Хотя У-ди видел в давно покойном Чжоу-гуне образец опекуна для молодого правителя, он, похоже, совсем не одобрял воззрения гуна на императорскую власть (добродетель как основа легитимности, нравственное совершенство как надежная гарантия порядка в обществе и Небесный мандат как обусловленное и преходящее право на власть). Напротив, У-ди, а вслед за ним Хо Гуан настаивали, что власть должна быть неоспоримой, законы – строго соблюдаться, наказания – приводиться в исполнение без поблажек, а трудовые и военные повинности – взыскиваться со всех подданных. Суровые обычаи легистского государства Цинь возвращали без всякого стеснения, а конфуцианские разговоры о прошлом и «магнетической» силе высокой нравственности высмеивали как безнадежно непрактичные.

Но вскоре маятник качнулся в другую сторону. Сюань-ди и особенно его сын Юань-ди подняли волну конфуцианского покаяния за самовластие У-ди. К концу века эта реакционная волна вынесла к власти человека (в дальнейшем не раз осмеянного), решившего осуществить уникальный эксперимент, суть которого можно назвать конфуцианским фундаментализмом.

Существенную перемену идеологического климата подтверждают одобрительные отзывы «Хань шу» о политике сокращения расходов в годы правления преемников У-ди и еще один довольно редкий документ, в котором подробно изложены официальные дебаты того периода. Как подсказывает название, «Спор о соли и железе» на первый взгляд посвящен обсуждению государственной монополии на производство соли, железа и других товаров. Однако, верный традициям китайской литературы, этот документ представляет собой не совсем то, чем кажется. На самом деле он затрагивает гораздо более широкую тему, поскольку является частью официального расследования ситуации в государстве. И хотя монополии, о которых идет речь, возникли еще в правление У-ди, а само обсуждение состоялось в 81 г. до н. э., в царствование Чжао-ди, дошедший до нас документ был создан в правление Сюань-ди, то есть приблизительно через двадцать-тридцать лет после описанных в нем событий.

Возможно, «Спор» был составлен на основе оригинального протокола и служил несколько запоздалым отчетом о состоявшемся диспуте, возможно, это было просто академическое упражнение; но основной интерес представляет именно контекст создания этого документа в середине I века до н. э. В ходе диспута официальные представители власти защищали жесткую политику правительства, а их красноречивые оппоненты ее критиковали. Представителей правительства называли «модернистами», а их критиков «реформистами», хотя ни те ни другие на самом деле не выступали за прогресс – скорее это был спор консервативного прагматизма и реакционного идеализма[342].

Модернисты повторяли аргументы легистов: люди от природы ленивы, и их необходимо принуждать; законы бесполезны, если не насаждать их принудительно; монополии выгодны как государству, так и потребителям; налоги и трудовые повинности лежат в основе безопасности и социального благополучия; то же касается территориального расширения и торговли; управление – это повседневные реалии, а не абстрактные теории. Их оппоненты-реформисты, стоя на конфуцианских позициях, полностью отвергали все эти доводы и утверждали, что людям нужно предоставить заниматься своим делом, то есть сельским хозяйством, а не государственной службой, товарным производством или чеканкой монет. Иностранные походы, как военные, так и торговые, одинаково бесполезны; государственные монопольные предприятия неэффективны и выпускают некачественные товары. Правительству следует отступить по всем фронтам, сократить свои расходы, воспитывать в людях социальную ответственность, восстановить равновесие инь и ян и поощрять нравственность, взяв за образец человеколюбивую политику древних времен. Таким не вполне правильным способом модернисты защищали статус-кво, а реформисты выступали за возвращение в далекое прошлое.

В действительности эта дискуссия почти ни к чему не привела. Государственная монополия на соль сохранилась, на железо – была отменена только для мануфактур в Чанъане, а на производство алкоголя – только в провинциях (где она, вероятно, и так была неэффективной). Однако на протяжении всей дискуссии именно бескомпромиссных модернистов неоднократно заставляли замолчать, а конфуцианские реформисты одерживали одну победу за другой. С их стороны выступало меньше ораторов, однако их аргументы изложены яснее, и им принадлежали самые запоминающиеся высказывания: чиновники, плохо знакомые с классикой, подобны неопытным морякам, «выходящим в море без весел», а воевать с сюнну так же бесполезно, как «ловить рыбу в Янцзы без сетей». Немало критики прозвучало в адрес императоров Цинь и их советников-легистов, павших под тяжестью собственного гнета, и немало похвал прозвучало в адрес Чжоу и несравненного Чжоу-гуна. Таким образом, в записи диспут изображен как убедительная победа конфуцианских реформистов, хотя на самом деле в 81 г. до н. э., вероятно, ничего подобного не было. Однако в 40 г. до н. э., когда был написан «Спор о соли и железе», их аргументы были реабилитированы, и конфуцианский реформизм действительно одержал победу.

Эта важная тенденция была никак не связана с личными качествами императоров, быстро сменявших друг друга в течение половины века. Юань-ди (пр. 49–33 до н. э.) любил серьезную музыку, соблюдал умеренность во всем и часто хворал. За сокращение расходов в его правление отвечали чиновники-реформисты. На их совести лежал весьма холодный прием, оказанный Чэнь Тану, военному офицеру из Синьцзяна, чьи решительные действия привели к сокрушительному поражению сюнну в 36 г. до н. э. Смелость Чэнь Тана привела его на запад в Согдиану (Самарканд), где ему удалось решительно затмить победы Ли Гуанли, одержанные в этих краях семьдесят лет назад[343]. Но в силу остроты ситуации Чэнь Тану пришлось действовать неофициально, прикрываясь фальшивыми полномочиями. Учитывая благоприятный исход дела, возможно, на это посмотрели бы сквозь пальцы, но политика завоевания новых земель успела утратить популярность, Центральную Азию больше не считали приоритетным направлением, снова вошедшие в моду древние правители Чжоу не совершали иностранных походов – одним словом, Чэнь Тану повезло, что его не казнили.

Прославившийся умеренностью и воздержанием Юань-ди был невоздержан лишь в отношении женского пола. У него было три официальных супруги, и каждая из них родила сыновей, потомки которых позднее так или иначе участвовали в престолонаследии. Ван Чжэн-цзюнь, последняя из трех императриц, имевшая толпу честолюбивых родственников и гораздо более властный характер, чем у ее неприхотливого мужа, родила Чэн-ди (пр. 31–7 гг. до н. э.), занявшего трон после отца. Чэн-ди любил эротическую музыку и имел привычку тайком покидать свои покои и прогуливаться инкогнито в самых злачных районах Чанъаня, оставив управление империей в руках семьи матери. Род Ван, состоявший в основном из реформистов-конфуцианцев, превыше всего ставивших пример Чжоу-гуна, с готовностью взялся за дело, и официальная бюрократия вскоре обнаружила, что ее постепенно отодвигает от дел «внутренний двор», или дворцовый секретариат, приближенный к императору и состоявший главным образом из родственников и сторонников императрицы.

Этот период ознаменовался рядом ревизионистских экспериментов, в том числе предложением отказаться от денежного обмена в пользу натуральной экономики, а также законодательно ограничить допустимые размеры богатств и земельных владений, а излишки перераспределить между крестьянами. Ученые были заняты изучением и толкованием конфуцианской классики, в которой, несомненно, нашли множество ключей к славной жизни, протекавшей тысячу лет назад. Если не обращать внимания на потоки сплетен о скандалах и зверствах, происходивших во внутренних покоях императорских дворцов, рассвет дивного старого мира казался неизбежным.

Неожиданное препятствие возникло, когда в 7 г. до н. э. Чэн-ди умер, не успев обзавестись наследником, и на смену ему пришел его сводный племянник Ай-ди (пр. 7–1 гг. до н. э.). Вдовствующая императрица Ван внезапно обнаружила, что больше не имеет никакой власти. Ван Ман, ее внучатый племянник и на тот момент пятый Ван, обладавший титулом главнокомандующего (верховным титулом «внутреннего двора»), был освобожден от своих полномочий. Верх взяла новая фракция, состоявшая из соперничавших вдов с собственными главнокомандующими. Реформисты впали в немилость.

Новый правитель, восемнадцатилетний Ай-ди, по словам историков, имел большие амбиции. Но он страдал разновидностью хронического артрита и, что не сулило ничего хорошего для престолонаследия, «совсем не интересовался музыкой и женщинами». Вместо этого он, как сообщает «Хань шу», «иногда наблюдал за состязаниями кулачных бойцов, стрельбой из лука и военными видами спорта», а все остальное время вздыхал о блестящем молодом офицере по имени Дун Сянь[344]. Дун Сянь был назначен главнокомандующим – ему был двадцать один год, и прибывший ко двору шаньюй сюнну во время торжественного приема был изрядно озадачен его молодостью и неопытностью. Не исключено, что Дун Сянь мог бы подняться еще выше: в какой-то момент император даже собирался отказаться от трона в его пользу. Однако это предложение возмутило даже тех, кто поддерживал Ай-ди. На этот раз придворные фракции объединились, чтобы этого не допустить.

Было бы приятно сообщить, что Ай-ди увидел наступление новой эры, но, увы, для этого ему не хватило совсем немного времени: он умер от артрита в 1 г. до н. э. Следующего императора поспешно выбрала из числа потомков давно умершего Юань-ди его бывшая супруга, восьмидесятилетняя великая вдовствующая императрица Ван. Благодаря ее власти и собственной настойчивости Ван Ман, ее племянник и самый заметный представитель рода Ван, был восстановлен в должности главнокомандующего и стал регентом девятилетнего императора Пин-ди (пр. 1 г. до н. э. – 6 г. н. э.). Разумеется, прецедентом, обосновавшим приход Ван Мана к власти, было регентство Чжоу-гуна, взявшего под крыло молодого царя Чэн-вана, а также недавнее повторение этой истории мрачным Хо Гуаном в правление Чжао-ди.

Ревностные реформисты семьи Ван снова обрели власть и благодаря ряду своевременных смертей, часть которых даже произошла от естественных причин, остались практически без противников. По чистой случайности год, который мог бы стать нулевым для христианства (если бы григорианский календарь не решил обойтись без него), стал «годом нулевым» и для конфуцианского государства. Решительно не понятый потомками Ван Ман приготовился развернуть реакционные реформы.