Родившийся в 599 г. Тай-цзун, строитель (если не архитектор) империи Тан, принадлежал к поколению созидателей великих империй Азии. В бассейне Цангпо в южном Тибете его современник Сонгцэн Гампо руководил первым объединением рассеянных народов этого азиатского высокогорного плато и закладывал основы огромной Тибетской империи. По другую сторону Гималаев на Гангской равнине Харшавардхана из Канауджа совершал сравнимый по масштабам подвиг, распространяя влияние своей империи на индусско-буддийские царства Северной Индии. Одновременно сасанидский правитель Хосров II побеждал страны Леванта и Малой Азии, чтобы воссоздать Персидскую империю, простиравшуюся от Синьцзяна до Египта. А на дальнем юго-западе, вдоль караванных путей Аравии, еще один современник бежал из недружелюбной Мекки в Медину и там, признанный пророком, нашел последователей и положил начало походу под знаком полумесяца, который менее чем через сто лет уничтожил Сасанидов и потряс границы Индии и Китая.

Азия перестраивалась. Для тех, кто увлекался любительскими исследованиями или одиночными путешествиями, это было трудное время. Быстро меняющаяся обстановка могла помешать отъезду, задержать в пути и наполнить возвращение домой разными сюрпризами. Так произошло с Сюаньцзаном, еще одним современником Тай-цзуна, который в 622 г. (в отправной год хиджры – ухода пророка Мухаммеда из Мекки) отправился в Чанъань в качестве недавно посвященного буддийского монаха. Там, как Мухаммед в Медине, Сюаньцзан почувствовал призыв к действию. Он должен был идти, как он выразился, «в поисках истины, в поисках закона Будды». Несмотря на то что Сюаньцзан был воспитан в конфуцианской традиции, с его безоговорочной преданностью буддизму могло поспорить только его увлечение буддийской наукой. И тому и другому лучше всего можно было послужить, предприняв паломничество в буддийскую «Святую землю» – Индию[439].

В этой мысли не было ничего нового. Религиозное движение в обе стороны по Шелковому пути существовало по крайней мере с IV века. В начале V века еще один китайский монах по имени Фасянь отправился на запад по суше и вернулся домой морем. Затем он написал краткий отчет о своих путешествиях[440]. Монах Сюаньцзан прочел этот документ и отметил ужасы морского плавания: корабль сбился с курса, команда неделями не видела питьевой воды, а самого Фасяня суеверные моряки едва не принесли в жертву. Сюаньцзан решил выбрать сухопутный маршрут. Но здесь имелись свои сложности. Тюрки давили с севера, а Сасаниды с юго-запада, и каждый, кто пытался проскользнуть между ними по дорогам шелка и буддийских сутр через Синьцзян, уже не мог рассчитывать на лояльность городов-оазисов. Все они теперь были в той или иной степени угнетены или подчинены разными тюркскими народами.

Еще больше осложняла ситуацию ослабшая сеть интриг и подкупов, которую сплел Тай-цзун, чтобы обратить в свою пользу разногласия между тюркскими вождями. Попытки Суй и Тан установить контроль над восточными тюрками на своей северной границе не имели особенного успеха. Во время путешествия на север в 614 г. Ян-ди был окружен и едва не схвачен ими – тяжелее этого позора был только его провал в Когурё. Ли Юань (до того, как он стал Гао-цзу) в обмен на нейтралитет тюрок и небольшую помощь в походе на Чанъань в 617 г. был вынужден фактически объявить себя вассалом восточного кагана. Тай-цзун в первые дни собственного правления унизился не меньше: после того как он сверг отца и убил двух своих братьев, ему пришлось откупаться от тюркской армии, стоявшей на расстоянии одного дня пути от Чанъаня.

В 620-е гг., пока Тай-цзун плел интриги, монах Сюаньцзан ждал и молился, постепенно приобретая репутацию главного в своем поколении толкователя священных текстов. В 628 г. пришли новости о том, что Восточнотюркский каганат, сотрясаемый извне другими тюркскими народами, а изнутри голодом, стоит на грани краха. Забыв о всякой осторожности, Тай-цзун отказался от политики умиротворения в пользу активного вмешательства. Он подстрекал новых претендентов на власть в каганате заявить о себе, танская армия численностью сто тысяч человек приготовилась к походу. Великий план Сюаньцзана получил шанс претвориться в жизнь, но действовать следовало прямо сейчас, другой возможности могло не выпасть никогда. Открыто нарушив предписание императора, запрещавшее все несущественные иностранные путешествия, монах ускользнул из Гаочжоу в Ганьсу и вместе со старой лошадью и сумасшедшим проводником отправился на запад к границе и Синьцзяну.

Его лошадь пала, проводник пытался его убить, власти Китая выдали ордер на его арест; заблудившись в пустыне, он разлил свой запас воды и погиб бы, если бы не вмешательство бодхисаттвы. Все это произошло еще до того, как Сюаньцзан достиг Дуньхуана и границы, где стояли Нефритовые врата. И когда дела должны были еще ухудшиться, они, наоборот, улучшились. Непоколебимая вера Сюаньцзана в сверхъестественную защиту не осталась безответной; весть о нем летела впереди него, а его личные заслуги как самого благочестивого буддийского ученого значили больше, чем любые официальные документы. Поэтому правитель Турфана, вассал Западнотюркского каганата, очень хотевший увидеть такое светило при своем дворе, обязался предоставить транспорт и финансы, необходимые для безопасного возвращения монаха.

Опасности, которых чудом удалось избежать, и вмешательство высших сил[441], неожиданные препятствия и встречи с чудовищами сопровождали путешествия паломника. Странствия Сюаньцзана через Северный Синьцзян и Тяньшань в Ташкент и Самарканд, а затем на юг к реке Окс (Амударья), в Афганистан и Индию были только началом. Он путешествовал шестнадцать лет, часть из которых провел, изучая священные тексты в крупных центрах буддизма, но намного больше в дороге. Всего он преодолел, вероятно, около пятнадцати тысяч километров; половина из них пришлась на скитания по всем уголкам Индийского субконтинента, которые привели его на юг до Тамилнада. Он изучал новые языки, знакомился с новыми учениями, выигрывал бесчисленные диспуты, бывал повсюду, встречался со всеми и подробно рассказывал об этом в своих записках. Каган западных тюрок относился к нему с симпатией, царь Самарканда позволил ему провести посвящение в духовный сан, а император Харшавардхана стал одним из его самых горячих сторонников. Большая часть сведений о Харшавардхане и его империи, и вообще об Индии в VII веке, известны нам из «Путешествия в Западный край» Сюаньцзана.

Задолго до того, как иностранные путешественники начали изучать китайскую культуру, китайский философ изучал иностранную культуру. Это имело поразительные последствия. В середине XIX века, вооружившись французским переводом путевых заметок Сюаньцзана (первым переводом на европейский язык), шотландец Александр Каннингем, служивший генералом Британской Индии, посвятил свою жизнь в отставке поиску давно забытых мест, связанных с жизнью Будды и ранней историей буддизма. Благодаря его изысканиям возникла Археологическая служба Индии, обязанности которой в настоящее время, пожалуй, шире, чем у любого другого учреждения, связанного с историческим наследием, основателем и руководителем которых был Каннингем. Полвека спустя к памяти Сюаньцзана воззвал Марк Аурель Стейн, еще один археолог и путешественник, и это стало для него ключом к сокровищам Дуньхуана. Стейн утверждал, что собирается повторить путь монаха; это произвело такое впечатление на хранителя Дуньхуана, что он согласился открыть для него величайшую в истории сокровищницу буддийских текстов и картин. Вероятно, ни одна книга не сыграла более важной роли в передаче потомкам из разных стран мира достижений раннего буддизма, чем записки Сюаньцзана.

В Китае путешествия Сюаньцзана имели другие последствия. Отчасти это было связано с его собственными успехами, но гораздо более значительную роль сыграли успехи Тай-цзуна. Тайком бежавший из страны в 629 г., Сюаньцзан вернулся героем в 645 г. Он привел за собой караван, везущий пятьсот с лишним сундуков со статуями и текстами, приветственные послания от правителей множества азиатских держав и сотню буддийских монахов, потеряв по дороге только одного слона, подаренного Харшавардханой (животное упало в пропасть). Сюаньцзан доставил на родину нечто большее, чем посольство с данью. Даже Стейн и его соперники, искавшие сокровища Дуньхуана, вряд ли могли похвастаться такой роскошной добычей. Выбрав южную часть Шелкового пути, идущую через Памир, паломник послал официальное сообщение о своем приближении императору и, получив благоприятный ответ, двигался на восток вдоль отрогов Куньлуня.

Не менее теплый прием он получил в оазисных государствах западного Синьцзяна. Казалось, империя простирает руки, чтобы приветствовать его. В некотором смысле так оно и было. За время шестнадцатилетнего отсутствия монаха Тай-цзун успел не только покорить Восточнотюркский каганат и обеспечить безопасность северной границы, но и с помощью интриг и политического давления добиться победы над западными тюрками. Шулэ (Кашгар), Ютянь (Хотан), Шачэ (Яркенд) и другие города на пути возвращения Сюаньцзана через Синьцзян подчинились власти Тан в 630-х гг.; северные государства, в том числе Кучар и Турфан, на тот момент (645) были либо аннексированы, либо принуждены к подчинению. Несомненно, именно поэтому Сюаньцзан предпочел южный маршрут. Одержав убедительную победу над тюрками, Сын Неба Тай-цзун принял новый титул – Небесный каган. Фактически он заново собрал огромного слона империи Хань со стороны длинного западного хобота. Только с корейским хвостом ему предстояло потерпеть неудачу.

Несмотря на то что записки Сюаньцзана заканчиваются незадолго до его прибытия в Чанъань, очевидно, это было поистине грандиозное возвращение. Живописные шелковые свитки и настенные фрески Дуньхуана изображают это событие. Император тогда отсутствовал: он командовал первым походом на Когурё, – но по возвращении он простил путешественнику его неповиновение и настоял, чтобы тот написал рассказ о своих странствиях. Он также пытался убедить его принять должность министра по внешним связям. Сюаньцзан отказался. Но его поездка не обошлась без дипломатических последствий.

Харшавардхана из Индии ранее посылал эмиссаров в Чанъань, а в 643 г., примерно во время отъезда Сюаньцзана из Индии, миссия Тан во главе с военным чиновником Ван Сюаньцэ отправилась с ответным визитом вежливости. Пять лет спустя, в 648 г., Ван Сюаньцэ прибыл в Индию во главе еще более впечатляющего посольства, на которое, несомненно, повлияли рассказы Сюаньцзана о Харшавардхане. Но на этот раз китайцев ждал совсем другой прием. Год назад Харшавардхана умер, его империя рушилась, буддийская община подвергалась гонениям со стороны брахманов. Очевидно, долгое пребывание Сюаньцзана в Индии и его влияние на Харшавардхану убедило варну священнослужителей в том, что именно поддержка Китая позволяет индийским буддистам присваивать политическое главенство, на которое претендовали брахманы. Поэтому посольству Ван Сюаньцэ в 648 г. устроили засаду. Ценности были разграблены, свита задержана, а самому Ван Сюаньцэ едва удалось спасти свою жизнь. Он отступил в Тибет.

Там он воспользовался редким моментом затишья в китайско-тибетских отношениях. В 630-х гг. великий Сонгцэн Гампо был занят спорадическими стычками с войсками Тан в Сычуани и Цинхае. Что удивительно, в то время тибетцы сражались не ради того, чтобы выгнать китайцев из Тибета, а чтобы установить с ними более тесные отношения или, вернее, обеспечить себе такой же статус, который Чанъань распространял на их местных соперников – сяньбэйское государство Туюйхунь (Тугухунь), основанное в Цинхае между Ганьсу и разрастающимися территориями Сонгцэна Гампо. Туюйхуни в конце концов потеряли свой привилегированный статус. Цинхай вошел сначала в состав империи Тан, а затем, в 667 г., отошел к Тибетской империи. Тем временем тибетцы возобновили свои настойчивые обращения к Чанъаню, и в 641 г., чтобы положить конец их набегам, Тай-цзун согласился заключить с ними договор «мира через родство». Он был подкреплен, как обычно, женитьбой на китайской принцессе. Дальнейший обмен посольствами тибетцы рассматривали как свидетельство вассальной верности Тан, а Тан – как свидетельство вассальной верности тибецев[442].

В эту идиллию взаимного непонимания вторгся Ван Сюаньцэ на обратном пути из неудачной поездки в Индию. Оскорбление, нанесенное посольству Сына Неба, не говоря уже о Небесном кагане, не могло оставаться неотомщенным. Ван Сюаньцэ потребовал солдат для ответного нападения на Индию; тибетцы согласились. В 649 г. совместная китайско-тибетская армия, вероятно, через перевал Чумби между Сиккимом и Непалом, пересекла великие Гималаи и нанесла тяжелое поражение преемнику Харшавардханы. «И посему, – говорится в Старой истории Тан, – Индия пребывала в благоговейном страхе». В другом источнике сказано, что Ван Сюаньцэ привез в Чанъань пленника – узурпатора, якобы захватившего трон Харшавардханы. Статуя «этого презренного индийца» была воздвигнута среди многих других перед гробницей Тай-цзуна, и «таким образом он [индиец] обрел вечную славу, но только как военный трофей и символ»[443]. Стоит ли говорить, что индийские хронисты оставались в блаженном неведении относительно всех этих событий. Китайско-тибетское вторжение, вероятно, коснулось только края Бенгалии и не имело значительных последствий, хотя то, что китайское вторжение на территорию Индии действительно имело место, можно утверждать с уверенностью. В следующий раз оно повторилось только в 1960-х гг.

В том же году, когда произошли эти неясные события (649), умерли Тай-цзун и Сонгцэн Гампо. Монах Сюаньцзан был еще жив – он прожил до 664 г., но, возможно, ничего не знал о вторжении в Индию, занимаясь другими делами. Вместо должности на службе у императора он попросил для себя монастырь, где мог бы посвятить оставшуюся жизнь переводу и толкованию добытых рукописных сокровищ. Он просил построить монастырь из камня, как делали в Индии, но это оказалось трудной задачей. В качестве компромисса использовали кирпич. Сложенная из кирпича и неоднократно реставрированная Большая пагода диких гусей из его монастыря по-прежнему стоит на территории нынешнего Сианя. Если не размерами, то пропорциями она напоминает пирамидальную башню храма Махабодхи в Бодхгае, отмечающую место просветления Будды.

В последние годы жизни Сюаньцзан оставался в милости у императора. Тай-цзун, чье царствование было отмечено безразличием к буддизму, вероятно, принял Сюаньцзана как духовного наставника; возможно, на смертном одре он даже обратился в новую веру. Его преемник Гао-цзун (пр. 649–683) объявил Сюаньцзана «драгоценностью империи» и поддерживал его работу щедрыми пожертвованиями. Результаты этой работы были почти так же важны, как его путешествие. «Во влиянии на более позднюю буддийскую мысль Сюаньцзан уступает только Кумарадживе; он перевел больше буддийских сочинений, чем кто-либо другой… [и] оставил около семидесяти трех произведений, насчитывающих более тысячи свитков», – писала его поздняя почитательница Салли Ригинс. Император лично написал предисловие к трактату Сюаньцзана о йогических практиках. Его работы по буддийской логике и гносеологии добавили новое измерение в интеллектуальную жизнь Китая[444]

Однако совсем не эти достижения Сюаньцзана вспоминают сегодня в Китае. Самую большую славу ему принесло художественное произведение. Роман называется «Путешествие на Запад» (иногда «Царь обезьян»), и среди его персонажей есть вполне узнаваемый Сюаньцзан. Написанный в XVI веке, но включающий в себя множество более ранних повествований, этот роман представляет собой не просто литературное художественное произведение, это сплав безудержной фантазии, басни и аллегории, юмора и трагедии, потрясающих небылиц и такой философской глубины, что, пожалуй, на свете нет двух комментаторов, которые сошлись бы во мнениях относительно его толкования. На страницах романа появляются Тай-цзун (он посещает Подземный мир) и многие другие исторические фигуры, в том числе Будда. Но в тринадцатой главе (за которой следует еще восемьдесят семь глав) знаменитости уступают место небольшой группе путешествующих людей и животных. Среди них выделяется обезьяний царь Сунь Укун, образ которого, вероятно, навеян обезьяноподобным божеством Хануманом из индийской «Рамаяны». «Мужество и отвага в битве, умение летать и привычка атаковать своих врагов через живот» – общие для обоих персонажей качества[445].

Одни читатели воспринимали книгу, в которой изложено множество конфуцианских, даосских и буддийских концепций, как аллегорию сближения этих трех школ философской мысли. Другие, особенно марксисты, видели в бесконечных столкновениях путников с богами и чудовищами свидетельства классовой борьбы и торжества пролетариата. Много внимания в романе уделено боевым и магическим искусствам, что открывает обширные возможности для иллюстраторов, режиссеров и художников-мультипликаторов. Сегодня это комическое переложение серьезного и, пожалуй, порой немного утомительного «Путешествия в Западный край» Сюаньцзана по-прежнему остается самым любимым произведением китайской художественной литературы. Создается впечатление, что человек древней эпохи, столкнувшись с огромным миром за пределами своего понимания, пытался искать утешения в преувеличениях и вымыслах. Такие эпизоды были и в европейской истории. Таинственный Джон Мандевиль распространял экзотическую бессмыслицу, которая, впрочем, казалась вполне убедительной в качестве записок о путешествиях[446]; Марко Поло распространял факты столь вопиюще «чужеземные», что их воспринимали как вымысел.