Подобно последним императорам Рима, императоры Поздней Хань редко заслуживают упоминания в связи с собственными деяниями или хотя бы с тем, что было совершено их именем. После 88 г. н. э. власть наследовала разношерстная компания из сменявших друг друга младенцев, инвалидов, безвольных и слабоумных. Классические истории критикуют их, но они достойны скорее жалости, чем порицания. Даты их правления помогают разбить на отрезки длительный период времени, хотя в действительности смена императора редко знаменовала собой действительную смену власти или изменение политического курса. Власть переходила не от императора к императору, а от одной придворной фракции к другой, а политику, в тех случаях, где она прослеживается, диктовали внешние обстоятельства.

В официальных летописях основание империи Хань (206) предшествует воцарению ее первого императора (202), и точно так же формальное окончание династии (220) датировано существенно позднее ее фактического упадка (184–189, если не раньше). Существование династий и созданных ими империй зачастую не совпадало на хронологической шкале. Официальные истории, подчеркивая максимальную продолжительность династии, обычно пытались скрыть гораздо более краткое существование соответствующей империи. Добавляя годы и десятилетия на обоих концах – как бы растягивая династию во времени – историкам удавалось создать нужное впечатление: единая империя представлялось правилом, а ее распад – недолговечным исключением. В официальных историях, написанных по заказу императорского двора столичными учеными-бюрократами, явно чувствуется стремление возвеличить центральную власть и приписать ей долгое правление. Повествование естественным образом сосредоточено на придворных происшествиях и интригах. Официальные истории – это взгляд на империю из Лояна.

Но если смотреть из Сычуани, Шаньдуна или бассейна Янцзы, не говоря уже о пограничных областях, все выглядело иначе. Поздняя Хань так и не смогла покончить с восстаниями, и лишь на тридцать лет после Гуанъу-ди (то есть в 58–88 гг. н. э.) династия избавилась от крупных провинциальных или религиозных мятежей, во главе которых стояли новые претенденты на трон. Однажды, в 145 г. н. э., на сцену вышли как минимум три мятежных императора, еще четверо последовали их примеру в следующее десятилетие. Пожалуй, за два столетия существования единой империи Поздней Хань можно насчитать столько же конкурирующих императоров, сколько в любые два столетия наступившего вслед за ней периода раздробленности.

Интриги и кровавые междоусобицы при дворе Поздней Хань отражали динамику борьбы в масштабе империи и одновременно подстрекали ее. Поначалу все шло хорошо. После смерти Гуанъу-ди его сын, а затем внук продолжали более-менее успешно управлять конкурировашими группировками. Мин-ди (пр. 58–75) сделал императрицей дочь военачальника Ма Юаня, умилостивив могущественный клан Ма на северо-западе и разрушив планы их соперников, часть которых была затем казнена или изгнана. Однако Чжан-ди (пр. 75–88) выбрал супругу из соперничающего клана Доу из провинции Хэнань, что привело к падению клана Ма, ставленники которого попали в тюрьму и/или покончили с собой.

Во всем этом не было ничего необыкновенного: милость императора всегда была ненадежной, а за ее утратой обычно следовала смерть. При этом оба императора довольно удачно решили чреватую неприятностями проблему правопреемства, учитывая, что ни одна из законных императриц не смогла родить сыновей. В этом случае положение императрицы обычно становилось крайне непрочным, и ее могли заменить какой-нибудь «изящной дамой», сумевшей подарить императору наследника; это пятнало репутацию императрицы и вело к ниспровержению (или даже хуже) ее клана. Но на сей раз о подобных случайностях позаботились заблаговременно. Супруга Мин-ди благоразумно привлекла на свою сторону ожидавшую ребенка фаворитку императора и устроила так, чтобы ее сына считали ребенком самой императрицы. Супруга Чжан-ди превзошла предшественницу и приблизила к себе сразу двух сестер Лян, одна из которых в положенный срок родила будущего Хэ-ди (пр. 88–106). Однако подобные договоренности таили в себе определенный риск: мать потенциального наследника могла забыть о своих обещаниях, настроить императора против законной императрицы и занять ее место, одновременно вытеснив ее семью с властных позиций. Именно так в конце концов поступили сестры Лян. Поэтому гораздо более удобной – практически идеальной – представлялась ситуация, когда у избранной императором официальной супруги имелась привлекательная сестра. Таким образом, одна семья получала двойной шанс обеспечить императору наследника и сохранить влияние в следующем поколении. Позднее обычай в качестве страховки выбирать императрицу с сестрой стал довольно распространенным.

Воцарение Хэ-ди в 88 г. осложнялось его несовершеннолетием: ему было всего девять лет. Традиция, уходившая корнями во времена вдовствующей императрицы Ван (супруги Чэн-ди и тетки Ван Мана) и вдовствующей императрицы Люй (супруги и фактической преемницы Гао-цзу), теперь открыла дорогу к власти вдовствующей императрице Доу, вдове покойного отца Хэ-ди. Традиция подразумевала, что малолетнему императору будет назначен регент, который мог, как почитаемый Чжоу-гун, взять на себя бремя правления, а мог, как Ван Ман и Хо Гуан, бессовестно манипулировать престолонаследием. Разумеется, на пост регента вдовствующая императрица выбрала одного из своих братьев, Доу Сяня. Таким образом, в 90 г. клан Доу, казалось, обрел несокрушимую власть.

Но это продолжалось всего пару лет. В начале 91 г. Хэ-ди достиг совершеннолетия и принял императорский головной убор и печати. Восемнадцать месяцев спустя, опираясь на советы и активную поддержку старшего евнуха дворца, Хэ-ди фактически организовал переворот, избавившись от клана Доу и их удушающей заботы. Доу Сянь и его братья сочли за лучшее совершить самоубийство, их многочисленные сторонники, в том числе Бань Гу, главный автор «Хань шу», были казнены или умерли в заточении, а вдовствующей императрице сохранили жизнь, но запретили появляться в обществе.

Однако у Хэ-ди были свои проблемы с наследником. Одна, а затем другая императрица не смогли родить ему сына. Когда он умер в 106 г., его вторая супруга, вдовствующая императрица Дэн при поддержке семьи выбрала преемником Шан-ди (пр. 106). В то время Шан-ди было всего три месяца от роду, и ему так и не суждено было повзрослеть: он умер еще до своего первого дня рождения. Его сменил двенадцатилетний Ань-ди (пр. 106–125), по сравнению с предшественником выглядевший закаленным бойцом. Его совершеннолетие неуклонно приближалось, и вместе с ним росли шансы на то, что император в самом деле начнет править и самостоятельно принимать решения о престолонаследии. Увы, Ань-ди не справился ни с одной из этих задач. Он был слабым и некомпетентным и в памяти потомков остался, по общему согласию, как «худший государь двух Хань»[367]. В его правление Западные края пришли в запустение, нападения цянов возобновились, а стихийные бедствия снова потрясли центральные области империи.

Постепенно начала вырисовываться закономерность. Императоры вместо того, чтобы руководить своими сторонниками, чаще сами попадали под их влияние. В династической борьбе, характеризовавшей последние дни Поздней Хань, участвовали практически все – за исключением военных. Среди соперничавших фракций и группировок бюрократия в том виде, который она приобрела при Поздней Хань, была активной, но не самой значительной силой. Скорее она служила источником покровительства. Высокие бюрократические должности считались синекурой, их раздавали как награды, а к концу II века н. э. открыто продавали по высокой цене. Исполнительные функции бюрократии постепенно узурпировал отдельный орган – департамент государственных дел, который осуществлял верховную исполнительную власть и обзаводился собственными канцеляриями или коллегиями. При Поздней Хань в него входили люди, чьим основным достоинством было не знание классики, а близость к императору или его действующим заместителям.

Между тем широкие административные обязанности бюрократии подвергались не только ограничению сверху, но и дроблению снизу. Все больше земель вместе с населением и продукцией, которую оно производило, – по сути, налоговая база империи – частично отчуждалось в виде наследных наделов (для младших потомков императора) и особенно уделов (главным образом для родственников и свиты соперничающих императриц). Таким образом, по отдельности старые военные округа и уезды сокращались в размерах, а в совокупности они подчинялись вышестоящим структурам провинции или области (чжоу). Первоначально контроль в этих провинциях осуществляли приезжавшие инспекторы («пастухи», или цензоры), которые наблюдали за работой бюрократических учреждений. Но со временем инспектораты стали постоянными, обосновались в провинциальных столицах и приобрели собственные бюрократические, а начиная с 180 г. даже военные подразделения. Таким образом, первичное административное деление империи теперь было представлено примерно дюжиной провинций, разделенных на военные округа и уезды вперемешку с наследными наделами и уделами, пронизанными периферийными феодальными зависимостями. Попадая под командование военного феодала, они становились надежной опорой для соперников Хань, которые оспаривали власть династии и в конце концов свергли ее.

Еще активнее, чем бюрократия, стремились к богатству и власти представительницы параллельного, строго иерархичного мира императорского гарема. Император пользовался услугами сотен, нередко тысяч молодых женщин. Их, как и чиновников, представляли ко двору семьи либо местные должностные лица, и они тоже проходили своеобразный экзамен. Эта проверка не требовала от соискательницы подавать письменную работу, но имела крайне обстоятельный и интимный характер: особое внимание обращали на безупречный цвет лица девушки, ее фигуру, телосложение и девственность, а также ее манеры, способности и репутацию ее семьи. «Кожа белая и гладкая… живот округлый, бедра угловатые, тело словно застывшее сало или резной нефрит, груди выпуклые, пупок достаточно глубокий, чтобы в нем уместилась жемчужина, – сообщал один экзаменатор. – Никаких рубцов, бородавок, родимых пятен, язв и других несовершенств не имеется во рту, в носу, под мышками, в интимных местах и на подошвах ног»[368]. От результата такой проверки могла зависеть судьба всей семьи. Если император выбирал кандидатку и «приближал к себе», к ее родственникам рекой устремлялись звания, должности и почести. Если ей удавалось родить императору сына, поток милостей превращался в водопад, а статус женщины среди домочадцев императора резко повышался. Для девушки, стремившейся стать кандидаткой в императрицы, мощная поддержка значила намного больше, чем любовь самого императора. Но дело стоило того: у правителей Поздней Хань редко рождались сыновья, и шанс повлиять на престолонаследие представлялся крайне соблазнительным.

Однако в официальных историях мы находим немало рассказов об императорах, которым женщины настолько вскружили голову, что они совершенно забыли о долге и стали глухи к бедствиям империи. Супруги и вдовствующие императрицы нередко изображаются коварными и злобными особами, лишенными чувства долга и не в последнюю очередь виновными в бесконечных интригах и массовых дворцовых убийствах. С космической точки зрения это положение дел объяснялось тем, что пассивное женственное начало инь обрело катастрофическую власть над своей активной мужественной противоположностью ян. Однако все это вызывает сомнения, и не только потому, что попахивает гендерными предрассудками – нам известна только одна занимавшаяся историей женщина эпохи Хань, но и по другим, более серьезным причинам.

Бань Чжао, та самая ученая, которая закончила «Хань шу» после казни своего брата Бань Гу, написала еще одно сочинение под названием «Наставление для женщин». Эти наставления вряд ли способны были укрепить права и расширить возможности женщин. Роль женщины заключалась в добровольном и неутомимом служении своей семье, мужу и родственникам мужа, главную заботу женщины составляли личная гигиена и целомудренное поведение, а к подобающим занятиям относились шитье, ткачество и несложные кухонные обязанности. Однако Бань Чжао призывала дать женщинам возможность получить образование, и в конце I – начале II века она занимала должность наставницы и советницы при второй супруге Хэ-ди, императрице, а затем вдовствующей императрице Дэн. Неизвестно, как сильно Бань Чжао повлияла на свою ученицу, но представляется маловероятным, чтобы императрицы, зачастую едва успевавшие выйти из детского возраста к тому моменту, когда император обращал на них свой взор, могли достичь больших высот в макиавеллианских искусствах. Обычно в молодости они служили инструментом в руках своей семьи, а становясь старше, превращались в династического козла отпущения для конфуцианских ученых.

Лучше понять роль женщин в эпоху Поздней Хань и значение свадебных покоев как пути к высокому социальному и политическому статусу во многом помогли гендерно-ориентированные научные работы недавнего времени. Презрительное отношение к трудящемуся крестьянству, которое раньше было принято рассматривать только как полезное, но непредсказуемое явление, сродни погоде, также было оспорено историками, воспитанными в традициях пролетарской революции. Однако в отношении еще одной влиятельной и весьма характерной составляющей придворной жизни – евнухов – подобной положительной переоценки пока сделано не было.

Такие фразы, как «порочное засилье евнухов», воспроизводят на страницах учебников стереотипные представления о коварном коррумпированном братстве тонкоголосых негодяев, и исправить эти представления пока еще никто не взялся[369]. Этот взгляд на евнухов впервые появился в «Хань шу», а оттуда перекочевал в следующие официальные истории. Авторы этих текстов считают кастрацию позорной и без смущения употребляют слова наподобие «каплун» или «мерин». При этом даже хуже, чем физическое увечье, было отречение от конфуцианских ценностей, прямо подразумеваемое невозможностью иметь потомков. Ради легкой жизни около племенного поголовья супруг и наложниц своего хозяина евнух уклонялся от собственных репродуктивных обязанностей и обрывал нить своей родословной. Это было равносильно отречению от веры. У него не было ни наследников, которые исполнили бы для него погребальные обряды, ни потомков, которые могли бы воздать почести ему и его предкам. Неудивительно, что к человеку, который так нагло попирал все, что в обществе считалось священным, относились как к изгою.

В период интенсивной борьбы фракций, когда судьбы государства решались в женских покоях дворцового комплекса Лояна, доступ к этим покоям и влияние, которым пользовались евнухи, играли ключевую роль. Поскольку евнухи мало упоминаются до эпохи Поздней Хань, раньше считали, что их возвышение произошло именно в этот период. Но возможно, такое впечатление складывается только потому, что почти вся предшествующая история излагается по «Историческим запискам», завершение которых, как мы помним, стоило их автору собственной мужественности. Сам будучи евнухом, Сыма Цянь не намерен был распространяться о лакейской роли других пострадавших или осыпать их обвинениями и унизительными кличками. Он болезненно остро осознавал, что кастрация – это наказание, а не способ сделать карьеру, и поскольку он сам стал отцом до того, как был искалечен, он понимал, что положение евнуха на самом деле не исключает возможности иметь потомство. Даже тот, кто был евнухом с детства, мог завести детей через усыновление. Это был вполне распространенный обычай, и в эпоху Поздней Хань «отцы»-евнухи завоевали право передавать свои ранги и должности приемным наследникам.

Когда в 125 г. Ань-ди умер, не оставив четких указаний о том, кто должен стать преемником, его бездетная императрица совершила традиционный набег на дворцовые ясли. Но ее выбор – младенец Лю И (посмертное имя Шао-ди) – оказался неудачным. Он умер в возрасте одного года, и не успели у кормилиц забрать очередное дитя, как дворцовый переворот возвел на трон единственного сына Ань-ди – рожденного наложницей одиннадцатилетнего Шунь-ди (пр. 125–144). Переворот, как обычно сопровождавшийся казнями и самоубийствами, имел особенную важность в том смысле, что это был первый переворот, подготовленный и организованный евнухами. Более того, евнухи отдали предпочтение кандидату, который имел неплохие шансы достигнуть зрелости, а значит, не зависел от тяжкой опеки вдовствующей императрицы Дэн и ее сторонников. Шунь-ди был благодарен; впоследствии дворцовые евнухи нередко защищали императорскую власть от посягательств разнообразных закулисных фигур – вдовствующих императриц, регентов, бюрократов и военачальников.

Такая верность династии могла бы завоевать евнухам более благосклонное отношение потомства, если бы они, вслед за остальными, не воспользовались ею как предлогом, чтобы вознаградить себя, выпрашивая у императора пожалования и почести и принимая деятельное участие в круговороте придворных фракций. Воцарение Шунь-ди возвратило власть клану Лян, одна из дочерей которого стала императрицей. С помощью регентов и императорских невест семья Лян оставалась у власти до 159 г. Тем временем императоры приходили и уходили, и большинство из них были малыми детьми с подозрительно краткой продолжительностью жизни. Ни один из последних девяти императоров Поздней Хань на момент вступления на престол не был совершеннолетним.

Крупное землетрясение в 133 г. и засуха в 134 г. стали предвестниками беспорядков на дальнем юге, набегов сяньбэй на севере и восстаний в Ганьсу. Все это было истолковано как дурные знамения и спровоцировало после 145 г. появление череды мятежных императоров и возобновление ученых диспутов о Небесном мандате и будущем династии. Беспорядки не прекратились, даже когда императору Хуань-ди (пр. 146–168) удалось достичь совершеннолетия. Так же как Хэ-ди, Хуань-ди восстал против своего опекуна с материнской стороны и вскоре начал борьбу с фракцией Лян. Во многом благодаря поддержке евнухов Лян были изгнаны (конечно, не обошлось без привычного кровопролития). Затем Хуань-ди выбрал невесту – точнее, сам был выбран женихом для барышни Дэн, которую быстро сменила барышня Доу. Однако несчастья продолжались. Хуань-ди умер, ни одна из императриц не родила ему сына, и сам он не назначил преемника. Трон снова опустел, и его мог занять кто угодно. Следуя освященному временем обычаю, двадцатилетняя императрица Доу посадила на трон очередного ребенка и назначила регентом своего отца, тем самым восстановив власть великого северо-западного клана Доу.

Регент Доу задумал покончить с засильем евнухов: к тому времени их позиции были достаточно сильны, чтобы помешать очередной фракции завоевать монополию на власть и покровительство. Не слишком сложный план заговора заключался в убийстве всех дворцовых евнухов, однако о нем стало известно заранее. Предупрежденные об опасности евнухи сплотились, захватили молодого императора и вдовствующую императрицу и, пользуясь их полномочиями, вызвали войска для защиты северного и южного дворцов Лояна и соединяющего их перехода. Регент Доу и его сторонники тоже призвали на помощь военных. Противоположные стороны столкнулись, обмениваясь оскорблениями и выкрикивая угрозы. Но в этот раз никаких боевых действий не было: люди регента Доу отступились от него. Он, а также его сторонники и члены их семей – вероятно, несколько сотен человек – были убиты либо покончили с собой. Однако ввод войск в столицу создал опасный новый прецедент.

Новым императором стал Лин-ди (пр. 168–189), оспаривающий у Ань-ди звание худшего правителя династии. Он достиг совершеннолетия в 171 г., но на протяжении всего своего правления оставался безнадежно зависимым от поддержки евнухов. С падением рода Доу евнухи начали преследовать ставленников Доу в бюрократическом аппарате. Это привело к кровопролитной чистке в рядах оппозиционной клики и появлению так называемой великой проскрипции. Когда тринадцатилетнему императору принесли на подпись соответствующие документы, он осмелился спросить, что значит «проскрипция» и что такое «клика». Ему объяснили, что первая смещает с должности вторую, а члены клики – это все, кто связан родственными узами с лишенными мест чиновниками. Впоследствии расширенный, этот запрет окончательно подорвал власть семейных фракций и передал в руки евнухов и их приспешников прибыльную монополию на все высокие должности в дворцовом секретариате и старой бюрократии.

В 170-х гг. нарастало возмущение, вызванное великой проскрипцией и прочими злоупотреблениями. В провинциях не утихали беспорядки, все громче раздавались недовольные голоса, юг снова охватило волнение, вся северная граница оказалась во власти конфедерации сяньбэй, во главе которой стоял Таньшихай (Таньшихуай), предводитель кочевников, продолживший великую традицию Маодуня и предвосхитивший деяния пришедшего позднее Чингисхана. Но все эти неприятности померкли на фоне народного восстания, вспыхнувшего в 184 г. «За несколько недель мятеж охватил всю империю, и столица трепетала в страхе», – сообщает выписка из официальной истории[370].

Как и движение «краснобровых» в правление Ван Мана, движение «желтых повязок» было вызвано глубоким возмущением народа в ответ на сельскохозяйственные бедствия и административную коррупцию. Дополнительное воодушевление восставшим придавало то, что их предводитель обладал магическими силами и умел чудесным образом исцелять болезни. Благодаря этому его пророчества о наступлении новой эпохи мира и изобилия звучали особенно убедительно, и его последователей переполняло почти религиозное рвение. Что вызывало еще большее беспокойство – а предзнаменования, все как на подбор дурные, возникали даже чаще, чем восстания, – «желтые повязки» вовсе не делали вид, будто ими движет верность империи Хань; напротив, они прямо заявляли, что собираются свергнуть династию и покончить с ее сторонниками.

В более спокойные времена подобная угроза могла бы сплотить враждующие фракции в Лояне. Но двор и правительство оказались совершенно неподготовленными к такому повороту событий. Повстанцы быстро проникли в город – в Лояне выследили и схватили тысячу «желтых повязок». Собиравшиеся под стенами города огромные толпы мятежников усугубили напряженную обстановку при дворе и заставили всю империю взяться за оружие. Поскольку ополченцы из военных округов вряд ли могли совладать с таким количеством мятежников, в провинциальные инспектораты были впервые отправлены регулярные войска. Одновременно экспедиционные корпуса выступили из Лояна, что послужило поводом еще для одного новшества того периода – создания армии евнухов или, точнее, дворцовой гвардии под контролем евнухов. Как и в последние дни Ван Мана, борьба за командование выносила на поле боя поспешно назначенных военачальников с самыми витиеватыми титулами. От Ганьсу до Шаньдуна множились армии, верность которых вызывала сомнение. Мятежников в желтых повязках время от времени удавалось победить, но никак не удавалось окончательно искоренить, а военачальники, хотя утверждали, что победа одержана, не торопились распускать свои армии.

В 189 г. с восстанием еще далеко не было покончено, но Лин-ди заболел и умер. Неизбежный кризис преемственности вряд ли мог наступить в более неподходящее время. Дун Чжо, прямолинейный генерал из Ганьсу, воевавший на востоке, не собирался складывать оружие. Он вместе со своей армией двинулся вперед, встал на расстоянии двухдневного перехода от столицы и стал ждать развития событий. К счастью, Лин-ди оставил двух сыновей от разных императриц – мальчикам было тринадцать и восемь лет. Само по себе это уже было немалым достижением, однако Лин-ди не указал, кто из них должен стать наследником. Поэтому выбирать пришлось евнухам: они по-прежнему контролировали все главные государственные должности, хотя великую проскрипцию вскоре после начала восстания «желтых повязок» пришлось отменить.

Евнухи выбрали старшего и явно менее сообразительного из двух мальчиков. Он взошел на трон как Шао-ди (189); его мать, дочь мясника, стала вдовствующей императрицей, а ее брат – действующим регентом. Все это слишком напоминало события 168 г. и погром, который привел евнухов к власти, поэтому вызвало в обществе закономерную реакцию. Регент, подстрекаемый одной из постоянно соперничающих фракций, замыслил покончить с евнухами. Евнухи снова узнали об этом заранее. Но на этот раз заговорщики успели вызвать военную поддержку, в том числе Дун Чжо и его таившуюся в засаде армию. Евнухам удалось заманить в ловушку и обезглавить регента, но это был их единственный успех. Их окружили, а затем атаковали в дворцовом комплексе Лояна, и они отступили из южного дворца по крытому переходу в северный дворец. С ними ушел молодой Шао-ди и его сводный брат. Дун Чжо по-прежнему стоял неподалеку от города; привлечь его на свою сторону мечтали многие, но немногие удостаивались его внимания. Однако в городе было достаточно солдат, чтобы довести начатое до конца. Пожар охватил южный дворец, все евнухи, числом около двух тысяч, были перебиты, а сводные братья-принцы таинственным образом исчезли.

Считалось, что они скрылись где-то в сельской местности, но для многих следующих поколений китайцев они перешли с исторической арены в более безопасную область художественной литературы. В тот момент, когда последние отпрыски Поздней Хань сбежали на просторы больше не принадлежавшей им империи, начинается один из величайших китайских исторических романов – «Троецарствие».

«Когда Лин-ди закрыл глаза 13 мая 189 г., вместе с ним в определенном смысле скончалась и традиционная империя», – пишет один из авторов «Кембриджской истории Китая»[371]. Наступил новый период раздробленности. Это была непростая эпоха, однако роман сделал ее увлекательной, даже популярной. Роман «Троецарствие» имеет к истории такое же отношение, как легенды о короле Артуре или шекспировские пьесы, но его героев знают намного лучше, чем всех императоров Поздней Хань, вместе взятых, а динамичный тон повествования удерживает читателя в постоянном напряжении. Каждая из ста двадцати глав романа заканчивается одинаково – за острым мелодраматическим вопросом следуют слова: «Что же произошло после этого? Читайте дальше».