Вряд ли что-нибудь может лучше передать острое ощущение момента и трогательный проблеск смятения человека перед лицом великих исторических событий, чем письмо, отправленное откуда-то с севера Китая в 313 г. иноземцем по имени Нанай Вандак. Письмо написано на бумаге: это один из самых ранних образцов использования бумаги для переписки. Вместе с другими письмами оно в 1907 г. было найдено в сумке почтальона, утраченной шестнадцать веков назад, когда археолог Марк Аурель Стейн вывозил на ослах древние свитки из пещер Дуньхуана. При каких обстоятельствах почтальон лишился своей сумки, неизвестно; также неизвестно, кому адресовано письмо. Но по его тону и содержанию можно предположить, что Нанай Вандак был торговым представителем, вероятно, из Согдианы или Персии (оба государства активно участвовали в сухопутной торговле шелком) и что он сообщал новости своему начальнику, возможно, находившемуся в Самарканде[398]. Самое ценное в письме – год его написания – 313 г. Нанай Вандак сообщает из Китая сведения огромной важности. Цзиньская столица в Лояне подверглась осаде, многие ее защитники дезертировали, тем, кто остался, не хватало пищи. Прошло больше года после событий, но хорошо чувствуется, что автор письма до сих пор не может окончательно поверить в судьбу города.
«…И, господин, последний император – так говорят люди – бежал из Лояна из-за голода. Его неприступный дворец сгорел, а город разрушен. И вот [Лояна] больше нет, [Е] больше нет! …Разграбили все до Н’ымн’ыма и до Нгапа эти сюнну, которые вчера еще были собственностью императора! …И, господин, если бы я писал вам во всех подробностях о том, что происходит в Китае, это был бы [бесконечный список] долгов и горестей. Здесь вам не найти богатства…»[399].
Хотя Нанай Вандак, по-видимому, не был очевидцем этих событий, а его рассказ до сих пор заставляет потомков ломать голову над интерпретацией некоторых географических названий, он вполне верно оценил масштабы случившегося бедствия. С бегством двора Цзинь и уничтожением Лояна армией сюнну пятьсот лет существования китайской империи подошли к концу. Это было одно из самых знаменательных крушений в истории. Артур Уэйли, великий китаевед и переводчик XX века, сравнил падение Лояна в 311 г. с разграблением Рима готами в 410 г.[400]. Эрик-Ян Цюрхер, следуя франко-венгерскому востоковеду Этьену Балашу, назвал виновника «Аттилой китайской истории» – весьма красноречивое звание, учитывая число претендентов на него[401].
Лоян, конечно, грабили и раньше, но всегда восстанавливали. Поздняя Хань давно исчезла, но на ее руинах поднялась Вэй, а затем Цзинь. Именно Цзинь ненадолго «воссоединила империю после длительного разобщения». Но теперь все было иначе. Победу одержали сюнну, а не китайцы, и их цель явно заключалась в уничтожении Китая, а не в его восстановлении. В 311 г. второй по величине город в мире был полностью разорен, а старейшая империя уничтожена ордой неграмотных обитателей юрт.
Возможно, правители Цзинь сами навлекли на себя катастрофу. Непрочное воссоединение после периода Троецарствия было достигнуто слишком дорогой для центральной власти ценой. Множество полусамостоятельных округов было отдано под военное командование родственникам, и когда основатель династии Сыма Янь умер в 290 г., эти князья предсказуемо начали бороться за власть с его преемниками. Так называемая Война восьми ванов (290–311) сократила ряды соперников Цзинь, но опустошила империю, за которую они сражались. Каждой армии нужны были рекруты – крестьян отрывали от полей, а пастухов от стад. Весь пригодный крупный рогатый скот и продовольственные запасы присваивались военными поставщиками. Зерно не сеяли, скот не пасли, монету не чеканили, налоги не платили.
Тысячи доведенных до отчаяния людей становились преступниками, десятки тысяч уходили прятаться в горы, сотни тысяч просто шли по дорогам куда глаза глядят. Наплыв бродяг и переселенцев накалял обстановку в провинциях, местная власть слабела, округа воевали друг с другом. Шаблонная фраза из официальных историй теперь вполне соответствовала действительности. «По рекам плыли трупы, поля покрывали белые кости, – рассказывается в «Истории Цзинь». – Было много случаев людоедства. Голод и мор шли рука об руку»[402].
Фортуна благоприятствовала тем, чьи кочевые привычки, социальная организация и чувство национальной самобытности, не говоря уже об отличном умении ездить верхом, легко превращались в военное преимущество. В армиях соперничавших князей оказалось довольно много сюнну, сяньбэй, цянов и представителей других племенных групп, проживавших на территории империи. Некоторые согласились служить на договорной основе, некоторые были завербованы в официальном порядке. Другие племенные союзы из-за северной границы были втянуты в борьбу как союзники, но остались как хищники. У всех приграничных народов имелись свои поводы для недовольства, не в последнюю очередь связанные с потерей статуса. Некогда почетные гости и уважаемые союзники Хань, они постепенно опускались все ниже: Нанай Вандак неслучайно называет их собственностью Цзинь. «Мы были князьями и знатью – теперь с нас собирают подати, как с обычных простолюдинов», – жаловался один вождь сюнну[403]. Старые добрые времена щедрых ханьских субсидий вспоминали с нежностью; и как раз потомок одного из древних союзов между шаньюем и ханьской принцессой возглавил наступление на Лоян в 310 г.
Этот Лю Юань был, несомненно, сюнну, однако он принял фамилию Лю, которую носили императоры Хань, и фактически назначил себя «правителем Хань». Подобно другому «правителю Хань» Лю Бэю в период Троецарствия, он надеялся заручиться поддержкой недовольных подданных империи. Но он умер до того, как его войска, состоявшие в основном из сюнну, захватили Лоян. Лавры достались его преемнику – «китайскому Аттиле» Лю Цуну. По некоторым сведениям, во время последней атаки было убито десять тысяч защитников города. Это довольно скромное по китайским меркам число, вероятно, отражает масштабы предшествующего дезертирства. И если описания заваленного мертвыми телами города соответствовали действительности, пожалуй, солдаты Лю Цуна, поджигая его, сделали доброе дело.
Чанъань вскоре разделил судьбу Лояна – дважды. Тем временем император Цзинь был схвачен, а затем убит. То же случилось с его преемником. Титул императора и задача возродить династию перешли таким образом к Сыма Жую, дальнему родственнику с берегов далекой Янцзы. Он выполнил свою задачу, хотя и только на юге, основав Восточную Цзинь. Вскоре его государство пополнилось как минимум миллионом, а возможно, несколькими миллионами подданных, которые бежали с севера, спасаясь от гибели и разрушений. Знать и бедняки одинаково участвовали в этом массовом исходе. Целые районы снимались с места, следовали за местными предводителями на юг и селились там, образуя новый район с прежней районной администрацией и названием. Несмотря на некоторые трения с поселенцами, пришедшими на юг раньше, а также с коренными народами региона, северяне дали южному двору самых выдающихся ученых, основателей более поздних правящих династий и самую эффективную, пусть и не совсем надежную армию. В строго демографическом смысле южные империи имели достаточно оснований считать себя полноправными наследниками Хань. Надежда вернуться на север никогда не угасала, и при дворе ревностно сохраняли в ожидании этого дня все тонкости этикета, образования и ритуалов.
На севере положение было крайне бедственным. Там начался период Шестнадцати царств (традиционно 304–439 гг.). Из шестнадцати династий шестнадцати царств некоторые следовали друг за другом в упорядоченной хронологической последовательности, но чаще толпились и толкались на исторической сцене одновременно. Все эти режимы, возникшие в результате междоусобиц и дробления племен, были в основном неустойчивыми; они не способны были воспользоваться унаследованной ими китайской администрацией, вызывали у китайских чиновников и подданных только презрение и были слишком склонны к насилию и деспотизму.
Пожалуй, страшнее всех остальных было государство народа цзе Позднее Чжао, правившее на территории Шаньдуна и Хэбэя. Его основал бывший раб и преступник, сюнну по имени Ши Лэ (пр. 319–333). Ши Лэ, не знавший ни жалости, ни грамоты, был, впрочем, джентльменом по сравнению со своим преемником Ши Ху (333–349). Правление Ши Ху, самым мягким определением для которого будет «психопат», было отмечено беспрецедентным террором[404]. Повздорив с собственным наследником, он, по рассказам, убил молодого человека вместе с его супругой и их двадцать шестью детьми, а затем приказал похоронить их всех в одном гробу. Более двухсот человек из свиты принца разделили ту же участь (но хотя бы не тот же гроб). Казалось бы, философия отказа от насилия и уважения к жизни во всех ее формах должны были вызвать у подобного чудовища лишь насмешку или ярость. Тем не менее именно под покровительством тиранов сюнну[405] буддизм на севере достиг самых впечатляющих успехов.
Фотудэн, миссионер и чудотворец из Кучара (Куча) на Шелковом пути, когда-то учившийся в Кашмире, в 310 г. дошел до реки Хуанхэ. Предугадав исход осады Лояна (он был и провидцем), он испросил аудиенции у Ши Лэ, одного из участников нападения на город. Зная, «что Ши Лэ не разбирается в тонкостях учений и убедить его в силе буддизма можно только волшебством», Фотудэн наполнил чашу для прошения водой и вызвал на поверхности воды сияющий голубой лотос[406]. Потрясенный вождь сюнну, а затем и его страшный преемник назначили Фотудэна своим «придворным чародеем» и приняли буддизм. Правители Поздней Чжао (семья Ши) часто обращались за помощью к замечательным способностям Фотудэна (гораздо чаще, чем к его учению) и щедро вознаграждали его. Младшие сыновья Ши Лэ обучались в буддийском заведении, а нечестивый Ши Ху присвоил себе титул «принц-наследник Будды». В летописях упоминаются массовые обращения в веру, огромное количество последователей и основание девятисот буддийских монастырей и храмов. Благодаря сомнительным отношениям со светской властью буддизм на севере Китая широко распространился в народе. По словам биографа Фотудэна, монах-чудотворец «использовал покровительство семьи Ши, чтобы заложить основы буддийской церкви»[407].
Однако в самом ли деле Фотудэн так вольно излагал учение Будды, или правители Поздней Чжао были так впечатлительны, как изображают письменные источники, неясно. К числу учеников Фотудэна принадлежат самые выдающиеся представители китайского буддизма. Когда в 349 г. Позднее Чжао распалось (только в этом году взошли на престол и были убиты подряд четыре правителя), ученики Фотудэна распространились на север от Шаньдуна в Сычуань и на юг до Гуандуна. Один из них, монах Даоань, стал величайшим толкователем, переводчиком и организатором в ранней истории китайского буддизма, а несколько его учеников помогали Кумарадживе, другому уроженцу Кучара, осуществить самый грандиозный в количественном и качественном отношении перевод буддийских текстов на китайский язык. Все эти светила продолжали чтить память Фотудэна, что позволяет предположить, что он был не просто шарлатаном и фокусником.
Что касается сюнну, они, безусловно, считали Фотудэна кем-то вроде шамана, обладавшего весьма полезными навыками врачевателя, заклинателя дождя, ясновидящего и политолога. Но вдобавок, как объяснил Ши Ху, они оценили и те особые преимущества, которые им давал буддизм. «Будда, будучи посторонним [или иноземным] богом, есть тот самый, кому мы [как посторонние] должны поклоняться», – заявил он в эдикте о принятии буддизма[408]. Руководствуясь теми же соображениями, буддизм позднее поощряли другие захватчики – монголы и маньчжуры. Универсальные качества буддизма, распространявшего возможность освободиться от страданий на всех людей, независимо от их расы, пола или образования, резко контрастировали с узкой социальной ограниченностью конфуцианства. Фактически буддизм предлагал полуграмотным пастухам источник самосознания и легитимности, в котором им отказывали высокие стандарты конфуцианской учености. Отодвигая в сторону прецеденты и ритуалы жу, он помог чужеземным правителям наладить непосредственный контакт с малообразованной массой подданных, китайцев и некитайцев, среди которых северный буддизм нашел самое большое количество последователей.
Хотя у власти в Шестнадцати царствах стояли главным образом некитайцы, они понимали, как важна поддержка китайских народных масс – их подданных. С этой целью они демонстративно выражали уважение к традициям Хань, делали попытки возродить бюрократическую администрацию и принимали прославленные династические имена. Кроме двух государств Чжао было несколько государств Вэй, Янь и даже Цинь. Обосновавшись, как ее прославленная тезка, в Чанъане и долине Вэйхэ, первая из этих Цинь (351–386) на первый взгляд имела довольно шансов в борьбе за власть. Этнически Поздняя Цинь состояла из ди, племени полуоседлых скотоводов, разводивших овец и коз на границе Тибета и Сычуани, а не из кочевников, перегонявших стада лошадей и верблюдов по монгольским степям. У них не было традиции действовать сообща, и они «находились под властью довольно большого количества независимых мелких вождей»[409]. Тем не менее они вслед за древней Цинь начали экспансионистскую политику, и отчасти благодаря слабому сопротивлению раздробленных государств, которые сильно их недооценили, отчасти благодаря разумным договоренностям с грозными сюнну и сяньбэй, Цинь в 381 г. успешно воссоединила весь Северный Китай.
Постепенно силы Цинь отняли у Восточной Цзинь Сычуань, а затем угрожали разделить страну с севера на юг, продвигаясь дальше по территориям Восточной Цзинь в бассейне Янцзы. Город Сянъян на реке Ханьхэ был захвачен, великая южная столица Цзянькан оказалась беззащитной. Когда Цзинь вернула себе Сянъян, Цинь отреагировала весьма решительно, выставив невероятную армию из двухсот семидесяти тысяч всадников и шестисот тысяч пеших солдат. Наступление на юг шло по двум направлениям: одна армия шла через Хэнань и реку Хуайхэ, другая – через Сычуань и среднее течение Янцзы. Но в 383 г. на реке Фэй (приток Хуайхэ) Цинь постигло бедствие. Загадочным образом восточная армия потерпела катастрофическое поражение, которое фактически положило конец не только ее наступлению, но и кратковременной власти Цинь.
Так называемая битва на реке Фэй, хотя и менее убедительная, чем битва у Красной скалы, стала еще одним сражением севера и юга, сыгравшим решающую роль в истории Китая. Мыльный пузырь Цинь лопнул. Южный двор в Цзянькане (Нанкине) пережил час опасности и еще двести лет продолжал вести культурные рассуждения и запутанную политику. В 385 г. силы юга, в свою очередь, попытались воссоединиться и даже дошли до Хуанхэ, но затем отступили. В течение следующих тридцати лет правительство в Цзянькане неоднократно потрясали беспорядки, но ни одна северная династия не спешила этим воспользоваться. Точно так же дело обстояло, когда в 420 г. последний император Восточной Цзинь уступил Небесный мандат своему военачальнику Лю Юю, основателю южной империи Сун (династии Лю). Если битва у Красной скалы в 209 г. обрекла некогда объединенную империю на долгую раздробленность, битва на реке Фэй в 383 г. подтвердила, что разобщение может длиться дольше, чем два столетия. «После краха Ранней Цинь [названного так, потому что на смену ему в северо-западных областях пришло государство цянов, принявшее то же название] север в политическом смысле был раздроблен сильнее, когда-либо после падения Западной Цзинь»[410].