Император вырос благочестивым буддистом. «Вооружившись мощью чакравартина [правителя мира и «поворачивающего колесо» в индийском буддизме], мы распространяем идеалы высочайшего Просветленного, – сообщал первый указ Вэнь-ди. – Одержав сотню побед в сотне сражений, мы способствуем распространению десяти добродетелей. Оружие войны мы подносим Будде наравне с благовониями и цветами…»[422]

В правление Вэнь-ди появилось около четырех тысяч буддийских храмов, пагод, мужских и женских монастырей. Многие из них находились в восстановленном Чанъане, где, по некоторым сведениям, воздвигли грандиозную пагоду высотой 100 метров и в обхвате 120 метров. По всей стране установили более ста тысяч новых изображений Будды, а число изображений, восстановленных после запретительных мероприятий Северной Чжоу, превысило полтора миллиона[423]. В Китае не было более возвышенного примера буддийского государя, махаданапати (верховного жертвователя), чем Вэнь-ди. Под конец своего царствования он организовал церемониальную доставку реликвий Будды в тридцать разбросанных по всей стране и специально построенных для этого реликвариев. Упакованные и запечатанные в сосуды самим императором, мощи были доставлены на места армией монахов и помещены в святилища в один и тот же день. В честь этого события все учреждения страны закрылись на неделю. Этот акт всеобщего почитания целенаправленно подражал церемонии распределения останков Будды индийским императором Ашокой, первым покровителем буддизма. Поступок Ашоки не только демонстрировал его благочестие, но и воспевал его суверенную власть над разросшейся империей. Этими же соображениями руководствовался Вэнь-ди. Раздача реликвий повторялась дважды, количество оплаченных Суй святынь-реликвариев, которые служили местами паломничества и собрания верующих, выросло до ста четырнадцати.

Но если императора побуждало к действию стремление искупить грехи и улучшить карму (а не полное непонимание ненасильственных доктрин Будды), ему пришлось проявить грандиозную щедрость. Вспыльчивый Вэнь-ди многих успел отправить к палачу, охотно даровал другим «привилегию самоубийства», подвергал наказаниям даже собственных сыновей и лично бил бамбуковой тростью до смерти тех, кого, по его мнению, недостаточно сурово наказали его чиновники. Его правосудие было жестоким, энергия – неукротимой. Однако он отличался скромными для императора вкусами и образцовой личной жизнью. Со своей неханьской женой он делился всеми государственными заботами до такой степени, что они практически правили страной вместе. Она родила ему семерых детей, и по обоюдному согласию других детей у него не было. Императорская чета была «неразлучной… и во дворце их называли “двумя мудрецами”»[424].

Примерно то же можно было сказать и о Ян-ди (604–618), сыне и преемнике Вэнь-ди. Также щедрый покровитель буддизма, он сочетал личную жестокость с милосердным правлением, а его брак с южной принцессой, судя по всему, был таким же гармоничным. Однако официальную историю Суй писали под руководством ее Немезиды, империи Тан, и если Вэнь-ди как объединитель империи едва ли мог остаться без похвалы, на долю Ян-ди, как последнего в своей династии, досталось больше хулы, чем он заслуживал. Ян-ди привел империю на грань разрушения, поэтому слухи о том, что он убил своего отца (самое гнусное преступление в обществе, где выше всего ставили сыновнюю почтительность) и изнасиловал его жен (что считалось инцестом), должны были быть правдой. Его современный биограф Виктор Цуньжуй Сюн замечает, что даже вошедшее в историю имя – Ян (плюс императорский суффикс – ди) на самом деле было посмертным уничижением: так называли исключительно тех, кто «вожделел прекрасных женщин… пренебрегал ритуалами… не повиновался Небесам и притеснял подданных». Подводя итог многогранной личности Ян-ди, представленной в традиционных историях, Сюн пишет: «Итак, он был гедонист и развратник, редкостный транжира, деспотичный правитель, хладнокровный убийца, импульсивный агрессор, не терпевший никаких возражений, любитель доносов и прежде всего тиран…»[425] Однако достижения Ян-ди вполне значительны, а его преступления не страшнее преступлений его отца – или его непосредственных преемников, императоров Тан. Как главнокомандующий, возглавивший спланированное отцом вторжение на юг, а затем как внимательный правитель юга, он сыграл ведущую роль в воссоединении империи; став из принца самодержцем, он проводил почти такую же политику, как его отец, с такими же, приведшими в конечном итоге к катастрофе особенностями.

Подчеркнутое внимание Вэнь-ди к империи Хань и вэйской династии Цао должно было обозначить его династические амбиции и начавшееся возрождение империи. Династия Цао из царства Вэй дала ему удобный план законной узурпации, а империя Хань служила безупречным примером конфуцианской добродетели. Новый Чанъань Вэнь-ди назвали именем Дасин-чэн, что значит «Великий город возрождения»; из пяти фаз, или стихий, он вслед за ханьским У-ди выбрал огонь и красный цвет. Не будучи философом, Вэнь-ди мало интересовался тонкостями конфуцианской морали, но видел в ней ценную основу общественного порядка и бюрократической централизации.

Бесконтрольное размножение провинциальных подразделений и полусамостоятельных феодальных вотчин в предшествующие столетия привело к тому, что, согласно некоторым подсчетам, число военных округов увеличилось в шесть с половиной раз, а число префектур – в двадцать два раза по сравнению с периодом Поздней Хань. Возникло так много мелких образований, параллельных администраций, структур управления и наемных чиновников, что они поглощали большую часть доходов казны; по словам одного советника, это было все равно что приставить к каждому десятку овец по девять пастухов. Вэнь-ди отменил почти все эти должности и ввел вместо них министерские подразделения, ведомственные иерархии, ранги и параллельные инспекции, действовавшие при Хань. Вслед за бюрократически настроенными историками Китая замечу, что восстановленные должности и иерархии действительно несли в себе рациональное зерно, но подвергались постоянным изменениям. Поправки Ян-ди сделали эту систему, затем тщательно переработанную Тан, еще более централизованной, гибкой, а там, где это было удобно, отстраняли ее от действия.

То же самое можно сказать о правовых кодексах, введенных Вэнь-ди и Ян-ди и переработанных для распространения в Восточной Азии в эпоху Тан. Оба кодекса Суй отличались превосходной логикой и большой снисходительностью, однако они регулярно подвергались критике со стороны императоров, которых раздражала как продажность судебного процесса, так и растущая преступность. «Десять мерзостей» Вэнь-ди – преступления, на которые не распространялись даже императорские амнистии – в правление Ян-ди были сокращены до восьми: из их числа исключили кровосмешение и «раздор», или «заговор с целью убить или продать в рабство родственников пятой или более близкой степени траура», вероятно, потому, что сам император в этом отношении был не без греха. Но учитывая, что за мелкие преступления – кражу медных денег, хищение кровельного бруса или даже незаконный сбор дынь – преступников приговаривали к смерти, нельзя утверждать, будто новый кодекс смягчил тяжесть уголовной ответственности. Обратившись к прецеденту Хань в вопросах ритуала, управления и правосудия, Суй положила начало приближению «Второй империи» Китая к строго регламентированной, бюрократизированной и жестокой деспотии Первой империи, которая оставалась с ней до последнего.

Ужасные (но, вероятно, не более отвратительные или, в пересчете на душу населения, применяемые в Китае VII века не более широко, чем в любой другой стране того времени) наказания более или менее поддерживали порядок в раздираемом противоречиями обществе. Дело было не только в этнических, политических и региональных последствиях четырех столетий междоусобной борьбы. Конфуцианство с его подчеркнутым вниманием к семейным связям имело свои недостатки: держатели должностей стремились сохранить монополию на должность в кругу своих родственников и иждивенцев. Кумовство считалось вполне обычным явлением, процветала коррупция, снижалась компетенция чиновников, все больше становился разрыв между буквой закона и практикой его исполнения. Если судить по частоте и тону императорских воззваний, поиск подходящих кандидатов на государственные должности, людей, чьи способности не были отягощены наследственными связями, составлял трудную задачу для каждого императора со времен Цинь. Эффективность бюрократии и даже законность режима зависели от способности привлекать к управлению достойных людей; но при этом следовало не настроить против себя существующую знать, а в случае с императорами-созидателями, такими как Суй, приходилось одновременно завоевывать верность могущественных новых подданных на юге, востоке и вдоль северных границ.

Чтобы расширить базу набора гражданских служащих, при императорах Суй был создан высший административный совет, отвечавший за централизацию всех назначений на должности и тщательно наблюдавший за процессом отбора. В обновленном виде возродили ханьскую систему, согласно которой каждый военный округ должен был рекомендовать определенное количество достойных кандидатов для гражданской службы. Избранных затем отправляли в столицу, где они поступали в одну из трех академий, проходили обучение и сдавали экзамены. Пока еще рудиментарная система экзаменов уже была усовершенствована путем введения степеней по разным предметам. Среди испытаний значился литературный экзамен на степень цзиньши, который в конечном итоге стал вершиной общественных и ученых достижений. Несмотря на то что превратить экзаменационную систему в одну из самых характерных черт императорского Китая предстояло империи Тан и в особенности Сун, империи Суй принадлежит честь продвижения этой идеи и определения рамок подлинно меритократической гражданской службы.

Как и в случае с пенитенциарной системой, неясно, насколько строго установленным принципам следовали на практике. Но, судя по документам периода ранней Тан, найденным в XX веке в Дуньхуане и Турфане, воля императора была известна повсюду. Регистрацию с целью налогообложения и взыскания трудовых повинностей производили с примечательным усердием. Каждое домохозяйство должно было представить подробные сведения о членах семьи, прислуге, количестве домашнего скота, обрабатываемых землях (следовало указывать, наследные они или нет), другом имуществе и сельскохозяйственных культурах. Затем эти данные проверяли, заносили в реестры, оценивали и на основании оценки начисляли налоги. От этой тщательной регистрации зависели доходы и трудовые ресурсы, поступавшие в распоряжение Тан. Разумно предположить, что при Суй система работала так же бесперебойно, поскольку их программа общественных работ, военная экспансия и демонстративная роскошь не имели себе равных.

Ян-ди показалось недостаточно перепланированного и заново отстроенного отцом Чанъаня, и он создал другую столицу ближе к центру воссоединенной империи, восстановив Лоян. Новый город был не таким обширным, как Чанъань-Дасин-чэн, его площадь составляла всего 47 квадратных километров (вместо 80 квадратных километров последнего). Для постройки, как обычно, повторно использовали строительные материалы, оставшиеся от предыдущего города. Деревянные конструкции восстанавливали, черепичные крыши настилали заново; в жаркое сухое лето можно было наделать множество глиняных кирпичей, а фундаменты из ханту требовали только неутомимой работы многочисленных ног. Традиционная китайская архитектура почти не имела каменных элементов, что во многом объясняет ту быстроту, с которой вырастали и рушились китайские города. Строительство нового Лояна Ян-ди заняло чуть больше года и завершилось в 606 г. Но, по общему мнению, результат превосходил все ожидания.

Это был город непревзойденного, необыкновенного великолепия [рассказывает официальная история Суй]. Поскольку император в бытность принцем лично усмирял южные земли, в очертаниях столицы прослеживались криволинейные и угловатые формы [архитектуры] Лян и Чэн… Стены города поднимались выше гор Ман. По реке Лохэ скользили паромы. Над золотыми воротами и сторожевой башней из слоновой кости были возведены крылатые павильоны. Обрывы сровняли, а реки засыпали, чтобы освободить место для опор [или, возможно, насыпей], похожих на многоцветные облака…[426].

Главный зал дворца стоял на пьедестале двухметровой высоты. Он был длиной с футбольное поле и высотой со стадион. Его крыша возвышалась над городом, а между колоннами были натянуты жемчужные занавеси, украшавшие дворец предшественника, которые «на закате вспыхивали ослепительным сиянием»[427]. Архитектор Юйвэнь Кай, создавший план города и спроектировавший его главные здания, был одним из немногих переживших преследования Вэнь-ди представителей клана Юйвэнь (правителей Северной Чжоу), и, судя по всему, его пощадили именно ради такой работы. Его творения в Лояне привели Ян-ди в восхищение, и в дальнейшем он не раз обращался к его инженерным и строительным талантам. Среди нескольких других дворцов, заказанных Ян-ди в ходе его обширных путешествий, был дворец на колесах. В 607 г. дворец сопровождал свиту императора в грандиозном туре по северной границе. Сооружение привезли на телегах в разобранном виде – дворец-на-колесах на колесах – и собрали на месте, затем выпустили в пробную поездку, чтобы произвести необходимые доработки. В этом дворце принимали послов с данью и, кроме сановников, внутри него могли разместиться «несколько сотен» императорских гвардейцев[428].

Путешествие на север в 607 г. привело Ян-ди за пределы Ордоса, где он вслед за отцом решил возродить административные, оборонительные и стеностроительные традиции Цинь и Хань. Стратегическая ценность стен и вообще укрепление северной границы несколько дискредитировали себя за предыдущие четыре столетия. Учитывая, что в Китай одна за другой проникали волны степных народов, было, в сущности, трудно представить, какому вторжению эти стены могли бы помешать. Но Вэнь-ди, а затем Ян-ди сочли, что неэффективность сохранившихся стен связана с их плачевным состоянием. Вэнь-ди начал восстанавливать стену к западу, Ян-ди отправил около миллиона рабочих (половина из которых не вернулась домой) строить новую стену на восток от Юйлиня до гор Тайханшань. Однако новые стены оказались такими же неэффективными и непомерно дорогими, как предыдущие. И здесь Тан отказалась от затеи Суй и не предпринимала никаких попыток сохранить их. Поэтому сохранившиеся в пустыне Гоби на территории Внутренней Монголии фрагменты стены Ян-ди могут служить достоверным образцом строительного мастерства VII века. Недавно побывавшая там Джулия Ловелл пишет, что увидела «на фоне типичного пейзажа Гоби массивный участок земляного вала высотой около двух с половиной метров, тянувшийся между широкими башнями в два раза выше него… больше похожий на изъеденный термитами берег, чем на творение человеческих рук»[429].

Гораздо более благоприятное впечатление производят сохранившиеся остатки одного из самых притязательных и по-настоящему полезных творений Ян-ди и всего императорского Китая – так называемый Великий канал, точнее, множество каналов и гидравлических сооружений, соединявших многочисленные реки, озера и ранее существовавшие искусственные каналы на общем протяжении почти 2500 километров. Проложенный в 605–611 гг. Великий канал направлялся на северо-запад от Ханчжоу (южнее дельты Янцзы) до реки Хуанхэ близ Лояна, а оттуда тянулся на северо-восток до того места, где сейчас стоит Пекин. Таким образом, он связывал север и юг, восток и центр. Это была главная артерия воссоединенной империи, «без сомнения, величайшая система водного транспорта, когда-либо созданная при одном правителе в ранней истории Китая»[430].

Ян-ди внимательно наблюдал за ходом работ. В 611 г. он торжественно открыл канал, совершив официальное путешествие по его водам. Флотилия вычурно украшенных кораблей, как говорили, растянулась более чем на сотню километров. Однако на самом деле Великий канал Китая, в отличие от его венецианского тезки, редко использовали для красивых церемоний и торжественных процессий – прежде всего это был гигантский транспортный коридор. Неоднократно перестроенный, расширенный и углубленный в разных местах, в 1793 г. он заставил замереть в невольном восхищении первое британское посольство, прибывшее в императорский Китай. Некоторые участки изначального канала и сегодня числятся среди самых оживленных водных путей мира. Мимо Сучжоу (между Шанхаем и Нанкином) в обоих направлениях непрерывно и круглосуточно, словно змея, ловящая собственный хвост, курсировали цепочки барж; поднятые ими волны без труда потопили бы гондолу и опрокинули речной трамвай. Польза канала еще далеко не исчерпана. Разработанные в XXI веке планы предусматривают его превращение в гигантский акведук, который позволит направить воды Янцзы в пересохшие и загрязненные русла рек Пекина и севера.

В экономике доиндустриальной эпохи массовая перевозка грузов представляла почти неразрешимую логистическую проблему. Эта проблема препятствовала развитию торговли, за исключением торговли дорогостоящим сырьем, мешала урбанизации, развитию промышленности и в целом созданию единой империи. Особенно заметно это было в суйском Китае, где дороги подвергались ежегодному затоплению, а морские перевозки вдоль берега считались ненадежными. Вместе с тем монетное производство было сравнительно невелико, а бумажные деньги еще только предстояло изобрести, поэтому уплату налогов в основном производили натурой (обычно зерном и шелком), а значит, переправляли большими партиями. Перевозка и хранение этих сельскохозяйственных излишков служили единственным способом страховки от постоянной угрозы голода и были стратегически необходимы как средство обеспечения пограничных гарнизонов и осуществления военных кампаний за пределами страны.

Таким образом, появление Великого канала, связавшего плодородный регион Янцзы с густонаселенными и часто страдавшими от голода равнинами севера, имело такой же эффект, как строительство первых трансконтинентальных железных дорог в Северной Америке. Канал способствовал экономической интеграции Китая. Разница климата, ландшафта, производства и неравномерное расселение внезапно превратились в преимущество. Вдоль канала стратегически расположили зернохранилища (это были не просто глинобитные амбары, а обширные сооружения, обнесенные стенами и охраняемые, как нефтехранилища). Огромные государственные баржи, груженные зерном, которые тянули вручную там, где того требовали шлюзы и течение, составляли основную часть водного транспорта; остальное приходилось на зарождающуюся частную торговлю солью, рыбой, овощами и промышленными товарами. На всем протяжении маршрута ирригационные системы, питавшиеся от канала, повышали урожайность сельскохозяйственных культур, увеличивая численность населения, объемы налоговых сборов и количество работников. Ниже Янцзы в Наньцзяне (так называли все земли к югу от Янцзы) благодаря каналу начали возделывать больше земель, и отток населения с севера на юг ускорился. Вдоль канала росли большие города – будущие Ханчжоу, Сучжоу, Чжэньцзян, Янчжоу и Кайфын (Кайфэн). Продовольственное снабжение уже существующих мегаполисов – Чанъаня, к которому Вэнь-ди провел короткий канал от Хуанхэ, и Лояна, который Ян-ди включил в общую систему, – теперь не зависело от их ближайшей округи.

Но все это достигалось ценой колоссальных затрат и невыносимых человеческих страданий. Отработка трудовых повинностей наносила видимый урон земледелию. Рытьем каналов и вывозом грунта занимались миллионы, а точнее, «сотни десятков тысяч» рабочих (хотя неясно, относятся эти цифры к количеству работников или к общему количеству отработанных трудовых периодов). Рабочие пользовались лопатами и мотыгами, поднятую землю складывали в плетеные корзины, укрепленные на концах шеста, чтобы максимально повысить грузоподъемность и смягчить толчки при передвижении. Колесный транспорт был представлен ручными тачками – это китайское изобретение появилось в предыдущие три столетия. Перенеся вес груза с человеческой спины на колесную ось, оно помогло более чем в четыре раза повысить среднюю грузоподъемность. Люди – мужчины, а когда запасы рабочей силы начали иссякать, и женщины – из вьючных животных превратились в тягловый скот.

В конце концов чаша народного терпения переполнилась. По каналам можно было перевозить сельскохозяйственную продукцию, но серьезное наводнение на Хуанхэ в 610–611 гг. привело к снижению урожаев, а военные нужды исчерпали запасы трудоспособного населения и опустошили зернохранилища. Потребность в рабочей силе для армии и общественных работ многократно превышала возможности населения, и людей, жаждущих уклониться от повинностей, становилось все больше. Вскоре страну охватило народное восстание. Придворных, осмеливавшихся критиковать действия императора, безжалостно заставляли замолчать. Тогда в провинциях и в армии начали собирать силы могущественные соперники. Последней каплей стала третья по счету катастрофическая экспедиция против Когурё, непокорного государства-данника, занимавшего большую часть Маньчжурии и Северной Кореи, прекращенная в 614 г. по причине незначительных успехов и разгула мятежников внутри страны. Оставив север в состоянии непокоя, в 616 г. Ян-ди переехал на юг. Раньше это была его вторая родина, теперь она стала его последним прибежищем. Изолированный от событий (в равной мере расстоянием и стараниями трепещущих придворных), Ян-ди сменил манию величия на меланхолию. В 618 г. он был убит в своей южной столице на месте современного Янчжоу. Убийцей стал сын одного из его военачальников, представитель уничтоженного клана Юйвэнь, но с тем же успехом это мог быть кто угодно.

По мнению авторов официальных историй, император вполне заслужил такую судьбу. Ян-ди принес своему народу невыносимые страдания и обременил воссоединенную империю непростительными тяготами. Он не имел права на Небесный мандат – это редко бывало настолько очевидно. Тем не менее даже критики признавали, что все эти бедствия принесли в результате неоценимое благо, «поистине огромное» и «монументальное». Еще лучше, по словам автора позднего периода Тан, было то, что они ничего не стоили потомкам. Великий канал существовал, хотя «ни одному рабочему [Тан] не пришлось поднять для этого ни одной корзины земли, и ни одному солдату [Тан] не пришлось прорубаться сквозь препятствия». «Не верно ли, – заключил этот наблюдатель с некоторым самодовольством, – что Небеса очень помогли нам руками деспота Суй?»[431] Что ж, таким было предназначение и судьба промежуточной империи.