Империя Хань достигла своего максимального размера около 90 г. до н. э. Наньюэ (включая весь Северный Вьетнам), остров Хайнань (хотя его оставили в 46 г. до н. э.), некоторые части Юньнани, вся Ганьсу, «морские пути» через Синьцзян и многие города-оазисы этой провинции теперь считались территорией Хань. Кроме того, на крайнем северо-востоке были основаны новые военные округа, включавшие в себя большую часть Маньчжурии и Северной Кореи. Феодальные или даннические отношения были установлены с усунями и многими государствами Центральной Азии. После смерти У-ди в 87 г. до н. э. ни империей Хань, ни другими китайскими империями в течение следующих восьмисот лет не было сделано никаких существенных новых приобретений.
Сюнну превратились из угрозы в досадную помеху. Союз степных народов распался, с частью отколовшихся племен в 51 г. до н. э. подписали новый договор, и множество подчиненных сюнну осело на приграничных землях внутри империи. Границы продолжали тревожить цяны с Тибетского плато и ухуани из лесостепей Маньчжурии. Свернув политику экспансии, Чанъань обратился к консолидации через колонизацию. Преемники У-ди постепенно отказывались от того, что не могли удержать, интриги раздирали империю изнутри, династический цикл достиг своего зенита.
В других странах – Персии, Греции, Индии и Риме – империи возвышались и приходили в упадок. В Китае возвышались и приходили в упадок династии, но империя всегда оставалась незыблемой константой[324]. Небесный мандат мог переходить из рук в руки, однако его условия оставались неизменными. Во главе государства мог стоять только один законный император, один Сын Неба[325]. Власть императора, даже если ее иногда существенно ограничивали политические реалии, постепенно становилась неотделимой от китайского самосознания, также как подчеркнутое уважение к образованию и культуре. Благодаря централизующим усилиям и долговечности империи Хань, а также ее чиновникам, генералам и ученым, Чжунго преобразилось и в физическом, и в интеллектуальном смысле в безоговорочно цельное «Срединное царство» или «Центральное государство».
Существовавшая примерно в то же время и сопоставимая по размерам Римская империя продержалась несколько столетий. Китайская империя существовала несколько тысячелетий[326]. Множество догадок – географического, психологического и даже генетического характера – высказывалось о причинах столь непохожих судеб двух империй и порожденных ими политических строев: разобщенных, но постепенно приходящих к скоординированному сосуществованию национальных государств Европы и единой империи Китая с однозначно авторитарной властью. Убедительнее всего звучат объяснения, указывающие на эффективную административную структуру и идеологическую гибкость Китая, хотя их, безусловно, нельзя назвать самыми захватывающими. К этому следует добавить, что и сам административный механизм, и его идеологическая смазка были усовершенствованы именно в эпоху Хань.
Один из современных аналитиков назвал ханьскую бюрократию «самой впечатляющей формой правления, созданной в мире»[327]. Бюрократия была повсеместной и навязчивой[328], она настойчиво вмешивалась в жизнь подданных империи и была не то чтобы совсем равнодушной, но не слишком восприимчивой к протестам. Все население страны – 57,6 миллиона человек, согласно данным первой сохранившейся переписи 1–2 гг. н. э. – было поделено на двенадцать миллионов семейных подворий. Они были сгруппированы в связанные взаимной ответственностью соседские общины по пять-десять дворов, как во времена Цинь. Соседские общины объединялись в поселения, во главе которых стояли старосты, поселения – в сельские волости во главе с начальниками. Соседние волости составляли округ или уезд, соседние уезды – префектуру, а соседние префектуры – военный округ (или один из немногочисленных ослабленных подчиненных уделов).
В последних трех административных подразделениях управление осуществляли наемные чиновники, назначенные сообразно их заслугам и прибывшие издалека, чтобы избежать конфликта интересов среди местных жителей. Их функции заключались не просто в сборе налогов. Они отвечали за учет населения, исполняли судебные обязанности, организовывали общественные работы (строительство дорог, мостов, плотин, зернохранилищ), регулировали местную торговлю и производство, а также контролировали общественный порядок и безопасность. Из собранных в денежном или в натуральном виде налогов ежегодно отправляли в центр лишь часть, остальное оставляли для обеспечения местных нужд. То же касалось трудовых повинностей, гражданской и военной службы. Воинская повинность (обычно два года для каждого взрослого мужчины) и трудовая повинность (один месяц в году), как правило, не подразумевала отправку на северную границу или на строительство одного из грандиозных императорских сооружений: ее отрабатывали в своем районе или префектуре с какой-либо взаимовыгодной целью, например для борьбы с разбоем или улучшения ирригации.
В 5 г. до н. э. общее число бюрократов в центральных и местных органах управления составляло более 130 тысяч человек. Государственная служба была открыта для людей, имевших необходимое образование и способности, и здесь, так же как в гражданской службе, должности были организованы в иерархическую «очередность клева», которая охватывала все ведомственные подразделения. Размер жалованья, которое получал чиновник, напрямую зависел от его места в этой классификации, хотя приписанное каждому рангу количество «четвериков зерна» (ши)[329], сохранившееся с далекого безмонетного прошлого, имело мало общего с действительностью.
Даже многотысячный гарем императора подчинялся строгой системе. К началу I века н. э. наложниц и прислужниц тоже распределили по рангам, эквивалентным рангам правительственных чиновников. «Блистательная спутница» занимала такое же по значимости положение, как канцлер, один из самых высокопоставленных чиновников в стране, и имела доход десять тысяч ши, «прекрасная госпожа» получала две тысячи ши, «благосклонным подругам» было назначено по тысяче ши, а «девушкам для разных надобностей» – триста ши. Младшие фрейлины, получавшие сто ши, имели примерно такой же низкий ранг, как канцелярские клерки[330].
Точно так же обстояло дело с домашней прислугой самого императора, а также императрицы и вероятного наследника. «Старший главный мясник», его помощники и ученики, общим числом сорок два, также имели свою систему рангов, хотя их забрызганные кровью подчиненные, которые на самом деле занимались разделкой туш, никаких рангов не имели; в 70 г. до н. э. из соображений экономии число последних сократилось до 272[331].
Мясники и поставщики прочих продуктов, как и женщины для опочивальни, нужны были не только ради удовлетворения гигантских аппетитов императора. И те и другие исполняли важные для династии функции. Дамы несли ответственность за продолжение и будущее императорского рода, поставщики продуктов обеспечивали потребности его прошлого: отборное мясо и первые плоды урожая предназначались в жертву предкам. Безудержная роскошь служила привычной мерой величия живых и мертвых. В святилищах предков имелся собственный штат прислуги, которая заботилась о нуждах умершего и поддерживала порядок в его гробнице и окрестностях. Близ гробниц возникали целые могильные города, заселенные и получавшие особое финансирование именно с этой целью. По данным «Хань шу», в правление Юань-ди (49–33 гг. до н. э.) насчитывалось более двухсот святилищ предков; за ними ухаживали примерно 57 тысяч чиновников[332], и в течение года в них устраивали 24 455 ритуальных трапез[333].
Верная служба или милость императора могли повысить в ранге, но система рангов ничего не говорила о профессиональной компетентности или влиятельности человека – только о его социальном статусе. Способным, честолюбивым или состоятельным людям система обеспечивала шанс на признание. Протекция и кумовство были довольно распространены, но почти никогда не приводили к передаче должности по наследству. Хотя Сыма Цянь, например, сменил своего отца на должности верховного астролога (ханьский эквивалент верховного предсказателя), это произошло не в силу преемственности, а благодаря тому, что отец лично подготовил его к исполнению связанных с этой должностью сложных обязанностей[334]. В то время должности великого историографа еще не существовало[335]; хотя сам автор «Исторических записок» называет себя именно так, официально этот термин возник только после того, как Бань Гу получил высочайшее повеление написать историю империи Хань («Хань шу») в конце I века н. э.
Ранговая иерархия поддерживала бюрократическую структуру, но индивидуальные звания, должности и обязанности как центральной, так и местных властей менялись с изумительной частотой. Аккуратная схема, в которой три превосходительства (канцлер, главнокомандующий и верховный распорядитель общественных работ) стоят над девятью министрами (мастер церемоний, управляющий дворцовым хозяйством, главный судья, главы различных казначейств и т. д.) и министерствами, поделенными на различные подчиненные ведомства, не вполне соответствует действительности. Система была далеко не статичной. И ответственность нередко делили или делегировали, поскольку все должностные лица подвергались бдительной проверке отдельного цензурного управления[336], канцелярии, ревизора или инспектора. Указания могли исходить сверху, но поправки вносились со стороны или даже снизу. Параллельное администрирование было широко распространено в правительстве задолго до его переосмысления Коммунистической партией Китая.
Иногда должность делили между собой два чиновника, иногда должности были парными – «левому» чиновнику соответствовал одноименный «правый». Нередко дублировались целые иерархии. За главнейшим верховным врачевателем и его свитой помощников и аптекарей надзирал инспектор верховного врачевателя, имевший собственный штат помощников, лекарей и учеников лекарей. В военных округах и подчиненных царствах команды инспекторов, которых иногда называли «пастухами», погоняли своих подопечных кистью для письма и пристально следили за местными властями в поисках неблаговидных действий. Впрочем, они должны были сообщать не только о проступках, но и о заслугах: цензор, пренебрегавший этой обязанностью, мог сам подвергнуться цензуре. Это была система сдержек и противовесов, вполне достойная цивилизации, которая изобрела первые в мире механические часы[337].
Даже император не был избавлен от всепроникающей цензуры. Конфуций твердо стоял на том, что высокопоставленные чиновники, по определению обладающие высочайшими нравственными качествами, обязаны наставлять и журить императора, а также давать ему советы. Они делали это неявным образом, часто проявляя известное бесстрашие, и иногда действительно небезрезультатно. Например, если Небеса делали зловещее предупреждение в виде потопа и голода, местные чиновники должны были сообщить об этом, министерства должны были устранить последствия, астрологи и прочие – истолковать происшествие, а старшие советники – довести его (или не доводить) до сведения императора и побудить его задуматься о своем поведении. Самодержавие, таким образом, сдерживалось бюрократией. В идеале одно должно было уравновешивать другое, но порой бюрократия перевешивала.
Многое зависело от личных качеств императора. В рамках этой системы хорошо проявляли себя правители, следовавшие философии недеяния у-вэй – У-ди и его миролюбивые преемники Чжао-ди (пр. 87–74 гг. до н. э.), Сюань-ди (пр. 74–49 гг. до н. э.) и Юань-ди (пр. 49–33 гг. до н. э.). Все они удостоились горячих похвал на страницах «Хань шу». Сюань-ди олицетворял собой идеал отзывчивого правителя, и его царствование смело «можно было назвать возрождением [династии]», а Юань-ди отличался «широтой взглядов, и подчиненные могли свободно высказывать при нем свои мнения»[338]. Правление преемников У-ди в середине I века н. э. было отмечено сокращением чрезмерных расходов, которыми запомнилось долгое царствование их предшественника. «Все земли в пределах четырех морей были истощены», – сообщает «Хань шу»; население сократилось[339]. Но благодаря освобождению от повинностей, снижению налогов и различным послаблениям и мерам экономии люди снова открывали для себя «отдых и покой» и «стали богатеть». Урожаи были хорошими; Небеса опустили свою тяжелую руку и улыбнулись земле, простиравшейся под ними.
Но диктаторы, такие как Первый император Цинь (владыка терракотовой армии и манящей гробницы), вряд ли особенно поощряли чиновников, которые «свободно высказывали свои мнения». Прославившийся сожжением книг министр Ли Сы предлагал императору совет, только убедившись, что его слова будут приняты благосклонно, или старался сделать так, чтобы сначала совет подал кто-то другой. Немало хлопот доставляли императоры с независимым характером. Бюрократам и дворцовым чиновникам приходилось либо вступать в сговор, чтобы переключить их внимание на разврат и удовольствия, либо стараться отнимать у них как можно больше времени церемониями и канцелярскими вопросами. Еще хуже была ситуация, когда императора, по сути, не было, то есть он был слишком юн или неопытен, чтобы должным образом играть свою роль. Вакуум заполняли регенты и императрицы, враждовавшие между собой и создававшие огромную нагрузку на бюрократический аппарат в стремлении поставить его себе на службу или помешать его работе.
Именно такая ситуация сложилась, когда подходил к концу I век до н. э. Вряд ли это стало для кого-то сюрпризом. Кризис преемственности преследовал Хань с момента смерти великого прародителя династии Гао-цзу. Вздорная вдовствующая императрица Люй первой попыталась изменить порядок престолонаследия, чтобы вместо Хань привести к власти собственный клан Люй, и после этого с нее брала пример практически каждая следующая императрица и ее сторонники[340].
На первый взгляд, поскольку императрица по определению была матерью наследника, будущей либо уже состоявшейся, такие маневры не должны были угрожать правопреемству. Но дело усложнялось тем, что во дворце, как и в бюрократическом аппарате, существовал обычай удваивать должности. Императрицы крайне редко сохраняли за собой титул всю жизнь – они приходили и уходили с удручающей частотой. Причин было множество: императрице не удавалось родить наследника, ее могла уничтожить соперница, она была замешана в заговоре, ее сыну предпочли сына от другой женщины, наконец, она просто перестала интересовать императора. Новые фаворитки из числа «блистательных спутниц» и «благосклонных подруг» проявляли настойчивость, и императору трудно было сопротивляться, особенно если от этой женщины у него уже имелся многообещающий наследник. Еще больше усложняли дело вдовствующие императрицы. Искушенные в дворцовых интригах и меньше зависевшие от личной милости правителя, они сохраняли немалое влияние как наследницы небесной власти своих мужей, а также как матери или бабки правящих императоров (в этом случае они носили титул великой вдовствующей императрицы).
Последние дни долгого правления У-ди омрачил очередной кризис престолонаследия. В 91 г. до н. э. его супругу, урожденную Вэй, обвинили в колдовстве. Истоки этого дела малопонятны, но его последствия были ужасающими. Ее сын, наследник, поднял оружие против отца, стареющего У-ди. В Чанъане вспыхнула гражданская война, и почти весь клан Вэй был уничтожен, включая канцлера, огромное количество военачальников, самого наследника и императрицу Вэй. Но предложение взять на ее место другую фаворитку, тоже родившую от императора сына, принесло точно такой же результат. Был свергнут еще один канцлер, в опалу попали еще несколько военачальников, среди которых был и Ли Гуанли, завоеватель Ферганы. Затем уничтожение рода Вэй сочли ошибкой, и его немногочисленных оставшихся в живых представителей восстановили в должностях. Среди них был малолетний внук непокорного наследника, который позднее взошел на трон как Сюань-ди[341], а также суровая и довольно зловещая фигура – племянник покойной императрицы Вэй по имени Хо Гуан.
Здоровье У-ди слабело, а Хо Гуан проявил себя способным министром, умевшим стабилизировать ситуацию. Когда император умер в 87 г. до н. э., трон занял Чжао-ди, сын У-ди еще от одной супруги, хотя на тот момент ему было всего семь лет. К счастью, У-ди перед смертью ясно выразил свою волю. В обход трех превосходительств (канцлера, главнокомандующего и верховного распорядителя общественных работ) он назначил, по сути, регентский триумвират, во главе которого стоял Хо Гуан. На случай, если его волеизъявление покажется неясным, он подарил Хо Гуану специально заказанную для этого случая картину, на которой был изображен герой всех конфуцианцев великий Чжоу-гун, заботливо наставлявший молодого Чэн-вана во времена Западного (или Раннего) Чжоу около 1043 г. до н. э.
К своей задаче – подражать окруженной благоговением личности, жившей почти тысячу лет назад, – Хо Гуан приступил с почти неприличной уверенностью. Он полностью сосредоточил власть в своих руках, закрепив ее женитьбой молодого Чжао-ди на одной из своих внучек. Затем, когда Чжао-ди, так и не зачавший наследника, таинственно умер, не дожив до двадцати лет, Хо Гуан отмахнулся от закономерных подозрений и приступил к поискам другого подходящего императора. В этом непростом деле ему помогала власть, которой обладала нынешняя вдовствующая императрица – его пятнадцатилетняя внучка.
На единственного оставшегося сына У-ди подчеркнуто не обратили внимания – вероятно, потому, что он был в два с лишним раза старше Чжао-ди и вовсе не нуждался в регенте. Вместо этого в Чанъань вызвали одного из внуков У-ди. Как сообщает «Хань шу», этот молодой человек откликнулся на приглашение излишне быстро, а затем с излишней готовностью принялся пользоваться всеми преимуществами своего небесного положения. Во дворце, где должен был царить траур, раздавались песни и сквернословия. Женщины Чжао-ди были щедро одарены вниманием нового государя, хотя тело их бывшего повелителя еще лежало в прощальных покоях. Наконец, что представляется более достоверным, новый император сразу начал мстить тем, кто критиковал его поведение. Почувствовав надвигающуюся опасность и не собираясь мириться с явным неуважением, Хо Гуан действовал быстро. Через месяц юноша был низложен указом маленькой вдовствующей императрицы. Еще одним указом в столицу вызвали Лю Бинъи, правнука У-ди и императрицы Вэй, того самого, который семнадцать лет назад младенцем избежал «охоты на ведьм» и теперь (в 74 г. до н. э.) занял трон как Сюань-ди.
Теперь Хо Гуан мог с полным основанием сказать, что с третьим императором ему повезло. Благодарный Сюань-ди оказался образцовым правителем и осыпал его драгоценными подарками, в числе прочего отдав ему право на доходы и повинности от беспрецедентного количества – семнадцати тысяч – крестьянских хозяйств. Он заботился о том, чтобы Хо Гуан сохранял за собой непререкаемую власть до тех пор, пока после короткой болезни в 68 г. до н. э. великий интриган, наконец, не скончался от естественных причин, что само по себе было привилегией, редко выпадавшей на долю высокопоставленных чиновников, особенно тех, кто так или иначе вмешивался в вопросы престолонаследия. Хо Гуана похоронили со всей пышностью, на которую мог рассчитывать человек ниже императорского звания. Сам Сюань-ди присутствовал на похоронах и, как рассказывает «Хань шу», среди других прощальных даров преподнес покойному облачение, явно указывающее на высочайший статус – серый, как море, костюм из нефрита.