Едва успевшая воссоединиться, империя снова катилась в пропасть, и казалось маловероятным, что преемник Ян-ди сможет открыть самую славную эпоху в истории Китая. Скорее было похоже, что империя возвращается к анархии времен Троецарствия, когда странствующие рыцари сражались с Ядовитым Юем, Цзо С Усами в Восемьдесят Локтей и прочими разбойниками. В 614–624 гг. вспыхнуло около двухсот мятежей и восстаний, затронувших практически все провинции и армейские подразделения. Некитайские народы из-за границы были втянуты в борьбу на юге в качестве вспомогательных войск, союзников и хищников. Работа чанъанской бюрократии застопорилась (как это всегда происходит с бюрократией), когда у нее закончились запасы бумаги. Между тем повсюду появлялись новые императоры – младшие представители правящего рода Суй, потомки более ранних династий и снова оживившиеся последователи милленаризма, даосизма и «желтых повязок».

Многие претенденты носили имя Ли, и в то время на устах у всех был стих, который предсказывал человеку с этим именем судьбу императора. На первый взгляд стихотворение казалось достаточно безобидным:

Однако в то время для аудитории, привыкшей к тонким поэтическим аллюзиям, оно звучало весьма провокационно. «Как и было задумано, крамольный характер этого стихотворения становился понятным только при подробном разборе», – объяснил недавно Вудбридж Бинэм. В первых двух строках названо действующее лицо – некий Ли, чьи слова не выдают ничего лишнего; третья строка означает претензии Ли по отношению к «ян» (буквально «гора, холм», но созвучно с фамилией сунского императора), а четвертая обещает ему свободный полет в цветущем саду – предположительно, империю. Кто бы это ни сочинил (возможно, даже сам Ян-ди в поисках предлога для устранения какого-то мешавшего ему Ли), «он заронил мысль о восстании в головы многих выдающихся людей по имени Ли… [и] заставил императора подозревать каждого такого человека»[433].

Тогда, как и сейчас, имя Ли было в Китае самым обычным. Уничтожение всех, кто его носил, стало бы демографической катастрофой. Ян-ди пришлось довольствоваться казнью наиболее очевидных кандидатов и пощадить тех, кто доказал свою верность. Среди них был и один из его самых надежных полководцев, пятидесятилетний танский гун Ли Юань. Как и правители Северной Чжоу и Суй, с которыми он был связан через семью жены, Ли Юань был выходцем из пограничных районов северной Шаньси и имел смешанное происхождение (хотя впоследствии ему составили самую благородную родословную, восходящую к одному из военачальников У-ди и даже к Лао-цзы[434]). Ли Юань, как и правители Суй, принадлежал к той же культурно эклектичной, свободной от предубеждений социальной среде, где любили верховую езду и хранили верность в браке, и, несмотря на подстрекательства собственной семьи, он поддерживал Суй до тех пор, пока Ян-ди не уехал на юг.

Конец правлению Суй пришел спонтанно, власть династии пала не столько из-за меча убийцы или непокорности мятежников, сколько из-за ее собственных амбиций. Только в 617 г., когда император практически ушел в отставку, а его империю рвали на части другие, Ли Юань прислушался к персиково-сливовому пророчеству о возвышении Ли, собрал войска и союзников и пошел на Чанъань. После упорного сопротивления город пал. После этого Ли Юань совершил все необходимые формальности, чтобы посадить на трон одного из сыновей Ян-ди, одновременно сопротивляясь уговорам самому принять Небесный мандат. Но долго противиться воле Небес, конечно, было нельзя. Учтя все знаки и предсказания, о которых твердили его сторонники, через год Ли Юань принял титул императора и назвал новую империю в честь своего удела Тан. За время своего краткого правления (618–626), большую часть которого он подавлял оппозицию, первый император Тан восстановил в должностях всех, кроме самых непокорных военачальников и чиновников Суй. Затем он и его преемник приняли с небольшими поправками фискальную, военную, административную и правовую базу, созданную Суй.

Как основатель империи Тан Ли Юань вошел в историю под своим посмертным титулом Гао-цзу («Высокий прародитель»), а его более знаменитый сын и преемник запомнился под своим храмовым именем Тай-цзун («Великий предок»). Династический акцент был вполне обоснован. Тан просуществовала, по некоторым оценкам, почти три столетия. Но империя, которую унаследовала Тан, досталась ей в готовом, хотя и несколько потрепанном виде: как величественные бульвары украшенного храмами Чанъаня, заново отстроенного суйским Вэнь-ли, или дворцы и крылатые павильоны Лояна, выросшие при Ян-ди, и даже Великий канал, так и она требовала только реставрации. Для этого прежде всего необходимы были терпеливая пропаганда и строгая финансовая умеренность – политика, совершенно чуждая Суй. Но после того как в стране воцарился мир и экономика пошла в гору, Тай-цзун и его наследники оказались хозяевами самой производительной и эффективно организованной империи в мире.

Внешний мир играл в истории империи Тан заметную роль. Установив контакты с морскими государствами Азии через порты на юге, которые теперь снова принадлежали империи, Китай вскоре широко распахнул западные Нефритовые врата в Центральную Азию. Туркестан, Тибет и Персия, а также Вьетнам, Корея и Япония привлекли к себе внимание Тан и занимали не последнее место в политике империи. Еще дальше, в Индии и Византийской империи, широкую популярность завоевали политические, культурные и промышленные достижения танского Китая. Терпимость к чужим убеждениям и живой интерес к иностранным ремеслам и образу жизни добавили в городскую жизнь космополитическую грань. Общество наслаждалось экзотикой, художники с готовностью экспериментировали. Теперь для тщеславного изображения «Поднебесной», взирающей снизу вверх на Небесного императора, появились существенные основания. Ось мира словно бы наклонилась таким образом, что Срединное царство наконец действительно оказалось посередине. Период с 650 до 750 г. стал первым и самым убедительным «веком Китая».

Но этот огромный мир за традиционными границами Чжунго был уже не тем, по которому путешествовал Чжан Цянь и маршировали армии Хань восемь веков назад, и не тем, откуда пришла табгачская Северная Вэй и предки Северной Чжоу и Суй. Сюнну, сяньбэй, цяны и другие старые враги исчезли со страниц летописей. Остатки этих народов растворились среди этносов Северного Китая, другие были поглощены новыми конфедерациями и царствами за его пределами.

Их место на северных и северо-западных границах заняли народы, которых китайские хроники называют туцзюэ. Тюркские надписи VIII века в Орхонском районе Монголии поддерживают идентификацию туцзюэ как тюрков, хотя мало могут рассказать об их происхождении. Как у многих других народов Внутренней Азии, начало их пути остается «тайной, покрытой мраком»[435]. Под руководством кагана (хакан или хан) – правителя, обладавшего такой же властью, как шаньюй у народа сюнну, тюрки-туцзюэ быстро возвысились в середине VI века, вытеснив народы, которые ранее пришли на смену сюнну и сяньбэй.

В 570-х гг. Северная Чжоу была вынуждена ежегодно откупаться от тюрок сотней тысяч тюков шелка. В ответ Чанъань получал лошадей, стоивших в совокупности значительно меньше. Обе стороны рассматривали этот обмен как дань, хотя мнения о том, кто кому платит дань, у них не совпадали. В официальной истории Суй о тюрках говорится, что они худшие враги сами себе, поскольку «предпочитают уничтожать друг друга, а не жить бок о бок». Споры о престолонаследии в 580-х гг. разделили Тюркский каганат на западную и восточную части. Власть Западнотюркского каганата распространилась за пределы Тяньшаня на территорию сегодняшнего Казахстана, а власть Восточнотюркского каганата на Монголию и Западную Маньчжурию. Один претендент на титул кагана обратился за помощью, а затем искал убежища у суйского Вэнь-ди, который благодаря ловким интригам сеял разногласия среди тюркских кланов. Но усовершенствовать эту политику и пожать ее плоды досталось Тай-цзуну.

Во внешних отношениях, как и во внутренней политике, Суй следовала по стопам Хань. Это подразумевало создание вокруг расположенной в центре мира китайской империи концентрических колец подчиненных территорий, союзников и данников, расходившихся во всех направлениях до самого горизонта. За победой Вэнь-ди над южной империей Чэнь последовала военная кампания, которая должна была восстановить власть Китая на севере Вьетнама. Победа была одержана в 602 г., хотя дальнейшие походы по вытянутой в длину территории Вьетнама в индуистско-буддийское королевство Чампа, расположенное около Дананга, вылились лишь в ряд разбойных набегов. «В качестве военной добычи китайцы смогли предъявить только украденные [у народа чамов] таблички предков, несколько буддийских манускриптов и труппу пленных музыкантов»[436]. После этого с государством Чампа, а также его великим соперником, прото-кхмерским царством в нижнем течении Меконга, были установлены нерегулярные дипломатические контакты, которые, щадя китайскую гордость, все же никоим образом не вредили суверенитету стран Юго-Восточной Азии.

Такую же попытку выдать желаемое за действительное представляли собой отношения Суй с островными государствами Желтого и Восточно-Китайского морей. Хроники сообщают, что Ян-ди отправил две морские экспедиции против царства под названием Люцю – возможно, это были Тайвань (Формоза) или Лусон на Филиппинах, но, вероятнее всего, острова Рюкю. Первое нападение было отбито, второе, более успешное, тем не менее закончилось отступлением. Поскольку оба похода инициировал Ян-ди, в хрониках они представлены как непродуманные и непомерно дорогие. О Люцю можно сказать наверняка только то, что там очень жарко и влажно и что это не Япония.

Поскольку из Японии, то есть от правившего там «Рассветного Сына Неба», в 607 г. в Чанъань прибыло большое посольство вместе с буддийскими монахами, желавшими передать приветствия и прославить усердие «Закатного Сына Неба» в распространении буддийских заветов, Ян-ди счел эту семейную терминологию в высшей степени предосудительной: в лучшем случае она подразумевала существование двух Сыновей Неба, близнецов, обладавших равным статусом, а в худшем случае намекала, что японский император, как Сын Рассвета, занимает более высокое положение. Но чтобы окончательно прояснить дело, религиозно-дипломатическое общение было продолжено, и страны обменялись еще рядом посольств. Что особенно примечательно, сведения об этих посольствах есть не только в китайских источниках, но и в «Нихон сёки», первой всеобъемлющей исторической хронике Японии, написанной в VIII веке. Таким образом, отклонение от дипломатического протокола было взаимным: Сын Заката и Сын Рассвета сделали друг другу одинаковые уступки. «Сын Рассвета» на самом деле был дочерью, поскольку над государством Ямато в то время царствовала императрица Суйко при регентстве принца Сётоку. Ян-ди убедился, что Ямато признает сюзеренитет Суй, почитает буддийское учение и подражает китайской культуре. Вместе с тем японцы, признавая свою нужду в религиозных, литературных и бюрократических новинках, приходящих из Китая, никогда не соглашались считать свои дипломатические подношения данью, а своих правителей по рангу ниже правителей Суй и Тан.

Официальные контакты между Японией и Китаем спорадически продолжались в течение следующих двух столетий. Однако посланникам приходилось преодолевать множество трудностей и препятствий. Почти половина посольств погибла в море, и это несмотря на то, что маршрут, пересекавший Корейский полуостров, позволял вдвое сократить плавание, а в Китае уже были изобретены магнитный компас, ахтерштевень и корабельный руль, а также водонепроницаемые переборки. В 838 г. японской миссии удалось совершить более удачный переход через открытое море и оставить нам первый рассказ о жизни и путешествиях в Китае, написанный иностранцем. Но эта миссия оказалась «последней, отправленной за границу императорским двором Японии до XIX века»[437]. Неофициальные культурные, торговые и пиратские контакты продолжались, но власть в Японии пала жертвой феодальной раздробленности, и дипломатия на тысячу лет погрузилась в спячку.

Корея служила в китайско-японском общении и посредником, и препятствием. Суй, а затем и Тан поддерживали в целом хорошие отношения с самым южным корейским королевством Силла: познания местных моряков о предательском проливе Цусима были неоценимы. Но от северокорейского царства Когурё (давшего Корее название) Чанъань не смог добиться ничего, кроме чисто символического признания сюзеренитета. Трем катастрофическим вторжениям Ян-ди предшествовало столь же неуместное вмешательство при Вэнь-ди, а при империи Тан дела приняли совсем безрадостный оборот. Отношения немного улучшились в начале правления Тан, которое совпало со сменой правителя в столице Когурё Пхеньяне. Танский Гао-цзу в то время был слишком занят наведением порядка в империи, а его преемник Тай-цзун был слишком занят тюрками, чтобы начинать войну на северо-востоке. Но искушение затмить Ян-ди в конечном итоге оказалось слишком велико. Одержав победу в другом регионе и отмахнувшись от единодушных советов своих министров, в 645 г. Тай-цзун развернул массированную атаку через реку Ляохэ, подкрепленную морской атакой из Шаньдуна. Что удивительно, в тот раз император, придававший очень большое значение этой кампании, руководил войсками лично. Но, что совсем не удивительно, «экспедиция закончилась катастрофой»[438]. Императорские войска увязли, пытаясь покорить укрепленные города Ляодуна, а затем их настигла маньчжурская зима. Они едва успели вступить на Корейский полуостров.

Тай-цзун сделал новую попытку в 647 г., но не имел успеха. Он планировал совершить третье вторжение, но отменил его на смертном одре в 649 г. Лишь через двадцать лет войска Тан вошли в Пхеньян и завершили восстановление территориального колосса Ранней Хань, добавив к нему корейский хвост. Но триумф оказался недолговечным, и в глазах летописцев он был делом рук не столько преемника Тай-цзуна, сколько его великолепной супруги, императрицы У Цзэтянь.