В последнее время ученые, соглашаясь, что «Хань шу» изображает Ван Мана в карикатурном виде, далеко не единодушны в мнениях о последствиях его политики. Попытка ввести в империи новые порядки, несомненно, потерпела неудачу. Конфуцианские методы, опирающиеся на несовершенную традицию и более чем спорные предписания «Чжоу ли», буквально истолкованные и слепо воплощенные в жизнь, не смогли стать панацеей; священное прошлое нельзя было возродить, просто копируя его институты и названия. Хотя идея утопического тайпин конфуцианских текстов позднее пришлась по вкусу многим узурпаторам (и особенно повстанцам в XIX веке, которые даже приняли «Тайпин» в качестве самоназвания), ортодоксов она больше не увлекала. Они считали использование конфуцианства в качестве незрелой политической схемы ошибкой. Очевидный фанатизм конфуцианских реформистов I века до н. э. сменился умеренностью в первые века нашей эры. Образованные люди благородного происхождения нередко предпочитали политике простые радости жизни в провинции или углублялись в метафизический подлесок нонконформистских практик и убеждений, берущих начало в даосизме.

Однако с конфуцианством как нравственным кодексом дело обстояло иначе. Явная одержимость Ван Мана формой в ущерб содержанию – стремление воспроизводить внешние атрибуты вместо того, чтобы культивировать внутренние достоинства, – способствовала, по меткому выражению одного ученого, формированию так называемой конфуцианской доктрины. В китайском языке нет отдельного существительного, соответствующего английскому слову «конфуцианство». Иероглиф жу, который переводится таким образом, имеет гораздо более общее значение, что-то вроде «выученное благородство» или просто «дилетантство». Поскольку конфуцианство лишено специфики, свойственной политической философии, личной идеологии или организованной религии (за исключением превращения самого Конфуция в культовую фигуру), его удобнее всего рассматривать как подкрепленную уважаемыми текстами разновидность учения, с помощью которого Учитель Кун и его последователи пытались распространять уникальную нравственную перспективу.

Эта нравственная перспектива, или учение, охватывает все социальные, культурные и политические отношения. Она располагает их в упорядоченной иерархии и определяет для каждой ступени соответствующее поведение. Сын и отец, ученик и учитель, подданный и правитель связаны личными отношениями, формально обоюдными, но на практике основанными на непременном уважении к старшему и преданности младшего партнера – сына, ученика, подданного. Так же обстоит дело в отношениях жены и мужа, семьи и предков, вассалов и сюзерена и т. д. Человек, придерживающийся конфуцианских убеждений, выше всего ставит этические заповеди, и никакие аспекты личной жизни, профессиональной деятельности или государственной политики не могут обсуждаться в отрыве от них.

Это было особенно верно для бюрократов, стройные ряды которых целиком и полностью состояли из жу (в смысле «конфуцианских ученых»), принятых на службу благодаря искусному владению жу (то есть «конфуцианской классикой»). Даже смутные времена не изменили этого положения. Несмотря на интеллектуальную конкуренцию со стороны буддизма и даосизма, отодвинувших конфуцианство на второй план и пользовавшихся покровительством властей, а также усиление военных, конфуцианские убеждения все равно не сдавали позиций везде, где существовали мир и гражданское правительство. «Несмотря на презрение безжалостных монархов, – писал Артур Райт, – ловушки дворцовых интриг, безуспешную конкуренцию с властью евнухов и коррупцию в собственных рядах, бюрократы Китая по-прежнему упорно пытались внедрить в государственную политику принципы конфуцианской нравственности»[356].

Таким образом, перед нами вырисовывается еще одна великая опора китайской цивилизации. Не столь очевидная, как утонченная образованность или почтение к истории, как принадлежность к аграрному обществу в окружении многочисленных кочевых народов или имперская интеграция, конфуцианская доктрина в той же степени обосновывала все эти поводы для высокомерия и оказалась не менее живучей.

Фундаментализм Ван Мана не противоречил принципам конфуцианства, и ответственность за хаос, охвативший империю в период его правления и после него, нельзя полностью возлагать на его реакционные реформы. Очевидно, куда более важную роль сыграли социально-экономические потрясения, массовые переселения и разрушение основ правопорядка, вызванные наводнением на реке Хуанхэ. Нужда диктует свои законы, и, вероятно, ни один император не смог бы в такой ситуации сохранить контроль над происходящим. Форма правления, предназначенная для оседлого аграрного населения, переживала глубокий кризис: жители деревень превратились в бездомных бродяг, крестьяне начали промышлять разбоем. Поля были уничтожены, зарегистрированных домохозяйств больше не существовало, доходы исчезли, система отработок рухнула. Центральная власть пошатнулась. Этот хаос спровоцировал появление множества претендентов на Небесный мандат в 20-е гг. Безвластие подпитывало многочисленные восстания на периферии и подстрекало феодальные кланы центральных провинций воспользоваться ситуацией, чтобы увеличить размеры своих владений и число своих сторонников. Хань предстояло договориться со всеми этими группами. Реставрация заключалась не столько в отвоевании утраченного, сколько в компромиссах, сделавших империю жертвой борьбы фракций, а в конечном итоге погубившей ее.

Ставшее во многих смыслах переломным моментом сумбурное правление Ван Мана разделило ханьскую эпоху на две части. Подобно древнему Чжоу, реставрированная Хань I века н. э., стремясь оставить все превратности в прошлом, выбрала новое место для своей столицы. Новые правители оставили расположенную на задворках, но выгодную с оборонительной точки зрения долину Вэй в Шэньси (некогда родину Цинь и ранее – Чжоу, где был построен Чанъань) ради расположенного восточнее города Лояна недалеко от Хуанхэ в сердце центральной равнины на севере провинции Хэнань. Этот шаг обдумывал еще Гао-цзу, с тех пор его довольно часто обсуждали, и, наконец, его совершил ханьский претендент, известный как император Гэнши-ди («Новый начинатель»). Во главе армии, собранной в южной Хэнани, в начале 23 г. н. э. Гэнши-ди успешно бросил вызов войскам Ван Мана, однако его «новому началу» довольно скоро пришел неожиданный конец. Сметенный голодной ордой «краснобровых», которые рвались на запад к Чанъаню, в 24 г. н. э. император Гэнши был низложен, затем убит. Чанъань сожгли во второй, а затем в третий раз, столичные дворцы и гробницы предков разграбили. Выбирая Лоян вместо этого пепелища, следующий ханьский претендент руководствовался не только стратегией, но и простой необходимостью. История, не менее прагматичная особа, также рассматривает перемещение Хань на восток как переломный момент. Как и в случае с Чжоу, она запомнила ханьских императоров из Чанъаня, правивших до Ван Мана, как Раннюю, или Западную, Хань, а их дальних родственников в Лояне, сменивших Ван Мана, – как Позднюю, или Восточную, Хань.

Но в 24 г. н. э. никаких гарантий преемственности династии еще не было. Очереди из будущих императоров выстраивались во всех уголках страны. Биленштейн отмечает на этой «переполненной сцене» как минимум одиннадцать претендентов, во всеуслышание объявивших себя законными правителями. По крайней мере один из них разъезжал по стране вместе с «краснобровыми», другой связался с дикими сюнну. Среди претендентов было довольно много областных военных феодалов; могущественнее прочих были два князя из Ганьсу, восставшие против Ван Мана, а дольше всех продержался верный сторонник Ван Мана в Сычуани. Почти все они утверждали, что ведут свой род от Хань и представляют шестое колено потомков Цзин-ди (пр. 157–141 гг. до н. э.), внука Гао-цзу. Однако из этих ханьских претендентов выдвинувшийся выше остальных император Гэнши-ди рано сошел со сцены, а самые способные сгинули в ходе междоусобиц. Остался соискатель по имени Лю Сю[357], он принял титул императора в 25 г. н. э. и после этого, проявив неожиданные качества, перехитрил всех соперников и под именем Гуанъу-ди, стал признанным основателем Поздней Хань.

Все это произошло не в одночасье. В целом Поздняя Хань оказалась менее склонной к авантюрам, чем Ранняя, но гораздо более предрасположенной к кризисам. Официальные летописи отводят ей целых два столетия (25–220 гг. н. э.), однако из них первые восемь десятилетий заняло кропотливое восстановление, следующие восемь были отмечены мучительно долгим угасанием, а в последние четыре династия впала в совершенное ничтожество. В будущем авторы, воспевавшие славную Хань, почти всегда имели в виду Раннюю, или Западную Хань, а не Позднюю, или Восточную Хань.

Тридцатидвухлетнее правление Гуанъу-ди (25–57) было полностью посвящено восстановлению империи. Реконструкция Лояна и превращение его в столицу, достойную правителя Поднебесной, играли столь же важную роль в этом процессе, как подавление восстаний. Внутренний город Лояна, имевший более упорядоченную геометрическую планировку, чем Чанъань, и обнесенный стеной с воротами, занимал десять квадратных километров. Согласно священной традиции, жилые покои всегда «обращенного лицом к югу» императора находились в северном дворце, а правительственные учреждения располагались в южном дворце. Дворцы соединял трехкилометровый крытый переход, разделявший внутренний город на две равные части. Обширные пригороды раскинулись за пределами высоких стен, сложенных из землебитных блоков ханту, которые «и сегодня еще достигают десяти метров в высоту». По мнению Биленштейна, этот город уступал размерами только современным Чанъаню[358] и Риму, а его население, составлявшее «не менее полумиллиона человек», даже их превосходило[359].

Побеждая многочисленных противников, Гуанъу-ди продемонстрировал редкий среди императоров талант военачальника, а также почти беспрецедентное доверие к своим полководцам. Прежде всего он разобрался с внутренними беспорядками. В 26 г. н. э. «краснобровые», число которых значительно сократилось после суровой зимы в Шэньси и основательной трепки, полученной от одного из ганьсуских князей, были вынуждены сдаться[360]. Другие восстания на Центральной равнине и в провинции Шаньдун были в основном подавлены к 30 г. н. э., а Ганьсу приведена к покорности в 34 г. н. э. Через два года сдалась Сычуань (или Шу, ибо здесь самопровозглашенный император решил возродить царство, уничтоженное Цинь три века назад). На этот раз роковую роль в судьбе провинции сыграли не каменные коровы, а корабли с огнеметными орудиями. В ходе блестящей военной операции ханьский флот поднялся вверх по Янцзы, поджег плавучие укрепления Шу, защищавшие реку только под ущельями, а затем, оставляя за собой огненный след, двинулся к Чэнду, столице Шу.

Отдаленные области некогда обширной империи Ранней Хань пришлось возвращать дольше, главным образом потому что восстания в них начались позже. Обычно историки вслед за «Хань шу» обвиняют в потере этих областей Ван Мана. Предполагают, что его страсть к исправлению имен вызвала враждебную реакцию у шаньюя (правителя) сюнну, а чувство равнодушного превосходства, возможно, побудило императора отказаться от существующих торговых соглашений. «Редко случалось, чтобы человек был так основательно одурачен собственной пропагандой», – пишет в целом сочувствующий Ван Ману австралийский ученый Рейф де Креспиньи[361]. Однако Гуанъу-ди относился к шаньюю с таким же презрением, как Ван Ман, и ханьские военные округа вдоль северной границы опустели уже позднее, после неурядиц 30-х гг. н. э. То же самое происходило в других областях. Контакт с Западными краями (то есть с Синьцзяном) был окончательно утрачен не в правление Ван Мана, а во время развернувшейся после него гражданской войны. Проблема с прототибетским народом цян в области Кукунора в Цинхае, который Ван Ман подчинил, вновь разгорелись, только когда его власти пришел конец, а восстание во Вьетнаме разразилось через шестнадцать лет после его смерти.

Возвращением этих областей империя во многом была обязана великому Ма Юаню, главе могущественного феодального клана из долины Вэйхэ, который не только дал императору совет, позволивший стабилизировать денежное обращение после экспериментов Ван Мана, но и был одним из самых успешных военачальников Поздней Хань. Военачальник Ма стал культовой личностью; в некоторых областях Китая до сих пор есть построенные в память о нем храмы. Предлагая свою службу и верность Гуанъу-ди в 28 г. н. э., генерал Ма высказался с подкупающей честностью. «В нынешние времена, – пояснил он, – не только государь выбирает себе подданных, но и подданные выбирают себе государя»[362]. Император, по-видимому, согласился с этим, и фракция Ма стала одной из немногих, обладавших огромным влиянием при дворе в течение всего периода правления Поздней Хань.

Между тем далеко на западе Ма вступил в борьбу с прототибетским народом цян. Между 35 и 39 гг. н. э. он подчинил земли от современного Синина до озера Кукунор и поселил на этом участке границы огромное количество цянов. Это было сделано в надежде, что они откажутся от скотоводства в пользу оседлого земледелия и станут подданными и налогоплательщиками империи; на двадцать лет в этом регионе действительно воцарился мир. Но здесь, как и на северной границе, предыдущее десятилетие нестабильности уже успело спровоцировать исход прежнего населения. Приток варварских народов еще больше расшатал равновесие: на расстоянии военного удара от Чанъаня сконцентрировались цяны и сюнну, численно превосходившие коренных потомков бывших ся и цинь, которых теперь можно было назвать «ханьскими китайцами». Это привело к неожиданным последствиям; цянов удалось умиротворить, но проблема цянов была далеко не решена.

Следующее поручение увело Ма Юаня в прямо противоположном направлении. В 40 г. н. э. вспыхнуло восстание на юге Наньюэ, на территории современного Северного Вьетнама. Ма пришлось пройти через весь Китай, из степей в тропики, набрать новую армию и перейти от тактики пограничного патрулирования к боевым действиям в джунглях. Проблема и здесь имела этнической характер, хотя приобрела явную националистическую окраску. Коренные жители Юэ восстали против власти Хань и особенно против притока ханьских переселенцев в бассейн реки Хонгха (Красной реки). Если на севере Китая ханьские поселенцы отступали, на юге они вторгались; масштабное переселение, которое в течение следующих нескольких столетий изменило общую картину народонаселения Китая, набирало обороты.

Мало обеспокоенный демографическими тенденциями Ма Юань пришел во Вьетнам с явным численным превосходством. Снабжение следовало за ним морем из Гуандуна, и с восстанием было покончено к концу 43 г. Однако, учитывая, что иероглиф, обозначающий Юэ, на вьетнамском языке читается как «Вьет», а возглавить сопротивление в Юэ выпало двум отчаянно мужественным сестрам (на китайском их называют Чжэн, на вьетнамском Чынг), неудивительно, что в дальнейшем вьетнамские патриоты воспели эту борьбу как первое «народное восстание» угнетенного народа. Окруженная романтическим ореолом история о сопротивлении Вьетнама генералу Ма превратилась в национальный эпос, изобилующий красочными деталями. В нем рассказывается, как одна из сестер Чынг, подобно Боудикке[363], ехала на поле битвы на спине слона, грудь же ее покоилась на перекинутых через плечи седельных сумках, – вероятно, с некоторыми редакторскими поправками в этом приспособлении можно усмотреть первое достоверное упоминание топа с перекидной петлей или бюстгальтера. Китайские источники утверждают, что генерал Ma дал Юэ (Вьет) возможность мирно воспринять китайские обычаи и положил конец бесконечной племенной вражде. Безусловно, Северный Вьетнам подвергся интенсивной китаизации, и, несмотря на постоянные проблемы, следующее «национальное восстание» произошло очень не скоро. Фактически долина Красной реки оставалась в той или иной степени подчинения у китайской империи все следующее тысячелетие. Однако вьетнамцы предпочитают не вспоминать об этом долгом перерыве в национальной борьбе, и, что совсем не удивительно, в Ханое вы вряд ли найдете храмы, посвященные Ма Юаню.

Не успел Ма Юань вернуться к императору Гуанъу-ди в Лоян, как получил новое поручение. На этот раз ему предстояло подавить беспорядки в северных степях на границе Шаньси и Внутренней Монголии. В этой области, а также вдоль всей Великой стены сюнну воспользовались недавними гражданскими волнениями, чтобы снова заявить о себе. Отчасти благодаря собственным усилиям, отчасти благодаря нерегулярной поддержке отступников из числа китайских военачальников и северо-восточных кочевых народов ухуань и сяньби (сяньбэй), сюнну вернули себе практически все территории, которыми некогда правил великий шаньюй Маодунь. Разбойные отряды доезжали до разрушенных гробниц предков Ранней Хань в Чанъане, а далеко на западе угрожали сохранившим верность усуням. Ордос снова перешел в руки сюнну, та же участь постигла многие города-оазисы северного Синьцзяна к западу от него и даже пахотные земли Шаньси и Хэбэя к востоку.

Именно там располагался новый театр боевых действий военачальника Ма. В 45 г. н. э. он разбил лагерь к западу от того места, где сейчас находится Пекин, и выступил оттуда на север, в Монголию. Но сюнну уклонялись от битвы, и нападение, которое должно было стать неожиданным для союзников-ухуаней, окончилось неожиданностью для самого Ма: он потерял тысячу всадников. Однако он задержался в этих местах еще на год, хотя больше не предпринимал никаких активных действий – вероятно, в этом отпала необходимость. В 46 г. н. э. шаньюй умер, среди кочевников разгорелась борьба за власть, и сюнну пали жертвой своих союзников-ухуаней. «Агрессивная политика вряд ли представлялась Китаю целесообразной, – пишет специалист по истории северной границы Рейф де Креспиньи, – когда враги сами истребляли друг друга самым удобным образом»[364]. Не утратив, таким образом, воинской чести, генерал Ма снова двинулся дальше. Он жил, чтобы сражаться, и погиб, подавляя очередное, четвертое по счету, восстание на севере Хунани.

История присутствия сюнну на границе на этом не закончилась, однако междоусобная борьба после смерти шаньюя в 46–49 гг. н. э. стала предвестником конца государства сюнну. Повторив историю столетней давности, в 51 г. н. э. один из претендентов на титул шаньюя обратился в Лоян за поддержкой и предложил свою верность, а также скромную дань. В ответ он получил от Хань признание своего титула и подчеркнуто более щедрые подарки – десять тысяч тюков шелковой ткани, две с половиной тонны шелка-сырца, пятьсот тонн риса и тридцать шесть тысяч голов крупного рогатого скота. Данники всегда обходились империи недешево, и шаньюй «южных сюнну», обменяв раболепные поклоны на товары, а суверенитет на безопасность, возможно, заключил куда более выгодную сделку, чем его предки, связанные договором «мира через родство». Более того, подарки были лишь первым взносом, вслед за которым южные сюнну стали, по сути, получать ежегодные субсидии. Согласно некоторым оценкам, к 91 г. н. э. сюнну обходились казначейству Хань в сто миллионов монет в год.

При этом они не единственные сумели извлечь выгоду из политики Хань, стремившейся поддерживать мир на границе. Ухуани и иногда сяньбэй тоже получали вознаграждение за то, что помогали Хань против враждебных «северных сюнну» или друг против друга. Около трех миллионов ухуаней поселились внутри границ империи. Армия Хань охотно приняла бесстрашных всадников, а сами ухуани вслед за южными сюнну охотно приняли регулярную материальную помощь. Иначе обстояло дело с народом сяньбэй (сяньби, сарби). Они помогли Хань отразить нападение северных сюнну в 91 г. н. э. и постепенно заполняли собой пустоту, образовавшуюся в Монголии после отхода сюнну. Во второй половине II века сянбэй возглавили новую кочевую конфедерацию, которая представляла для поздней Хань еще более серьезную угрозу, чем некогда союз сюнну.

Все эти пограничные народы заслуживают более пристального внимания, чем уделяет им большинство китайских источников. Росписи гробниц, обнаруженных во Внутренней Монголии, изображают этих кочевников бритыми, иногда с могиканским пучком на голове, и небрежно одетыми. Ухуани и сяньбэй, по-видимому, происходили из Восточной Монголии или Западной Маньчжурии, хотя попытки идентифицировать их с этнической точки зрения как протомонголов имеют под собой меньше оснований, чем идентификация народа цян как прототибетцев. Они жили в юртах, занимались скотоводством и отлично ездили верхом. Что более важно, в результате умиротворяющей политики Лояна они (вместе с цянами) заняли обширные районы внутри северной, северо-западной и северо-восточной границы Позднеханьской империи.

Для Хань это была палка о двух концах. Данники были завоеваны, северная граница вернулась туда, где находилась при Ранней Хань. Но это стоило дорого. Высказывалось мнение, что субсидии в любом случае обходятся дешевле, чем военные кампании и содержание гарнизонов, которые были бы иначе необходимы. Однако включение в состав империи обширных групп чужеродного населения, недовольного дискриминацией со стороны соседей-ханьцев и во многих областях превосходящего их численностью, привело к разрушительным последствиям. Первоначально неграмотные и чуждые всем основам китайской цивилизации, цяны, сюнну, ухуани и сяньбэй в постханьский период сыграли в истории решающую роль. Подобно народам Чу и Цинь ранее в период Сражающихся царств, они пришли на центральную равнину сначала как наемники, а потом как вершители судеб. Исподволь перемешиваясь с народами, сегодня считающими себя ханьскими китайцами, иноземные «данники» влились в основное коренное население, и после этого течение истории Китая принадлежит им настолько же, насколько их прежним врагам-хань.

Что касается Западных земель, где среди пересекающихся шелковых путей лежали архипелаги оазисов, коридор Ганьсу и Синьцзян, здесь Поздняя Хань вела себя неопределенно. Почти полвека (25–73) она не предпринимала никаких попыток вернуть эту область. Шачэ (Яркенд), основное государство на крайнем юго-западе Синьцзяна, ненадолго установило гегемонию над другими оазисными государствами, но вскоре по всему региону распространились северные сюнну, то совершавшие набеги, то желавшие торговать. Колонии, созданные Ранней Хань, оставались на осадном положении (если вообще сохранились), Нефритовые врата Шелкового пути около Дуньхуана чаще стояли запертыми на засовы, чем открытыми. Однако все это не сподвигло Хань на активные действия. В ретроспективе налаженный в прошлом веке обмен с дальними странами, который китайцы считали данью, а данники – торговлей, представлялся все менее выгодным и целесообразным. В какой-то момент двустороннее движение по Шелковому пути стало достаточно оживленным, почти постоянным. Однако его престижная ценность для ханьского двора снизилась. Очевидно, система скрывала в себе слишком много подводных камней.

С особенной наглядностью это показывает доклад китайского чиновника, посвященный отношениям с Кашмиром. Эта страна к югу-западу от Синьцзяна, по другую сторону одного из двух высочайших горных хребтов мира, была явно недосягаема для ханьского оружия и малодоступна даже для ханьских посланников. На горных тропах было неоткуда пополнять припасы, для защиты от разбойников требовался военный эскорт, экстремальные высоты Куньлуня и Каракорума оказывали на людей такое действие, что китайцы называли их хребтами большой и малой головной боли. Во многих местах дорога, вероятно, следовавшая вдоль рек Ханза, Гильгит и Инд, сужалась и шла по скальным карнизам шириной менее 45 сантиметров. Чтобы преодолеть их, путешественникам приходилось связываться между собой веревками. «Опасность обрывов и пропастей не поддается описанию», – говорится в докладе. Однако в течение века довольно многочисленные посольства время от времени пробирались вперед и назад, чтобы передать уверения в верности от имени Кашмира и присвоить титулы от имени императора. В обоих направлениях они несли товар – шерстяные ткани, вышивку и индийские продукты из Кашмира, крупные партии шелка из Китая. Надежно защищенные в гималайской твердыне, кашмирцы не терпели вмешательства в свои внутренние дела и даже уничтожили одну миссию Хань, которая попыталась это сделать. Потом были принесены извинения и повторные изъявления верности, и обмен посольствами возобновился. Издавна славившиеся оборотистостью в торговле, кашмирцы использовали статус данников Хань и защиту, которую это давало, чтобы вести коммерческую деятельность. Как сообщается в докладе, «посланники, отправленные передать приказания императора», должны были вместо этого «сопровождать торговцев-варваров»[365].

Однако вернуться в Синьцзян Хань убедили не дань и не торговля, а сюнну. В 73, 74 и 77 гг. войска, выступив из Ганьсу, отбросили северных сюнну в глубь Монголии и снова оккупировали северные синьцзянские оазисы Турфан и Комул. В этих походах участвовал Бань Чао, брат авторов «Хань шу», и именно он в 90-х гг. провел ряд победоносных кампаний, восстановивших господство Хань во всем Синьцзяне. Как военачальник – защитник Западных областей (должность, не существовавшая со времен завоеваний Ранней Хань), Бань Чао контролировал возвращение ханьских колонистов и их расселение вдоль Шелкового пути, а также возобновление контактов с государствами Центральной Азии. В 97 г. н. э. посольство, во главе которого стоял его подчиненный Гань Ин, отправилось в Да Цинь, далекую землю, где явно большим спросом пользовался китайский шелк. Вероятно, это была Римская империя, по крайней мере, ее восточные провинции. К сожалению, этой встрече не суждено было состояться: миссию задержали в Парфии; тамошние купцы, так же как торговцы Согдианы (Самарканда), не собирались терпеть конкурентов в сухопутной торговле.

Горизонты империи, максимально расширившиеся в начале 1-го столетия до н. э. при Ранней Хань, казалось, снова начали раскрываться в конце I века н. э. в эпоху Поздней Хань. По другую сторону Китая, в Северной Корее, открытые в XX веке богатые ханьские захоронения подтвердили обрывочные письменные сведения о завоеваниях и военных округах, возникших на Корейском полуострове в правление У-ди. Однако при отсутствии явной внешней угрозы ханьская политика в этом секторе вызывала мало интереса у летописцев. Более заметно присутствие Хань сказалось на культуре этого региона. Конфуцианские ценности и полезные изобретения, в том числе грамотность и бумага (начало ее изготовления датируется I–II веками н. э.) распространились по Корейскому полуострову, а затем пересекли Цусимский пролив. В 57 и 107 гг. в Лояне были приняты первые два посольства с острова Кюсю Японского архипелага. Почти в то же время в ханьских текстах появились упоминания об уважаемом учителе, которого в Китае называли Фо, а в Индии Буддой. Горизонты ханьского Китая охватывали континентальную часть Евразии от Японского моря до Ганга и Тибра.

Но вскоре они начали сужаться. В начале II века ханьскую администрацию в Корее вытеснили в провинцию Ляодун, вскоре после этого были оставлены (в очередной раз) Западные края. Здесь главной причиной послужили непомерные расходы на содержание карликовых государств-данников и отдаленных колоний. Свою роль сыграли и вновь обострившиеся отношения с народом цянов в коридоре Ганьсу, поставившие под угрозу доступ в эту область. Восстания цянов вспыхивали одно за другим. В 168 г. Хань вынужденно оставила три военных округа в Ганьсу, в результате чего знаменитый «коридор» сузился до размеров трещины. Некоторые предлагали полностью отступить из восточной Ганьсу, но это встретило активное сопротивление, прежде всего со стороны самой Ганьсу. Когда в 184 г. регион снова охватило восстание, ханьское население объединилось с соседями цянами и сюнну. Одна группировка повстанцев даже приняла название «Пин Хань», что означает «Умиротворение Хань». Сама империя теперь превратилась в мишень, и под руководством Дун Чжо, одного из самых влиятельных военачальников Ганьсу, это восстание «сыграло ключевую роль в закате и упадке империи Хань»[366].