ на «Пророчество персика и сливы», она вряд ли могла ждать благосклонности от составителей династических историй Тан. Как женщина, представительница той половины человечества, которой конфуцианская ортодоксия оставляла право лишь на домашние хлопоты и служение близким, а хорошо знакомые с историей бюрократы решительно не доверяли, она не могла рассчитывать на поддержку современников или сочувствие потомков. И как особа, не только манипулировавшая престолонаследием, но и захватившая трон и правившая самым своенравным и невосприимчивым к советам образом, она попросту выходила за рамки беспристрастной науки.

В результате ее исторический путь оказался освещен исключительно хулителями. Даже когда критики громят политика в пух и прах и преувеличивают вызванные им бедствия, из этого можно извлечь небесполезные сведения. Но об императрице У Цзэтянь мы не найдем в исторических хрониках ничего, кроме списка зверств, скандальных связей и дьявольских интриг. «С самого начала исторический отчет о ее царствовании был враждебным, предвзятым, примечательно фрагментарным и неполным, – отмечают авторы-составители “Кембриджской истории Китая”. – О ее полувековом правлении известно куда меньше, чем о любом другом сопоставимом периоде правления династии Тан»[457]. Создается впечатление, что хронисты, не найдя подходящих стихийных бедствий, чтобы обозначить отношение Небес к ее царствованию, стремились дискредитировать ее хотя бы с помощью личных нападок и дворцовых сплетен. Расточительность императрицы могла бы вызвать народное недовольство, но оно проявлялось крайне слабо. Танские лоялисты не смогли противопоставить ей ничего, кроме бессвязного и неэффективного сопротивления. На место бюрократов, которые были уничтожены или отказались служить ей, пришли другие, столь же способные. А внешних врагов, желавших воспользоваться якобы ослабленным положением империей под руководством женщины, ждало горькое разочарование.

То, что У Цзэтянь имела честолюбие и способности выше среднего уровня, признавали даже ее очернители. Когда ей было тринадцать лет, Тай-цзун принял ее в свою свиту в качестве наложницы младшего ранга, вероятно, чтобы почтить память ее умершего отца, которому Гао-цзу пожаловал дворянство. Ее мать, благочестивая буддистка, была связана с Суй, но не имела большой свиты. Сама она, как говорят, была «красивой и соблазнительной»[458]. Неизвестно, соблазнился ли ее красотой Тай-цзун, но точно известно, что она привлекла внимание будущего Гао-цзуна. Их подростковый роман, возможно, начался до смерти Тай-цзуна и, разумеется, расцвел вскоре после нее: в 654 г. она родила по крайней мере одного сына от Гао-цзуна, теперь принявшего титул императора. Однако, поскольку изначально она была выбрана для свиты Тай-цзуна, их связь считалась кровосмесительной, поскольку правовой кодекс Тай-цзуна восстановил это преступление в списке «Десяти мерзостей». Более того, у Гао-цзуна уже была официальная супруга, хотя и бездетная.

Но препятствия, которые обескуражили бы многих стремящихся к власти девиц, ничего не значили для изобретательной и беспринципной У Чжао. Рассказывают, что в 654 г., родив дочь, она позвала супругу Гао-цзуна императрицу Ван поиграть с ребенком, а потом задушила девочку, но убедила Гао-цзуна, что ее убила императрица, как последняя остававшаяся с ребенком наедине. По крайней мере, этим объяснили причину понижения в ранге и наказания императрицы Ван и массового уничтожения всех, кто ее поддерживал, включая многих уважаемых министров, занимавших свои должности со времен правления Тай-цзуна. Через год сама У Чжао получила титул императрицы под именем У Цзэтянь, а ее сын был назначен наследником. Возможно, Гао-цзуна обманули, но вполне вероятно, он был ее соучастником. Так или иначе, исход дела его обрадовал: старую гвардию высокопоставленных чиновников изгнали, на их место пришли более уступчивые и слабее связанные между собой фигуры, полностью обязанные своим положением новой власти.

Говоря точнее, это была власть новой императрицы, и возможно, для того, чтобы у сторонников не возникало мысли отступиться от нее, она, как сообщают хроники, под занавес своего дворцового переворота приказала ампутировать бывшей императрице по очереди все конечности, а затем утопить ее в чане с вином. Это отвратительное деяние выглядело бы достовернее, если бы 850 лет назад почти такая же судьба не постигла «человека-свинью» госпожу Чи. Поссорившись с императрицей Люй, бессменной супругой и фактической преемницей ханьского Гао-цзу («Высокого прародителя» империи Хань), эта госпожа Чи, как сообщают «Исторические записки», также была лишена рук и ног, а обрубок ее туловища бросили ждать смерти в навозной яме. Подозрения вызывает не только вероятность остаться в живых после подобной операции, но и явное сходство между этими двумя случаями. Возможно, мстительные императрицы искали вдохновение в древних хрониках, но, скорее всего, у историков, стремившихся их очернить, просто недоставало фантазии[459].

Сравнения с императрицей Люй преследовали У Цзэтянь всю жизнь и впоследствии дали почву для множества морализаторских рассуждений о ядовитом характере женщин у власти. Ч. П. Фицджеральд, английский биограф императрицы У, цитирует поговорку, которую можно приблизительно перевести следующим образом:

Другими словами, Люй была безрассудной и непоследовательной, но не имела склонности к разврату; У была способной и эффективной правительницей, но отличалась неутолимой любвеобильностью. О ее способностях можно судить по случайной оговорке в одной из летописей Тан: «Она была проницательной и решала все дела быстро и уверенно. Поэтому все храбрые и выдающиеся люди того времени были рады служить ей и искали возможности сделать это»[461]. Ей неоднократно удавалось перехитрить своих противников, она подавляла мятежи, защищала и расширяла границы империи и предприняла ряд грандиозных династических нововведений. Император Гао-цзун в свое правление «сидел сложа руки», как пишет Сыма Гуан, – верховную власть осуществляла императрица. «Повышение и понижение в должности, жизнь или смерть решались одним ее словом»[462].

Испытывая потребность так или иначе узаконить свою власть, она, как и Ван Ман, тяготела к возрождению ультраортодоксальных практик и терминологии эпохи Чжоу. Чтобы отметить принятый в 690 г. императорский титул, она фактически приняла новое наименование империи – Чжоу, как это сделал ранее Юйвэнь Тай из Северной Чжоу. Лоян, восточная столица Чжоу, стал восточной столицей Тан. Придворные и чиновники регулярно переезжали из Лояна в Чанъань и обратно, что обходилось недешево. В 666 г. императрица сопровождала Гао-цзуна в поездке в провинцию Шаньдун, где впервые со времен ханьского Гуанъу-ди, то есть с 56 г., император возблагодарил Небеса за успехи династии, совершив великое ритуальное жертвоприношение на горе Тайшань. У Цзэтянь не осталась в стороне от этого события и разработала параллельную церемонию с участием императорских женщин. Очевидно, она серьезно относилась к своим феминистским обязанностям. При ней была ограничена стоимость брачного выкупа (приданого), время траура по умершей матери сравнялось с трауром по умершему отцу, а среди разнообразных сочинений, написанных ею самой, был сборник биографий выдающихся женщин. Позднее ее дочь принцесса Тайпин и знаменитая ученая Шангуань Ваньэр создали нечто вроде правительства в юбках.

Засилье террора, где осуждали невинных и вознаграждали доносчиков, более чем уравновешивалось помилованиями, освобождениями и обещаниями снижения налогов и сокращения мер экономии. Протестующим предлагали высказывать протесты, неправедные суды быстро разгоняли. Для историков империи Тан это были просто неумелые попытки задобрить народ, но для марксистов это были гуманные, даже революционные уступки; и поскольку эти мероприятия явно служили примирительной цели, их можно по меньшей мере считать подобающими государственному деятелю.

В попытках примирить все слои общества с новизной своего правления императрица не оставила камня на камне от привычной идеологии. У Цзэтянь заигрывала с конфуцианскими мнениями, флиртовала с даосскими мудрецами и осыпала знаками внимания буддийскую сангху. Насколько этот экуменизм был продиктован государственной необходимостью, а насколько – религиозным капризом и личными сексуальными интересами, не вполне ясно. Даосская фаза императрицы совпала с появлением при дворе влиятельного практикующего даоса, а ее интерес к буддизму достиг апогея во время долгого и страстного романа с буддийским настоятелем. Первоначально этот человек был продавцом косметики и, чтобы получить доступ к женским покоям дворца, принял обеты, ни один из которых, впрочем, не соблюдал. Помимо исполнения своих обязанностей в покоях императрицы, он отличился, отыскав текст, который истолковали как пророчество о появлении в Китае женщины-Майтреи, Будды грядущего. Императрица была в восторге – разумеется, речь могла идти только о ней – и добавила к списку своих титулов именование Несравненная Майтрея. Гораздо меньше восторгов у нее вызвали монахи настоятеля, которые устраивали беспорядки в Лояне, а также его самонадеянность и всепоглощающая ревность. В 695 г. он, очевидно, выжив из ума, сжег недавно построенный колоссальный церемониальный зал императрицы – Минтан. Через несколько дней его нашли убитым. Те, кто пытался мешать У Цзэтянь, становились ее врагами и не могли рассчитывать на милость.

«С его смертью отношение императрицы к буддизму изменилось», – заметил Ричард Гиссо в «Кембриджской истории Китая»[463]. То же можно сказать о ее отношении к престолонаследию. В 697 г. она отказалась от мысли основать собственную династию и назначила наследником Чжун-цзуна (одного из своих сыновей от Гао-цзуна, которому суждено было сыграть в истории эпизодическую роль). Риск, что ее репутация распространится на «интеркалярную» промежуточную династию, устранили, и империя Тан снова уверенно встала на ноги. Но не это окончательно подорвало власть ныне восьмидесяти-с-лишним-летней императрицы – скорее это сделало убийственное сочетание тщеславия и неотвратимо надвигающейся старости. Источники утверждают, что она хорошо сохранилась для своего возраста, а неумеренное употребление афродизиаков привело к тому, что у нее появились модные густые брови и отличный новый набор зубов. Этими сомнительными достижениями автор хроники пытается объяснить, почему она ввела в свои покои (и, вероятно, в свою постель, поскольку к тому времени редко ее покидала) двух никчемных молодых щеголей, единокровных братьев по имени Чжан; она потворствовала любой их прихоти и не хотела слышать о них ни одного дурного слова.

Братья Чжан, как ранее буддийский настоятель, с размахом пользовались милостями императрицы. Их оргии одинаково приводили в ужас и бюрократов, и буддистов. Ненависть к фаворитам заставила сторонников У объединиться со сторонниками Тан, своими смертельными врагами. Но императрица была готова защищать своих фаворитов до последнего и употребляла все свои слабеющие силы, чтобы спасти их от суда. Однако не стоило рассчитывать, что бесчинства фаворитов отвлекут внимание от неподобающего поведения самой старой императрицы, потерявшей от страсти голову. В начале 705 г. очередное императорское помилование, позволившее братьям Чжан избежать наказания, переполнило чашу терпения придворных. Поскольку императрице явно нездоровилось, группа возмущенных старших чиновников собрала войска, выманила наследника Чжун-цзуна из его покоев и пришла во дворец в Чанъане. Братья Чжан были схвачены и казнены на месте. Путь восставшим преграждала только растрепанная, нетвердо стоявшая на ногах императрица. «Быстро оценив ситуацию, – пишет Гиссо, – она обратилась к своему дрожащему сыну [Чжун-цзуну] и другим заговорщикам со словами, исполненными презрения. На этом полвека ее власти подошли к концу, и она вернулась в свою постель»[464]. Она умерла в том же году. Повторяя слова, которые были сказаны о золотом веке Тай-цзуна, «с древних времен не бывало ничего похожего на нее».

Как я уже отмечал, летописи не слишком распространяются о личной роли У Цзэтянь в управлении делами империи. Тем не менее, по их данным, и несмотря на то, что Гао-цзун скончался только в 683 г., представляется, что уже в 655 г. «правление исходило из нее», а в 664 г. «все великие полномочия державы были переданы императрице»[465]. Таким образом, независимо от того, насколько участвовал в управлении страной слабый здоровьем (вероятно, страдающий эпилепсией) император, и несмотря на всю сдержанность историков, императрица явно полностью отвечала за все происходящее в стране все пятьдесят лет ее правления.

Судя по всему, ее самым слабым местом была экономика, впрочем, как и у большинства других императоров. Налоговая база таинственным образом сократилась – из девяти миллионов зарегистрированных домохозяйств, указанных в документах в 606 г. при суйском Вэнь-ди, осталось менее трех миллионов в 640 г. при Тай-цзуне. Вероятно, причину следует искать не в демографической катастрофе, а в небрежной регистрации, постоянном перемещении населения и широком распространении льгот. Так или иначе, налоговых поступлений не хватало, чтобы покрыть обширные расходы императрицы, склонной поощрять разрастание бюрократического аппарата, затевать экстравагантные постройки и делать щедрые пожертвования религиозным организациям[466], не говоря уже об обороне империи. Обычные для таких обстоятельств уловки, то есть эксперименты с валютой, только ухудшали положение. Выпуск меньшего количества монет, затем девальвация существующих запасов и уменьшение содержания меди в одной монете привели к оживлению фальшивомонетчиков, которых легко было объявить вне закона, но трудно по-настоящему искоренить. Монополия Хань на соль уже давно не приносила надежного дохода, другие источники дохода почти не изучали, за единственным исключением явно придуманной от отчаяния схемы продажи навоза из императорских конюшен.

Характерной особенностью периода стала инфляция. Источники сообщают, что цены на зерно на открытом рынке выросли в сто раз по сравнению с «тремя-четырьмя монетами за ковш» в золотые дни Тай-цзуна. В то же время огромные зернохранилища и система каналов вполне выполняли свою задачу по снабжению нуждающихся в тяжелые времена и помогали не допустить голод. Что примечательно, крестьяне почти не протестовали. «В народе императрица, возможно, даже была популярна»[467], – пишет Гиссо[468].

В силу необходимости, вызванной скорой расправой с непреклонными чиновниками, при У Цзэтянь стало намного больше образованных людей, способных занять государственные должности. Некоторые из них – обладающие острым умом женщины и умеющие внушать доверие молодые люди – быстро делали карьеру благодаря ее личной милости. В остальном императрица следовала примеру своих предшественников – правителей Суй и Тан, сделав систему образования более открытой, увеличив количество экзаменуемых и усовершенствовав условия сдачи экзамена. Она собрала во дворце группу ученых, из которой в конце концов выросла знаменитая академия Ханьлинь. Новые чиновники из семей, где должности переходили по наследству, по-прежнему господствовали в бюрократическом аппарате, хотя многие из них теперь сдавали экзамены и подняли свою работу на новый уровень интеллектуальной и профессиональной подготовки. Соискатели за пределами этих заколдованных кругов, особенно из мелкой провинциальной аристократии, имели меньше шансов сдать экзамены и получить должность. Но их по-прежнему влекло в столицу и ко двору, что способствовало централизации и добавляло эпохе интеллектуального блеска. В среде этих подающих надежды, но часто разочарованных талантов появились самые известные и любимые поэты, музыканты и художники Тан.