На исходе последнего века дохристианской эры предвестники конца эпохи тревожили Китай намного сильнее, чем средиземноморский мир. Рим вступил в эпоху принципата, после гражданских беспорядков периода триумвирата снова воцарилось спокойствие, Октавиана славили как императора (Цезаря) и как божество (Августа), а римские легионы одерживали победы от Шотландии до Йемена. Но в Китае торжествам пришел конец, настало время экономии и сокращения расходов. Ханьским войскам больше не суждено было маршировать по Центральной Азии, пройдя через Джунгарские ворота к северу Памира, или с прежней легкостью покорять Вьетнам, где как раз в это время назревала первая из многих войн за независимость. В Чанъане пышные празднества, которыми славилось правление У-ди, – военные парады, приемы послов с данью и спортивные состязания, сродни тем, что устраивали при Цинь, – стали намного скромнее или вовсе были отменены. Императорские охотничьи угодья пришли в упадок, конюшни стояли пустыми: конное хозяйство императора сократилось наполовину. Сотни музыкантов и танцоров были уволены. Остались лишь те, кто требовался для исполнения ритуалов. Мастерские в Шаньдуне, поставлявшие ко двору наряды и мебель, закрылись.

К 1 г. н. э. империя Хань существовала более двухсот лет. Гао-цзу («Великий прародитель») объединил империю, а при У-ди ее границы настолько расширились, что об угрозе вторжения можно было не беспокоиться. В эпоху Хань было несколько образцовых императоров, на чье правление пришлись долгие периоды мира, процветания и прогресса. Конфуцианские ученые, которых так презирал Гао-цзу, завоевали уважение его потомков; сосредоточив в своих руках административную власть, эти образованные бюрократы умело контролировали население, намного превосходившее население Римской империи. Если бы Октавиан Август, считавший административные реформы своей первостепенной задачей, мог хоть краем глаза увидеть сложную систему сдержек и противовесов ханьского бюрократического аппарата, он пришел бы в отчаяние.

Но в последнее время создавалось впечатление, что Небеса отвернулись от империи Хань. С середины 1-го столетия до н. э. тревожных знамений постепенно становилось больше, чем благоприятных, и ко времени правления Чэн-ди (33–7 гг. до н. э.) толкования конфуцианских реформистов сложились в не суливший ничего хорошего вердикт. Обобщив ситуацию в своем переводе хроники «Хань шу», составленной семейством Бань, Гомер Дабс назвал перечень бедствий «уникальным»: «Пожары, кометы, затмения, густые туманы, нашествия насекомых, засухи, наводнения, землетрясения, лавины, убийства, метеоры и громы то и дело возникают на страницах главы [“Хань шу”, посвященной Чэн-ди], и редкий год не отмечен сразу несколькими подобными явлениями»[345]. Даже в правление злосчастных Первого и Второго императоров Цинь дурных предзнаменований было меньше. О смене династии возвещало все вокруг – звезды, ветер и земля под ногами.

Разумеется, все дурные знаки можно было счесть надуманными, преувеличенными или неверно истолкованными, но неопровержимым признаком небесного недовольства служило отсутствие законных наследников. Три императора подряд не сумели зачать сыновей. Небеса едва ли могли яснее выразить свою обеспокоенность. Наследники так же важны, как предки, и династия, потерпевшая неудачу в этом ответственном деле, подвергалась страшной опасности. Говорили, что у Чэн-ди на самом деле было двое сыновей от одной наложницы, но если так, они были убиты, чтобы угодить фаворитке, занимавшей более высокое положение, которая, однако, сама так и не смогла родить мальчика. У Ай-ди наследников, конечно, не было – не таковы были его вкусы. У бедного маленького Пин-ди – тоже, поскольку он даже не успел достигнуть зрелости. Следуя примеру Хо Гуана, регента при Чжао-ди, Ван Ман выдал за Пин-ди одну из своих дочерей, и она стала императрицей; но в 6 г. н. э. в возрасте всего четырнадцати лет Пин-ди умер от болезни.

На этом потомки Юань-ди кончились. Поэтому пришлось вернуться на одно поколение назад и выбирать нового кандидата из потомков Сюань-ди. Их было много, всех возрастов; пятеро, как сообщает «Хань шу», были ванами полусамостоятельных уделов, а еще сорок восемь – маркизами-хоу. Но Ван Мана эта королевская рать не впечатлила. Выбирая самого последнего из них, годовалого младенца, названного Жу-цзы («принц-младенец»), он утверждал, что действует согласно (сомнительной) традиции, которая требовала, чтобы новый император обязательно происходил из следующего за его предшественником поколения. Многочисленные отсылки к безупречному примеру Чжоу-гуна, слова Конфуция («Я следую Чжоу») и собственный недавно полученный титул «вана, несущего покой империи Хань» Ван Ман использовал, чтобы из регента покойного Пин-ди превратиться в регента и действующего императора при лепечущем Жу-цзы (6 г. н. э.).

Он обещал сложить с себя полномочия, когда Жу-цзы достигнет совершеннолетия, однако выбор столь юного принца почти не оставлял сомнений в том, что временно исполняющий обязанности императора всерьез намерен стать следующим законным императором. Об этом говорили и благоприятные знамения, порой настолько прямолинейные, что в них, пожалуй, можно было увидеть скорее ритуальное уверение, чем попытку обмануть общественное мнение. Среди них были пророческое письмо на поверхности медной шкатулки, надпись, скрытая в камне, и чрезвычайно яркий сон, приснившийся одному из представителей династии. Благоприятные намеки подавали и предметы, полученные примерно в это же время в виде дани, – живой носорог, белый фазан и «каменный бык из Ба» (области в Сычуани, где крупный рогатый скот из резного камня, очевидно, по-прежнему был в моде). Самое убедительное впечатление производила та легкость, с которой все это заставляло замолчать протестующих и сбивало с толку лояльных сторонников Хань. Знаки появлялись во всех уголках империи – Небеса одобряли Ван Мана, это было очевидно.

Семья Ван была достаточно влиятельной и за три поколения успела собрать мощную группу сторонников. Кроме того, Ван Мана лично поддерживали его товарищи – конфуцианские фундаменталисты, считавшие целесообразным, чтобы явно скомпрометировавшую себя династию сменил такой же, как они, мудрец и ученый. Намерения Небес в отношении мандата казались вполне ясными, шансов на первую в истории мирную передачу власти было как будто достаточно. Поэтому, выждав подобающее время (отмеченное новыми благоприятными знамениями), 10 января 9 г. н. э. в храме гробницы Гао-цзу (с благословения восьмидесятилетней великой вдовствующей императрицы Ван) Ван Ман официально «принял отставку» Хань, и ему были доверены императорские печати. Малыш Жу-цзы, который провел два года в роли законного наследника, был как ни в чем не бывало возвращен в детскую, и новый император издал свое первое воззвание.

«Знаками и свидетельствами, замыслами и письменами, металлической шкатулкой и надписью на ее поверхности боги провозгласили, что вверяют моему руководству бесчисленные множества простых людей империи… Гао-цзу получил Небесный мандат и передал государство [мне], написав об этом на металлической шкатулке. Я ношу царский головной убор и восхожу на трон как истинный Сын Неба. Установлено, что название [моей] империи должно быть Синь»[346].

«Синь» означает «новый», и, возможно, Ван Ман имел в виду именно это. Однако название «Новая империя», утверждая очевидное, едва ли отвечало конфуцианским устремлениям ее основателя, взявшего курс на возрождение старых обычаев. Более убедительным представляется объяснение Дабса, который возводит название династии Синь к уделу Синь-ду, принадлежавшему Ван Ману как маркизу-хоу. Так же как Лю Бан (Гао-цзу) назвал свою династию в честь своего бывшего царства Хань, Ван Ман назвал свою в честь своего удела Синь-ду[347]. В этом случае для династии, состоявшей из одного человека, то есть Ван Мана, прецедент снова оказался важнее целесообразности.

Практически все, что известно о правлении Ван Мана, пришло к нам из «Хань шу». Сведения эти имеют нелестный характер, но иначе и не могло быть, поскольку в исторических летописях Ван Мана необходимо было дискредитировать. Его свержение в 23 г. н. э., реставрация Хань в 25 г. н. э. и последующие два века ее правления означали, что его могли изображать только узурпатором и самозванцем. В хронике «Хань шу» он занимает место не в списке императоров после Пин-ди, а в биографических разделах в конце текста. Это недвусмысленно указывает на нелегитимность его правления, впоследствии никогда не подвергавшуюся сомнению: империю Синь раз и навсегда вычеркнули из законной династической преемственности императорского Китая.

Историографические обычаи требовали подвергнуть Ван Мана экзорцизму, поэтому сначала его нужно было демонизировать. На страницах хроники он последовательно изображается в виде карикатурного вкрадчивого манипулятора и лицемера, чье тщеславие и нерешительность имели для империи такие же катастрофические последствия, как и для него самого. Любые его поступки – экономные или расточительные, снисходительные или мстительные, агрессивные или миролюбивые – рассматриваются исключительно с личной точки зрения и осуждаются как личные пороки. Семья Бань, которая занималась составлением «Хань шу», имела веские причины очернять Ван Мана. Во-первых, он лишил одного из них должности, во-вторых, они писали при реставрированной Хань, которой были обязаны своим благополучием и для которой Ван Ман служил воплощением зла. Но, вероятно, были и идеологические соображения. Вряд ли можно отрицать, что Ван Ман был образованным человеком и убежденным конфуцианцем. Ни один классический текст не остался не процитированным в его указах и официальных заявлениях, ни один эдикт не был издан без убедительной отсылки к прошлому, особенно к правителям Чжоу. Более того, «Чжоу ли» («Установления Чжоу»), сочинение, сохранившееся в списке III века до н. э. и предположительно созданное за восемь столетий до этого самим Чжоу-гуном, при Ван Мане приобрело статус классического. Правление Ван Мана, по мнению современного историка Чэнь Чи-юня, «ознаменовало кульминацию ханьского конфуцианского идеализма»[348]. Но почему оно закончилось катастрофой? Конфуцианство не могло быть в этом виновато, следовательно, вина лежала на самом Ван Мане. Конфуций подчеркивал, что, подавая пример праведности и добросердечия, правитель должен быть искренним. Очевидно, Ван Ман не был искренним. Может быть, он имел солидное образование и высказывал обоснованные идеи, но, по версии «Хань шу», все это было безнадежно испорчено его корыстным и циничным характером.

Сначала все шло хорошо. Император издал множество распоряжений, в том числе отменив рабство (впрочем, не слишком распространенное в империи) и запретив продажу земли. Были изданы указы о переделе крупных земельных владений и восстановлении идеализированной системы колодезных полей эпохи Чжоу (землю делили на обнесенные канавами участки, наподобие поля для игры в крестики-нолики, восемь семей получали одинаковые наделы земли по краям, а свободный квадрат в центре считался государственной землей). Это были смелые инициативы, направленные на устранение неравенства и восстановление традиционной экономики, опиравшейся на самодостаточное крестьянское хозяйство. Они должны были завоевать одобрение как историков, превыше всего ценивших прецедент, так и социальных реформаторов будущего. Но в действительности даже у революционеров XX века не возникло искушения реабилитировать Ван Мана. Лидер националистов Чан Кайши порицал марксистскую конструкцию, воздвигнутую на эгалитарной системе колодезного поля. Марксистов эта система точно так же не устраивала в силу своего феодального контекста[349].

Безразличный к будущему, Ван Ман занимался возрождением прошлого. Система рангов была перетасована, все ранги переименованы, вновь введены старые титулы знати и названия всех существующих должностей в правительстве, а также в провинциальных уездах и военных округах. Были проведены реформы календаря и обозначения времени, а география Китая пересмотрена сообразно традиционной концепции, помещавшей Поднебесную «в пределах четырех морей». На практике это означало, например, что озеро Кукунор в провинции Цинхай «объединили» с океаном и вместе с ближайшими к нему внутренними районами Тибета стали называть Сихай – «Западным морем».

Никто не мог бы обвинить нового императора в медлительности. «От природы вспыльчивый и раздражительный, – сообщает «Хань шу», – он не довольствовался у-вэй [бездействием]… он желал, чтобы каждое [начинание] было приведено в соответствие с древними обычаями, и полагал классические тексты высочайшим авторитетом». Конфуций говорил, что, изучая канонические тексты и воспитывая в себе доброжелательность, можно восстановить справедливый нравственный порядок. Но Конфуций не мог воплотить свои идеи на практике. У Ван Мана такая возможность была. Чтобы построить конфуцианскую утопию, или тайпин (эпоху «небесного мира», описанную в «Чжоу ли»), необходимо было предварительно провести «исправление имен». Правильное именование всех предметов и явлений имеет такое же значение, как их верное расположение, порядок проведения церемоний или соответствие календаря временам года и лунным фазам. Если имена будут соответствовать издавна определенным реалиям, космический порядок восстановится, силы инь и ян придут в равновесие, пять стихий (фаз) выстроятся в правильной последовательности, и благосклонность Небес будет обеспечена.

Наоборот, неподобающие имена могут привести к катастрофе. Если войскам не удается одержать победу, вероятно, это происходит потому, что командующие поставлены в невыгодное положение неправильными титулами. Точно так же, когда вспыхивают гражданские беспорядки, нужно изменить очертания затронутых округов и (в очередной раз) дать им новые названия. Ван Ман взял на себя эту ответственность. «Он много размышлял» и неизменно приходил к выводу, что «во всем виноваты неправильные имена». Он наделил двух своих сыновей царскими титулами, полагая, что это убедит Небеса в надежной преемственности династии; как он объяснил, «благодаря этому за пределами [империи] варвары четырех сторон света будут изгнаны, а в пределах Чжунго воцарится мир»[350].

Но если все эти нововведения не столько приносили вред, сколько сбивали с толку, то экономическая политика Ван Мана была чревата катастрофой. Четыре денежные реформы (включая возвращение архаичных денежных единиц, включая монеты в виде лопат и раковины каури), «пять уравниваний» (призванных стабилизировать цены и обеспечить доверие крестьянства) и «шесть монополий» (к привычному списку из железа, соли, алкоголя и пр. была добавлена лесозаготовка), вероятно, имели под собой благие намерения. Хотя конфуцианские ученые нападали на государственные монополии в «Споре о соли и железе», все эти меры можно было истолковать как поддержку мелкого крестьянского хозяйства, составлявшего основу конфуцианской экономики. Однако на практике они вызвали хаос и бедствия. Большую часть своих распоряжений император быстро скорректировал или отменил, однако коррумпированные чиновники, спекулянты и фальшивомонетчики успели поживиться за их счет.

Естественно, активную поддержку получило изучение конфуцианской классики. Императорская академия открыла двери для множества новых студентов и профессоров-эрудитов; в Чанъане для них был построен академический городок с жильем на десять тысяч человек, рынком и зернохранилищем. Шесть классических текстов (включая «Чжоу ли») изучали и сопоставляли самым внимательным образом, различные комментарии к ним подвергали тщательному анализу, для каждого текста был назначен официальный «толкователь», обладавший самым высоким бюрократическим рангом. Считается, что практика присвоения Конфуцию почетных званий, а также поклонение его памяти начались именно в этот период[351].

Во всех этих новшествах на самом деле было не так уж много нового. И как мы убедимся далее, внешняя политика Ван Мана по отношению к сюнну и цяням тоже была отнюдь не такой наивной, как пытается представить «Хань шу». Даже кумулятивный эффект изменений, возможно, был бы не столь катастрофическим, если бы Ван Ман имел достаточно времени, чтобы последовательно проводить свои идеи в жизнь и по необходимости корректировать их. В 11 г. н. э. ему было пятьдесят лет, и, несмотря на подчеркнуто отталкивающий портрет, нарисованный «Хань шу» (глаза навыкате, хриплый голос, куриная грудь и т. д.), он имел, по-видимому, отличное здоровье. Но в том году судьба подписала ему приговор: все перспективы успешных реформ были сметены одним из величайших катаклизмов в истории Китая.

Сначала случилось нашествие саранчи вдоль реки Хуанхэ. В этом не было ничего необычного. Охотникам на саранчу назначили вознаграждение: за фунт раздавленных насекомых так же щедро платили наличными (медной монетой), как много веков спустя в мрачные времена «Большого скачка» председателя Мао расплачивались за дохлых воробьев, охоту на которых объявили, чтобы сохранить запасы зерна и не допустить голода. По-видимому, в любые времена перед лицом неминуемой катастрофы самодержцы невольно проникаются уважением к умению народных масс держаться за жизнь.

Затем случился потоп. «Хань шу», стремясь обвинить Ван Мана, не слишком вдается в подробности:

«…Желтая река вышла из берегов в округе Вэй, затопила несколько округов на восток от Цзинхэ. Раньше Ван Ман опасался, что река разольется и затронет могилы его предков. Но поток повернул к востоку, не побеспокоив гробницы. Поэтому он не стал сооружать дамбы»[352].

Справедливости ради нужно сказать, что редко выдавался год, когда река Хуанхэ или ее притоки не разливались, вызывая наводнения. Обильные дожди превращали верхние воды реки в кипящее варево из тибетских сланцев и монгольского лёсса. Именно они, пройдя через шлюзы и каналы в нижнем бассейне реки, объясняли высокое плодородие центральной равнины Чжунъюань. Однако по мере того как течение реки на равнине замедлялось, ил оседал на дно, и дно значительно повышалось. Уровень воды регулярно поднимался выше окружающих берегов, что вынуждало многих императоров бросать силы на строительство дамб и осушение разливов. Сам Ван Ман уже столкнулся с таким потопом во время правления Пин-ди, когда река отклонилась от нормального курса южнее полуострова Шаньдун и ушла еще дальше на юг, соединившись с Хуайхэ. Но великий потоп 11–12 гг. н. э. направил реку в противоположную сторону. Стена воды прокатилась по густонаселенной равнине и перенесла всю реку целиком от ее южных истоков в новую дельту в нескольких сотнях километров севернее полуострова Шаньдун.

В «Хань шу» почти не говорится о том, сколько людей погибло и сколько хозяйств разорено, об анархии, ставшей непосредственным результатом этого стихийного бедствия, и о том, что правительство в результате лишилось доходов и рабочей силы. Но, сопоставив данные о наводнении с сохранившимися данными переписей населения, Ханс Биленштейн, авторитетный ученый, специалист по данному периоду и горячий защитник Ван Мана, сделал вывод о массовых разрушениях на всей территории империи, повлекших за собой обширные гражданские волнения и массовый отток населения на запад и на юг из опустошенных районов в долины рек Хуайхэ, Ханьхэ и Янцзы. «Беспорядки вспыхивали вдоль миграционных маршрутов, где голодающие крестьяне объединялись, чтобы силой добыть пропитание, – пишет Биленштейн. – [В Шаньдуне] крестьянские банды росли и в конце концов слились в огромную, плохо организованную, но почти непобедимую армию»[353]. «Хань шу» называет отчаявшихся ополченцев «краснобровыми» (из-за лаконичного знака отличия, который они рисовали на лбу) и приписывает их восстание ошибкам правления Ван Мана. Имперские войска, отправленные на восток, чтобы усмирить мятежников, не справились с задачей. К 22 г. н. э. повстанцы продолжали наступать по всем фронтам, а некоторые части устремились на запад к Чанъаню.

Но не только они решили воспользоваться воцарившимся после потопа хаосом и бедственным положением империи. На дальнем севере границам угрожали сюнну и ухуани, а на юге в провинциях Хэнань и Хубэй (некогда ядро царства Чу и центр антициньского восстания) во главе взбунтовавшихся крестьян охотно вставали недовольные представители сельской знати, среди которых были и младшие представители династии Лю. Если «краснобровые» оставались верны своим народным корням, то крестьянскими армиями под руководством Лю двигало стремление поддержать пошатнувшуюся старую династию, тем более что многочисленные дурные знамения говорили о неблагосклонности Небес к нынешнему императору. В 23 г. н. э. повстанцы взяли Лоян и возвели на трон ханьского отпрыска под именем императора Гэнши-ди («Новое начало»).

Ван Ман тоже был встревожен необъяснимыми нареканиями Небес. Пока он метался между вызовом и покорностью, враги стекались к Чанъаню, а сторонники покидали императора либо гибли. С головой уйдя в изучение текстов, император нашел еще ряд многообещающих прецедентов и придумал еще больше имен. Если верить «Хань шу», в попытках спасти империю он даже обращался к специалистам нетрадиционного военного дела. В числе прочего упомянуты строительство понтонного моста на спинах плавающих лошадей и пилюли, подавляющие аппетит, которые могли бы стать удобной заменой солдатского пайка. Особенно многообещающе звучало предложение организовать службу воздушной разведки от человека, который утверждал, что умеет летать. Авиатор сконструировал крылья из перьев крупных птиц, «соединенных с помощью шарниров», и, покрыв тело дополнительным оперением, «пролетел несколько сотен двойных шагов и упал». Дабс невозмутимо замечает, что подняться ввысь экспериментатору помогло, скорее всего, обещание высокого титула и что «это, пожалуй, самое раннее достоверное упоминание о полете человека»[354].

Безумные эксперименты, отметившие последние дни империи Синь, дают все основания предположить, что Ван Ман совсем отчаялся. Он питался только пивом и моллюсками, «читал одни лишь трактаты о военном деле» и спал прямо за письменным столом. К тому времени, когда Чанъань пал под натиском первой крестьянской армии, он так ослабел, что не мог держаться на ногах. Когда дворец Вэйян охватил пожар, императора перевезли в обнесенную рвом башню за городом. «Хань шу» изображает императора наподобие Нерона, наблюдающего с вершины башни за горящим городом, но возможно, здесь уместнее было бы сравнение с королем Лиром. Длинные списки новых титулов («военачальник, вызывающий огромный поток воды, чтобы потушить любой возникший огонь» и т. п.), оказались неэффективными, как и письменное обращение «более чем из тысячи слов» и душераздирающих жалоб, которое Ван Ман адресовал лично Небесам.

В окружении яростной толпы тысяча верных сторонников императора продолжали стойко сопротивляться до тех пор, пока у них не кончились стрелы. Затем толпа перешла вброд ров и, когда свет на западном краю неба погас, взобралась на башню. Ван Ман пал в сумеречной резне, его труп был обезглавлен и на том же месте разрублен на части. Десятки людей погибли в давке, стараясь добыть отвратительные сувениры, сообщает «Хань шу», в точности повторяя слова великого историка Сыма Цяня, сказанные о судьбе Сян Юя на берегах Янцзы два века назад. Наказание за неповиновение Хань оставалось прежним, а значит, не было причин менять формулировку, соответствующую этому преступлению[355].