Не желая бросаться в бурные воды династических беспорядков, традиционные летописи Китая еще долго продолжали держаться за ханьский причал, даже когда это утратило всякий смысл. Восстание «желтых повязок» в 184 г. и вооруженный отклик на него разнообразных влиятельных фигур и областных вождей потрясли империю до основания; избиение евнухов в 189 г. лишило оставшихся императоров Хань поддержки единственной группы, полностью зависевшей от императорской власти и последовательно защищавшей ее. Ни для империи, ни для императора пути назад отныне не было. В 180-е гг. что-то неизбежно должно было измениться. Присутствие на троне Сына Неба из династии Лю служило лишь прикрытием для тех, кто намеревался занять его место. Как утверждала вернувшаяся в моду поговорка времен великой гражданской войны между Сян Юем и Лю Баном (Гао-цзу), «начался олений гон», то есть охота за Небесным мандатом.
Первый ход сделал Дун Чжо, свирепый военачальник из Ганьсу, который стоял с войском близ Лояна и наблюдал за событиями с плохо скрытым удовольствием. Получив сведения о местонахождении юного императора и его сводного брата, он перехватил их. Вероятно, мальчиков глубокой ночью тайно вывезли из дворца, и они бродили по сельской местности «при свете светлячков», пока не наткнулись на «повозку простолюдина», которую решили присвоить. Подробности этого приключения, пересказанные младшим, более сообразительным из двух братьев, произвели на всех глубокое впечатление. Дун Чжо решил, что из младшего принца выйдет более удачный император, чем из его бессловесного сводного брата, поэтому, запугав всех несогласных и сославшись на манипуляции Хо Гуана с внуками У-ди в 74 г. до н. э., он немедленно организовал передачу власти. Шао-ди был низложен, императором стал его сводный брат. Однако в памяти потомков навсегда остался образ Сынов Неба, трясущихся в крестьянской повозке по ночной дороге в Шаньси, – это стало квинтэссенцией образа падшего величия.
Под именем Сянь-ди младший брат относительно спокойно царствовал, если не управлял, в течение следующих тридцати лет (189–220). Его низложенный сводный брат был тихо убит, других ханьских претендентов не нашлось – в самом деле, претендовать было особенно не на что. Таким образом, последний император Поздней Хань правил намного дольше всех своих предшественников, кроме самого первого. Хроническая проблема престолонаследия на фоне неотвратимого угасания династии утратила остроту.
Поначалу новый юный император Сянь-ди оставался под железным контролем Дун Чжо. Историки, весьма не любившие Дун Чжо, изображали его «жестоким», «мстительным», «беспощадно карающим» и возмутительно грубым человеком. Такое поведение вряд ли могло помочь договориться с противниками или покончить с восстаниями. «Бандиты и мятежники появлялись повсюду», – говорится в «Цзы-чжи тун-цзянь» («Всеопроницающем зерцале, управлению помогающем»), всеобъемлющей летописи, написанной только в XI веке, однако включающей в себя утраченные источники III века. Многие повстанческие банды вдохновлялись примером «желтых повязок», в некоторых насчитывалось по тридцать-сорок тысяч вооруженных мужчин, а их предводители с удовольствием носили леденящие кровь прозвища – Чжан Бычий Рог, Ядовитый Юй, Цзо С Усами в Восемьдесят Локтей и Пучеглазый Ли[372].
Однако все эти банды меркли на фоне войск, собранных кланами крупных землевладельцев и высокопоставленной знати. Отрекшись от верности Хань, но возмущенные притязаниями Дун Чжо, в 190 г. они начали объединяться против него. Имея надежную опору в провинциях и возможность привлечь к себе на службу способных советников и прославленных командиров, феодальные кланы наперегонки устремились обратно в период Вёсен и Осеней и Сражающихся царств. Архаические государства – Шу (Сычуань), Вэй (юг Шаньси), У (нижнее течение Янцзы) и Чу (Хуайхэ и среднее течение Янцзы) возродились, удовлетворяя их территориальные претензии. Самые могущественные князья открыто стремились восстановить титул ба («гегемона»), рассчитывая взять под защиту обессиленную Позднюю Хань, как когда-то защищали обессиленное Позднее Чжоу.
Угроза с их стороны заставила Дун Чжо покинуть Лоян. Он отступил «к западу от проходов» в старую столицу Чанъань в долине реки Вэйхэ, более выгодную с оборонительной точки зрения и расположенную ближе к его собственной силовой базе. При этом он утверждал, что следует примеру Гао-цзу, переехавшего сюда в 209 г. до н. э.; новые государства (Чжоу, Цинь и Хань) всегда возникали на западе – возможно, он надеялся пойти по их стопам. Но даже если его план действительно был таков, он не имел успеха. Императора со свитой отправили в Чанъань, после чего солдаты Дун Чжо разграбили и сожгли Лоян дотла, а население города, около полумиллиона человек, под страхом смерти погнали на запад. Тысячи погибли по дороге, а оставшиеся в живых едва начали восстанавливать Чанъань, когда судьба снова ввергла их в пучину неопределенности – в 192 г. Дун Чжо был убит собственным телохранителем.
В следующие четыре года кровопролития и разрушения продолжались. Чанъань неоднократно грабили враждующие армии, город страдал от голода. К общему веселью присоединялись отряды живших неподалеку цянов и сюнну, получившие приглашение от враждующих военачальников. Императорский двор был лишь частью добычи. Передаваемый из рук в руки, словно безответная сирота, «обитая среди терний и акаций» и «блуждая без крова», император достиг совершеннолетия, выбрал императрицу и в конце концов был доставлен обратно в развалины Лояна. Оттуда его перевезли дальше на восток в Сюй. В этой прилегающей к Шаньдуну прибрежной провинции власть принадлежала хитроумному Цао Цао. В 196 г. Сянь-ди и его свита поступили под защиту семьи Цао.
Молодой император принес своим новым защитникам много пользы. Цао Цао он пожаловал титул Вэйского гуна в 213 г. и царя (вана) Вэй в 216 г., тем самым дав основание для возникновения самого крупного из трех царств, на которые позднее распалась империя. Более того, в 220 г. Сянь-ди окончательно отрекся от императорского престола в пользу Цао Пи, сына и преемника Цао Цао. Последний правитель империи Хань довольно легко поддался на уговоры, получил щедрую компенсацию и, судя по всему, жил после этого намного счастливее. Между тем семья Цао – отныне правящая династия империи Вэй – обосновалась в заново отстроенном Лояне. После мирной передачи власти они могли с полным правом заявить, что пользуются благосклонностью Небес, обладают Небесным мандатом и являются единственными законными преемниками славной Хань.
Но не все согласились с этим. Восстание «желтых повязок» и потрясавшие империю бедствия погубили одни влиятельные семьи, но возвысили другие. Как обычно, в условиях политической неустойчивости процветала социальная мобильность. Отважные воины, гениальные стратеги, опытные администраторы и красноречивые ученые имели широкий выбор покровителей, охотно пользующихся всем, что те могли им предложить. Щедрые пожалования и доходные должности позволяли самым способным накапливать земли и привлекать собственных сторонников, после чего они, как правило, сгоняли с места своих бывших покровителей либо отделялись от них и обретали самостоятельность. В большинстве своем новая знать имела довольно неясное происхождение – гораздо важнее были харизма, активность и знаки божественного расположения. Рассказывали, что отец Цао Цао был приемным сыном дворцового евнуха. «О происхождении его семьи ничего не известно, – сообщается в «Цзы-чжи тун-цзянь», – однако даже в юности он отличался умом и находчивостью»[373]. Заручившись поддержкой многочисленных двоюродных братьев и став отцом примерно двадцати пяти сыновей, к своей смерти в 219 г. Цао Цао возглавлял клан, способный помериться силами с кем угодно.
То же можно сказать и об основателях двух других царств периода Троецарствия. Семья Сунь имела несколько более знатное происхождение, но своими успехами также была обязана скорее личным качествам. На востоке Сунь Цэ воспротивился в 189 г. вмешательству Дун Чжо в вопросы ханьского престолонаследия. Затем Сунь Цюань, его почти непобедимый брат и преемник, восстановил царство У в нижнем бассейне Янцзы. Это было второе из Трех царств. Царем У его сделал Сянь-ди, и после того, как он отрекся от престола, Сунь Цюань объявил себя императором и распространил власть У на всю территорию Китая к югу от Янцзы (включая Северный Вьетнам).
В ретроспективе династию царства У можно рассматривать как первую в неоднозначной, но славной последовательности южных династий, обосновавшейся на берегах Янцзы и с переменным успехом просуществовавшей целое тысячелетие. Но в то время претензии У на легитимность были самыми неубедительными из всех Трех царств. Только позднее, после того как эти южные государства дали приют спасавшимся от захватчиков беженцам с севера и благодаря этому превратились в оплот традиционной ханьской культуры, позиции У как первой императорской династии с берегов Янцзы окрепли.
Но даже такие способные и энергичные полководцы, как Цао Цао и Сунь Цюань, были отодвинуты на второй план героической фигурой Лю Бэя, основателя третьего из Трех царств. Историки пишут, что Лю Бэй имел исключительно высокий рост, руки длиной до колен и глаза, умевшие видеть за ушами. Выражаясь более прозаично, «он был человеком больших амбиций, но немногих слов»[374]. Один из главных героев романа «Троецарствие», он появляется на страницах настоящим героем в сопровождении двух верных друзей, Чжан Фэя и Гуань Юя (последний был своего рода китайским Гераклом и позднее обожествлен под именем Гуань-ди). Никто не владел мечом лучше Лю Бэя, никто не имел более благородных намерений и не заслуживал больше любви. Но его путь к славе был долгим и извилистым. Он рос без отца и в детстве торговал сандалиями, потом вступил в военный отряд на крайнем северо-востоке. Как командир отряда наемников, странствующих по распадающейся империи в 190-х гг., он, пожалуй, не слишком отличался от Ядовитого Юя, Пучеглазого Ли и им подобных.
Лю Бэй одержал немало побед; вместе со славой росло и число его сторонников. В 197 г. он присоединился к Цао Цао, но вскоре обратился против него и в 201 г. вернулся в Сычуань. Цао Цао подчинил себе север и, судя по всему, собирался сделать своей следующей целью Сычуань. Но роковым образом в 208 г. он предпочел двинуть войска на юг против царства У. Чтобы дать ему отпор, Лю Бэй и Сунь Цюань из царства У объединись, и у Красной скалы на реке Янцзы близ места ее слияния с рекой Ханьхэ (на территории нынешней крупной городской агломерации Ухань) силы севера и юга столкнулись в одной из решающих битв тысячелетия. По словам одного историка, «битва у Красной скалы, ключевое событие истории того периода, окончательно решила вопрос объединения или разъединения Китая»[375].
Благодаря официальным историям и созданным на их основе произведениям (роману «Троецарстие» и бесчисленному множеству стихотворений, драм, опер и комиксов) битва у Красной скалы известна лучше, чем любая другая битва в ранней истории Китая. В источниках говорится, что в ней участвовало огромное количество войск, и все предшествующие ей обманные маневры и контрманевры были тщательно изучены. Битва состоялось на реке Янцзы, но по сути это было морское сражение, и, как в большинстве китайских сражений, его исход зависел от одного маневра.
Чтобы пересечь реку, ширина которой в этом месте составляла около километра, Цао Цао соединил свои корабли цепями и перед отправкой пришвартовал их рядом со своим главным лагерем под Красными скалами на северном берегу. На южном берегу малые силы царства У ожидали, когда вверх по реке поднимутся основные силы У под командованием Сунь Цюаня. Союзные силы Лю Бэя располагались на небольшом расстоянии вверх по течению. Это было в начале января 209 г., в месяц холодных северо-западных ветров, и под защитой северного берега Цао Цао имел преимущество.
Но однажды ночью ветер переменился и подул с юго-востока, а от южного берега отделился небольшой флот. На поднятых парусах он быстро шел в темноте к главному лагерю Цао Цао. Часовые сообщили о его приближении, но тревогу не подняли. Перебежчики никого не удивляли, к тому же это были не многомачтовые военные корабли, а небольшие рыболовные суда (или что-то похожее на них). Таким образом, войско Цао Цао оказалось совершенно не готово к атаке, когда под палубами зажглись фитили, нагруженные промасленным хворостом корабли вспыхнули, и идущий к северному берегу флот превратился в огненную стену.
«Сильный ветер раздул огонь, корабли понеслись вперед, как выпущенные из лука стрелы. Вскоре огонь и дым закрыли небо. Двадцать горящих судов врезались в пришвартованные у берегового лагеря корабли Цао Цао, и те загорелись один за другим – скованные цепями, они не могли маневрировать»[376].
Огонь перекинулся с кораблей на лагерь Цао Цао, но большей части его сухопутных войск удалось спастись. Однако тут стал ясен смысл всех предыдущих маневров: выяснилось, что путь к отступлению отрезан несколькими засадами. Северная армия, ослабевшая от голода и болезней, была практически уничтожена. Цао Цао попал в плен, но его быстро отпустили – тот, кто его схватил, был перед ним в долгу. Однако Цао Цао больше никогда не делал попыток вторгнуться на юг. Сунь Цюань, напротив, продвинулся вперед и перенес столицу в город Ухуань в пределах видимости от Красной скалы. Позднее он спустился вниз по реке и дальше на север, туда, где сейчас находится Нанкин. Что касается Лю Бэя, то после дальнейших приключений он вернулся в Сычуань, чтобы основать третье из Трех царств. Разумеется, оно было названо Шу. Таким образом, Шу, У и Вэй, бесстрашные соперники, встретившиеся у Красных скал, а затем их потомки, еще полвека продолжали трехстороннюю борьбу за власть над Китаем.
Помимо героического сложения Лю Бэй обладал еще одним достоинством, на которое в юности почти не обращал внимания: он состоял в весьма отдаленном родстве с Цзин-ди (пр. 157–141 гг. до н. э.), императором Ранней Хань, от которого произошел Гуанъу-ди, основатель Поздней Хань. Это объяснило возвышение Лю Бэя в 219 г., когда он стал царем Шу (при Поздней Хань царские титулы предназначались исключительно для членов семьи Хань), и вызвало особый интерес, когда через год пришли новости, что Цао Пи (Цао Пэй), сын Цао Цао из Вэй, сменил на троне императора Сянь-ди. Возможно, до Сычуани новость дошла в искаженном виде, или Лю Бэй сам неверно ее понял. Так или иначе, он объявил, что Сянь-ди на самом деле убит, а Цао Пи узурпировал трон, однако империя Хань еще не угасла, и нужно только обратиться к другой ветви, чтобы найти нового преемника – так же как это произошло, когда к власти пришла Поздняя Хань. Россыпь предзнаменований и безупречно аргументированные мольбы убедили Лю Бэя, что он и есть тот самый избранный Небесами прямой потомок. Он провел императорские обряды посвящения, его министры выказали ему самую искреннюю поддержку (говоря словами того времени, они были счастливы, «как утки в ряске»), и после этого Лю Бэя и иногда его сына называли императорами Хань-Шу[377] из Сычуани[378].
Но для Лю Бэя из Шу-Хань, а также для Цао Пи из Вэй и Сунь Цюаня из У титул действующего местного императора не мог заменить власть над всей страной. Обретение императорского титула до завоевания всей империи выглядело как пророчество, но на деле оказалось насмешкой. Традиции унитарного правления Цинь и Хань намекали, что ни одна из новых династий не может быть полностью уверена в своей легитимности, пока не уничтожит остальных. Только тогда можно будет считать благосклонность Небес совершенно явной, воспринимать смену династии как неоспоримый свершившийся факт и рассчитывать на гарантированное одобрение потомков. В сущности, все три будущие империи были обречены на дальнейшую борьбу, которая заставляла их растрачивать ресурсы и терять подданных. Для любого правителя, кроме уже обладавшего высочайшим титулом, наследие в виде империи было скорее проклятием, чем благословением.
Точно так же обстояло дело с историографической традицией. История империи опиралась на концепцию единой, почти непрерывной последовательности законных династий, поэтому историки испытывали настоятельную потребность поставить претензии одного из Трех царств выше претензий двух других. Классические истории этого периода, написанные при империи Цзинь, отдают предпочтение родоначальнице Цзинь – вэйской династии Цао. Хроники, написанные под покровительством поздних северных династий (прежде всего «Цзы-чжи тун-цзянь»), также представляют контроль над центральным регионом империи вдоль Ханьхэ как основу любых претензий на легитимность. Но хроники, написанные под покровительством южных династий, обычно отдают предпочтение Лю Бэю из царства Шу (империи Хань-Шу). Для них добродетель правителя и его прямое происхождение от славной Хань значат больше, чем географическое положение его владений. Роман «Троецарствие», основанный на южном прочтении событий, делает Лю Бэя героем и всячески подчеркивает те знаки благосклонности, которыми его одаривало Небо. Например, внезапная перемена ветра, которая привела к поражению Цао Цао у Красной скалы, толкуется не как каприз природы, а как доказательство того, что добродетель Лю Бэя привлекала выдающихся сподвижников, один из которых умел вызывать с помощью богов подобные явления.
В отношении авторства романа «Троецарствие» существует неясность, но если он, как представляется, был написан в XIV веке, его также можно читать как попытку отмежеваться от угасающей монгольской империи Юань в пользу следующей империи Мин. В этом смысле текст призывает беречь исконные ценности и традиции Хань – как народа и как династии – от притязаний чужеземных захватчиков с севера. В ретроспективе Цао Цао и империя Вэй несправедливо очернены как иноземные узурпаторы, а величайший национальный эпос превращается в националистическую пропаганду. Это в очередной раз убеждает нас, что историописание (даже в виде исторического романа) неизбежно является политическим актом.