Подробности битвы на реке Фэй, изложенные в официальных историях, вызывают у историков немало споров. Так или иначе, ясно лишь, что череда малых стычек, по-видимому, увенчалась глобальным недопониманием. Войска Цинь неверно поняли хитрый план своего командующего, собиравшегося заманить противника на другой берег реки, и приняли его нежелание наступать за отступление неясного масштаба. Поэтому они не только не открыли огонь, как им было приказано, но и сами начали отступать. Затем отступление сменилось бегством. Силы Цинь решили, что проиграли битву, которая на самом деле еще даже не начиналась. Не слишком лояльные сподвижники и союзники, повинуясь инстинкту самосохранения, просто рассеялись. Могущественная армия не столько потерпела поражение, сколько растворилась.

Слово «растворилась» здесь особенно уместно, поскольку, несмотря на неубедительные детали «битвы», вода, по-видимому, сыграла в ней важную роль. Битва на реке Фэй наглядно иллюстрирует огромную разницу между способами ведения войны на севере и на юге. На юге почти все боевые действия происходили при поддержке флота. Войска, главным образом пехоту, перебрасывали по рекам, озерам, каналам или побережьям, и планы военных кампаний строили вокруг этих направлений. Дорог было мало. Рельеф местности затруднял передвижение обозов, малярийный климат создавал смертельную угрозу для солдат на марше; и то и другое не годилось для лошадей, которые встречались в этих местах намного реже буйволов. Бедный подножный корм осложнял разведение лошадей: молодняк, родившийся к югу от Хуанхэ, считался второсортным, и лошадей для кавалерии в основном приходилось завозить из степей. Таким образом, южные армии, способные хорошо показать себя в бамбуковых зарослях и на бурных реках своей родины, оказались в крайне невыгодном положении, выступив на продуваемые ветром равнины.

На севере дело обстояло совершенно иначе. Там все зависело от всадников и тяглового транспорта. Из Шэньси, Ганьсу и степей доставляли самых быстрых и крепких лошадей Азии. Сюнну, сяньбэй и другие народы с младенчества умели ездить верхом. Сидя на лошади, они пасли скот и охотились; сидя на лошади, они сражались мечами и стреляли из луков. Разведение чистокровных лошадей по-прежнему составляло основу их хозяйства. Северные равнины и прилегающие к ним степи были землями всадников.

И если седло, как гласит пословица, представляло собой «трон кочевника», то в начале IV века кочевник сидел в нем основательнее, чем когда-либо. Седла стали более прочными и лучше приспособленными к анатомии лошади и человека и были снабжены защитой для ног. Около 300 г. появились стремена – одно из тех загадочных изобретений, которые, согласно всеобщему мнению, полностью изменили мир. Стремена дали наезднику более устойчивую опору и позволили на скаку пускать стрелы и бросать копье. Доспехи для лошади и всадника постепенно становились все более тяжелыми. Самым популярным оружием того времени оставался арбалет, однако он был менее эффективен против воинов в панцирях из нашитых на кожу стальных пластин и защищенных таким же образом скакунов. Атака этой танкоподобной кавалерии сметала все на своем пути, и, возможно, именно она частично объясняет возникший в этот период обычай строить укрепления не только в царских резиденциях, но и в сельских усадьбах и деревнях. Однако на юге все эти усовершенствования не давали захватчикам никакого преимущества. Перевозить лошадей на кораблях было трудно, в рисовых полях и болотах тяжеловооруженные всадники вязли вместе с лошадьми. Одна из причин, почему деление страны на север и юг сохранялось так долго, заключалась в том, что ни у одной из сторон не было военного преимущества для победы над другой стороной.

Данные об использовании стремени и доспехов для лошадей дают картины и статуэтки того периода, изображающие сяньбэй в шлемах-капюшонах на строевых лошадях в жестких защитных «юбках». Именно наводившие ужас нападения конфедерации сяньбэй из-за северной границы положили конец Шестнадцати царствам. Табгачи (в китайской транскрипции тоба), основной племенной компонент конфедерации, сначала повздорили с союзниками на равнинах северо-востока. После ссоры из-за поставки лошадей сяньбэй совершили набег, чтобы решить спорный вопрос, но вожди табгачей, они же правящая династия государства Северная Вэй (386–534) нанесли ответный удар и последовательно ликвидировали сюнну, цянов и других соперников. К 439 г. из своей столицы в Пинчэне (Датун в северной Шаньси) они объединили под своей властью весь Китай выше реки Хуайхэ.

Власть табгачей (тоба) – Северной Вэй – первой и самой важной из так называемых Пяти (северных) империй длилась почти сто лет. Четыре ее недолговечных преемника (все вместе они и оставляют Пять династий) затем быстро подчинились Суй, и два императора Суй в положенный срок опустили занавес над бурным периодом раздробленности и повели государство в великую эпоху Тан. На пороге стоял новый золотой век, однако его предвестников, внесших свой вклад в блестящее будущее, можно отыскать и среди правителей Северной Вэй.

Управляя империей – или половиной империи, Северная Вэй столкнулась с теми же проблемами, что и ее предшественники. Главными задачами были сохранение преданности и сплоченности своих племенных сторонников, возрождение администрации усилиями главным образом китайскими подданными, заселение земель и обеспечение власти продуктами питания, рабочей силой и доходами. Положительная дискриминация помогла успокоить сяньбэйскую часть населения. Гожэнь – «люди из государства табгачей» или «соотечественники» – считались правящим классом и имели собственную систему рангов. Они сохранили родные обычаи и язык, пользовались многочисленными привилегиями и налоговыми льготами и обладали монополией на военные должности. Многие поселились около столицы, другие патрулировали северную границу до пустыни Гоби, где была построена сеть крепостей.

В идеале гожэнь должны были находиться на обеспечении у китайских подданных империи. Труд рабского характера был легкодоступным, множество пленников и осужденных были доставлены в столицу и использованы для общественных работ, военного снабжения и обработки государственных земель. Но не так просто было уговорить свободных земледельцев, то есть налогоплательщиков, вернуться к обработке давно заброшенных владений. Общее снижение численности населения в период раздробленности составило 30 %. Особенно оно было заметно на севере, значительно пострадавшем от массовой эмиграции. Уменьшение численности населения заставило победоносную новую власть «уделять контролю над людьми больше внимания, чем контролю над территориями»; крестьяне-земледельцы теперь рассматривались как военные трофеи[411]. Многих крестьян переселили ближе к столице, однако они нередко снимались с места при малейшей провокации, и по мере того, как темпы завоевания замедлялись, снижался и приток новых поселенцев. Чтобы повысить урожайность сельского хозяйства, Северной Вэй пришлось разработать новые поощрения и стимулы для земледельцев, среди которых была постоянная и справедливая система землепользования.

Северной Вэй удалось продержаться у власти дольше, чем любому из ее постханьских предшественников, и она имела достаточно времени, чтобы политически акклиматизироваться и начать эксперименты. Буддизм по-прежнему служил источником легитимации и способом преодоления этнической пропасти между китайцами и некитайцами. Но вместе с тем его непосредственно использовали в интересах государства. Регулированием буддийских дел теперь занималось специальное бюрократическое подразделение. Буддийское духовенство признавало превосходство только своих духовных старейшин, но не императорских властей – эту сложность устранили, официально возвысив императора над духовенством и присвоив ему титул бодхисаттвы. Аналогичный шаг на юге привел к тому, что У-ди (пр. 502–549), император Лян, предпоследней из Шести (южных) империй, носил смешанные титулы, такие как Хуанди Пуса и Буса Тяньцзы («Император-бодхисаттва», «Бодхисаттва Сын Неба»).

О всепроникающем присутствии буддизма свидетельствует то, что тогда его нередко критиковали за нелояльность и даже попытки помешать властям. Особенно доставалось монастырям: в государстве не хватало рабочей силы, а монастыри служили убежищем для тех, кто не хотел работать или уклонялся от уплаты налогов. Не только монахи, но и все, кто трудился в обширных монастырских поместьях, были освобождены от налогообложения, военного призыва и трудовых повинностей. Сами поместья, их продукция и доход обогащали буддийскую общину (сангху) и укрепляли ее положение. В результате страдали государственные программы и доходы. Например, колоссальные статуи Будды и пещеры, до сих пор сохранившиеся в Юйгане (около Пинчэна), и Лунмэне (близ Лояна), были высечены из камня десятками тысяч рабочих, которые могли бы вместо этого трудиться на более практичных общественных работах.

Эти и многие другие критические замечания уже возникали на юге в 340 и 403 гг. На севере особенный интерес к ним проявил император Северной Вэй Тайу-ди (пр. 424–452), завершивший завоевания империи. Попав под влияние даосского небесного наставника, император торжественно принял титул совершенного властелина великого мира (тайпин) и возглавил настоящую даосскую революцию во внутренних кругах власти. Буддийские монахи и другие вожди народных культов подверглись чистке в 444 г., а сам буддизм был запрещен (далеко не в последний раз) в 446 г. Несмотря на то что движение поддерживала утратившая былые позиции ханьская знать, оно вызвало недовольство у военной знати сяньбэй, опасавшейся, что их лишат монополии на высокие должности, и привело в ярость самого императора, когда он обнаружил, что в переписанной под влиянием даосизма истории империи принижают его кочевых предков. Таким образом, запрет был ослаблен примерно в 450 г., признан недействительным после убийства Тайу-ди в 452 г. и полностью отменен, когда в 465 г. бразды правления приняла несравненная вдовствующая императрица Фэн.

«Немногие правители в истории предпринимали более основательные попытки изменить жизнь своих подданных, чем вдовствующая императрица и ее внук Сяовэнь-ди»[412]. Она не только вернула буддизм и стала его щедрой покровительницей, но и серией указов, выходивших в течение тридцати лет, полностью обратила вспять все тенденции политического развития. Сяньбэй должны были отказаться от своего родного языка, одежды и обычаев и постепенно китаизировались через смешанные браки и классическое образование. Северная Вэй, представлявшая собой гегемонию степей над северными равнинами, теперь стремилась установить господство северных равнин над всем Китаем. Вместо самодержавного военного правления поощрялось бюрократическое гражданское правительство по образцу Ранней Хань, большую поддержку получало сельское хозяйство, а этнический разрыв между правителями и подданными сокращался путем смешения ханьцев и неханьцев.

В краткосрочной перспективе этот эксперимент потерпел неудачу, так же как даосский эксперимент Тайу-ди. Но он имел далекоидущие последствия. В самом деле, «последствия серии декретов, изданных в Китае в 472–499 гг., сыграли огромную роль в истории следующих трех столетий, которую трудно точно оценить»[413]. Так, в качестве стимула всем земледельцам-налогоплательщикам теперь предлагали фиксированное право на сельскохозяйственные угодья и на тутовые деревья (для разведения шелкопрядов) с дополнительными площадями в зависимости от количества женщин, рабов и домашнего скота, приписанных к каждому подворью. «Система равных полей» была предназначена, как и старая система колодезных полей, для справедливого распределения земли государством. Она создавала основу для учета и налогообложения населения. Но теперь личные земельные наделы стали значительно больше, чем раньше, и часть каждого, особенно ту, которая предназначалась для тутовых деревьев или других культур, связанных с производством ткани (конопля и пр.), можно было передавать по наследству. Другими словами, этого было достаточно, чтобы земледелец дважды подумал, прежде чем бросать свою землю при малейшей угрозе голода или беспорядков. Нечто подобное предприняли империи Цао Вэй и Западная Цзинь, но именно версию Северной Вэй затем заимствовали Суй и Тан. Она просуществовала до середины VIII века, когда «попытки государственного регулирования землепользования в Китае окончательно прекратились и не возобновлялись на практике до… прихода коммунизма в XX веке»[414].

Теоретически никакую государственную землю (кроме земли для тутовых деревьев) нельзя было отчуждать или наследовать. Однако почти сразу и то и другое стало обычным явлением. По мере укрепления крупных землевладений система равных полей стала явно неравной и фактически способствовала появлению нового класса землевладельцев. Даже воинов сяньбэй, похоже, привлекала эта система, и везде, где реформы были эффективными и земельный надел можно было передать по наследству, укоренились мощные землевладельческие кланы смешанного происхождения. Из этой среды воинов, ставших помещиками, и варваров, ставших китайцами, вышло множество ведущих деятелей VI–VII веков. Этническое и социальное примирение (китайские историки предпочитают термин «ассимиляция») продолжалось. Как и буддизм, оно сыграло основополагающую роль в процессе начавшегося в конце концов воссоединения империи.

Центральное место в новой политике, начатой вдовствующей императрицей Фэн и продолженной Сяовэнь-ди, занимал перенос столицы империи в 493 г. Из Пинчэна на границе монгольской степи, который трудно было снабжать зерном, не говоря уже о предметах роскоши, столицу перенесли в опустошенный Лоян в центре великой северной равнины, где сходилось множество наземных и водных путей и витало множество имперских ассоциаций. После долгих дебатов и начавшихся серьезных беспорядков этот шаг был наконец сделан – как бы случайно. Император повел армию на юг, чтобы напасть на Ци, четвертую из Шести (южных) империй Цзянькана (Нанкина), и по дороге приказал остановиться подле старого города, где ранее находилась столица империй Хань, Вэй и Цзинь. Непрекращающийся дождь ослабил боевой дух солдат, и они молили императора отказаться от военной кампании. Император, изобразив сомнения, согласился при условии, что солдаты останутся здесь и начнут восстанавливать город.

Так они и поступили. Через девять лет строительства и массового переселения великий город вновь украсил северный берег реки Лохэ. Новый Лоян занимал более 18 квадратных километров и разместил более полумиллиона жителей и 1300 монастырей. Он стал свидетелем непревзойденной роскоши и великолепия, колыбелью нового буддийского учения, местом отливки новой монеты, остававшейся в обращении следующие несколько столетий. Все это продолжалось несколько десятилетий. В 535 г. Лоян, на этот раз не разрушенный, а просто эвакуированный, вновь стал городом-призраком.

Переезд из Пинчэна всегда вызывал недовольство, особенно в сяньбэйских гарнизонах на северной границе. Политика китаизации и благосклонность к ханьским чиновникам стала последней каплей. Северные сяньбэйские войска восстали, и империя Северная Вэй раскололась. Другие племенные группировки поспешили присоединиться к битве; в 534 г. был свергнут последний император Северной Вэй; в том же году население Лояна перевезли в новую столицу. В свирепой борьбе между недолговечными преемниками Северной Вэй появился человек, которому предстояло предпринять вторую попытку объединения Китая.