Возмужав, У-ди в 135 г. до н. э. подписал еще один договор о «мире через родство» с тогдашним шаньюем. Этот вопрос давно вызывал жаркие споры в Чанъане, и его снова начали обсуждать в 134 г. до н. э. На тот момент подозрительность сюнну была усыплена очередной порцией щедрой дани, и перспективы для неожиданного (разумеется, вероломного) контрудара казались особенно благоприятными. На свет выплыли старые аргументы, снова зазвучали призывы отомстить за поражение Гао-цзу в Пинчэне, и на этот раз У-ди решил принять сторону сторонников войны. Одобренный им хитроумный план должен был заманить шаньюя в засаду в городе Маи (на севере Шаньси).

На этот раз дело кончилось не катастрофой, а только сокрушительным провалом. Сюнну разгадали хитрость, развернулись и исчезли в степях, расторгнув договор в одностороннем порядке. За этим последовало пять лет «странной войны»[299]. Набеги сюнну продолжались, но вместе с тем продолжалась и торговля на пограничных рынках, как никогда оживленная. Все это было частью плана. Осенью 129 г. до н. э., когда на рынках царило особенное оживление, армии Хань напали на четыре приграничные торговые области. Несмотря на элемент неожиданности, более или менее успешной оказалась только одна атака. Потери сюнну исчислялись сотнями, потери Хань тысячами. Пинчэн так и остался неотомщенным. Однако через два года Вэй Цин, брат любимой супруги императора и один из полудюжины возвысившихся в то время харизматичных военачальников, смог снова подчинить Ордос, вернув тем самым завоевания Первого императора Цинь. Это был «первый серьезный удар по сюнну со времен Маодуня»[300]. Укрепления циньской Великой стены были восстановлены, и по обе стороны от северного изгиба реки Хуанхэ снова возникли поселения.

В отместку сюнну атаковали новые приобретения Хань на востоке и западе. Хань ответила на это разрушительными контрударами. На протяжении 120-х гг. до н. э. не проходило и года без военных походов, которые становились все более масштабными и проникали все глубже на территорию сюнну. В 119 г. до н. э. ханьские войска прошли на север через пустыню Гоби во Внешнюю Монголию и на северо-запад через Ганьсу в Нинся. Теперь армии Хань не уступали сюнну в мобильности и могли по нескольку месяцев действовать в полевых условиях. Новые военные округа, переполненные трудовыми лагерями и солдатами-поселенцами, обеспечили безопасность границы вдоль Великой стены, в то время как потери сюнну, особенно утрата скота и пастбищ, вызвали ожесточенные распри внутри кочевой конфедерации. Возможно, военным успехам Хань отчасти способствовало отступничество некоторых кочевых племен – перейдя на сторону Хань, они обратились против бывших товарищей.

Вполне ощутимый успех достался, однако, дорогой ценой. Следуя официальной практике, Сыма Цянь «подсчитывает очки» каждого сражения, словно баллы в карточной игре или экзаменационной работе. Из этих подсчетов становится ясно, что в военных действиях участвовали сотни тысяч солдат, десятки тысяч погибли, было захвачено множество военачальников и вождей, угнаны огромные стада крупного и мелкого скота, а также лошадей. Судя по всему, Хань считала приемлемыми потери, доходившие до 30 %, иногда даже до 90 %. Хотя бы в этом отношении дела у сюнну шли лучше, но это объяснялось насущной необходимостью. Хань обладала практически неисчерпаемыми людскими и продовольственными ресурсами, доступ к которым ограничивался лишь сложностью их перемещения, в то время как численность кочевников была отнюдь не так велика, их основные средства существования (стада рогатого скота и лошадей) уязвимы, а их единственный актив составляла огромная территория.

Вернув себе северную границу и рассеяв врага, Хань могла бы после 119 г. до н. э. свернуть военные действия. Однако она этого не сделала, и причину следует искать в тех сведениях, которые сообщил вернувшийся из своего путешествия Чжан Цянь. Точная хронология событий неясна, но вероятно, примерно в это время добытые им данные о положении дел в Средней Азии была заново изучены, его самого тщательно расспросили, и экспансионистский импульс Хань обрел новое направление. Вместо того чтобы продвигаться все дальше на север в неприветливые пустоши Монголии, войска Чанъаня повернули на запад и обратили свои взгляды на процветающие государства Средней Азии, о которых рассказал Чжан.

Поначалу открытия Чжан Цяня казались почти неправдоподобными. В ходе путешествия на запад он пересек пустыни Синьцзяна, преодолел суровый Памир и спустился к рекам Сырдарья (Яксарт) и Амударья (Окс). Вдоль первой из них располагалась страна, именуемая Даюань, иначе Фергана, ныне восточный Узбекистан, вдоль второй – Дася[301], иначе Бактрия, или северный Афганистан, юг Таджикистана и Узбекистана. Юэчжи, только что захватившие Бактрию, без интереса отнеслись к предложению вернуться на восток и поддержать Чанъань в его вражде с сюнну. Их будущее лежало к югу от Гималаев, где им предстояло основать одну из величайших империй северной Индии – Кушанское царство[302], а в I веке н. э. нанести ответный визит вежливости, отправив в Китай первых буддийских миссионеров. Но в начале 120-х гг. до н. э. пока еще ничего не знавшие о Будде (Просветленном) юэчжи открыли Чжан Цяню глаза только на важность странного мира, в который он забрел.

Если бы Чжан Цяня не задержали на десять лет в государстве сюнну, то, попав в Бактрию, он мог бы застать на троне грекоязычных царей Эвкратида или Менандра[303]. Греко-бактрийская династия, возникшая после похода Александра Великого, была свергнута юэчжами около 130 г. до н. э. всего за несколько месяцев до прибытия Чжана[304]. Великолепные золотые и серебряные монеты с портретами последних царей еще не вышли из обращения и немало удивили Чжана. На каждой монете, по его словам, «было изображено лицо царя [и], когда царь умирал, деньги немедленно меняли и выпускали новые с лицом преемника». В Китае такого обычая никогда не знали, и ему не суждено было возникнуть, поскольку китайской культуре уважение к торговле было несвойственно, и вряд ли кто-нибудь осмелился бы связать образ государя со столь низким занятием[305].

К западу от Бактрии простиралось великое царство Аньси, иначе Парфия, или Персия (Иран), где Селевкиды, также наследники империи Александра, ранее были свергнуты парфянскими Аршакидами. Территория Аньси тянулась до места, которое Чжан называет «Западным морем», но, вероятно, это все же был Персидский залив, а не Средиземное море. Гораздо больший интерес представляло расположенное к востоку от Бактрии царство Шэньду. Осматривая бактрийские базары, Чжан заметил «ткани из Шу [Сычуани] и бамбуковые трости из Цюна [также Сычуани]» – и то и другое, как говорили, привозили через Шэньду. Некоторые географические названия в записках Чжан Цяня трудно идентифицировать, но нет никаких сомнений, что Шэньду – это Индия: ее жители «отправлялись в битву на слонах», и даже римляне знали эту страну как Синду (по названию реки Синд, или Инд). По рассказам, эта страна лежала на несколько тысяч километров восточнее Бактрии, и Чжан рассудил, что она, вероятно, «не очень далеко от Шу». Следовательно, шелковые ткани и бамбуковые трости попадали в Индию прямо с крайнего юго-запада Китая.

Из всех открытий Чжан Цяня это поначалу вызвало в Чанъане самый большой интерес. Как показало десятилетнее заточение у сюнну, попасть из Китая в Центральную Азию было не так-то просто. Через пустыни Синьцзяна сюнну контролировали маршрут на севере от «Великого болота» (ныне соляная пустыня Лобнор[306]), а союзники сюнну, прототибетский народ цян, контролировали маршрут на юге[307]. Только дорога из Сычуани в Индию и Бактрию, по которой везли бамбуковые трости и шелка, похоже, давала способ обойти и тех и других. Когда Чжан Цянь предложил возглавить секретную экспедицию для изучения этого пути, «император пришел в восторг».

Вероятно, это произошло около 125 г. до н. э., через год после возвращения Чжана из западных стран, потому что уже в 123 г. до н. э. путешественник снова вернулся: юго-западный маршрут оказался тупиковым. Действительно, между Сычуанью и Индией происходила некоторая неофициальная торговля, и Чжан Цянь подчеркнул, что важную роль в ней играло промежуточное царство под названием Дяньюэ, жители которого тоже ездили на слонах (это была, вероятно, Бирма). Но жители юньнаньских холмов, расположенных между Сычуанью и Бирмой, с подозрением отнеслись к приветливому Чжан Цяню, запретили ему двигаться дальше и перебили его спутников. Дальнейшие усилия требовали военной поддержки, и дело было отложено на двенадцать лет, до тех пор, пока одновременно со штурмом Паньюя (Кантона) и подчинением Наньюэ войска Хань не пробились в Юньнань. Великий историк Сыма Цянь сопровождал их в этом походе, по крайней мере, до сегодняшней провинциальной столицы Куньмин. Но дальше к юго-западу их продвижение остановилось близ реки Ланьчан (Верхний Меконг). Недружелюбная гористая местность и в равной степени недружелюбное население охраняли тайну дороги шелка и бамбуковых тростей еще долгие века. Только после строительства Бирманской дороги в преддверии Второй мировой войны наконец появился надежный торговый путь, связавший Китай и Индию через дождливые переходы восточной оконечности Гималаев.

По словам Чжан Цяня, все царства дальнего запада высоко ценили продукцию и политическую благосклонность ханьского Китая, и их можно было убедить принять тот или иной вассальный статус. Воинственные народы Ферганы и других северных государств могли стремиться к объединению с Хань против общего противника – сюнну, народы Бактрии, Парфии и Индии, больше заинтересованные в торговле, – согласиться платить дань, если гарантировать им доступ к китайским товарам. Таким образом, утверждал Чжан (или утверждал от его имени Сыма Цянь), всех их можно вписать в ханьскую схему мироустройства. Император будет вознагражден постоянным потоком экзотических товаров и послов, «земли [Хань] расширятся на десять тысяч ли. И попадая в [страны с] иными обычаями, очень важно использовать переводчиков [на их языки], чтобы [слава о] могуществе и добродетели [Хань] распространилась среди четырёх морей… Как только соединимся с усунями, то можно будет привлечь на свою сторону и находящихся на западе от них подданных Дася и сделать их внешними подданными»[308][309].

Но торговля и политический союз ни тогда, ни, возможно, вообще когда-либо за всю историю существования Китайской империи не рассматривались как самоцель. И то и другое воспринималось лишь как средство, побудительный мотив, который должен был помочь вписать открытые Чжан Цянем земли в привычную китаецентричную модель мира. В этом смысле устройство Поднебесной напоминало модель Вселенной, представленной в виде концентрических колец: в центре находился государь (то есть император Хань), его власть распространялась от непосредственно управляемых военных округов империи к косвенно управляемым царствам, разнообразным государствам-сателлитам на границе и, наконец, вассальным и зависимым образованиям за пределами империи.

Около 119 г. до н. э. находчивый Чжан Цянь ответил на новый интерес императора еще одним масштабным планом. На этот раз Бактрия играла в нем второстепенную роль. Важнее было обезопасить Синьцзян и проходившие через него транзитные маршруты. Лишенные китайского зерна и товаров, сюнну пополняли свои запасы из оазисов Синьцзяна. Оазисы, каждый из которых представлял собой маленький город-государство, превращали Синьцзян в «правую руку сюнну» (как это назвал Чжан Цянь). Эту руку следовало «отсечь», и он знал людей, которые могли бы это сделать. Речь шла об усунях, племени, которое отпало от сюнну и, подобно юэчжам, было вытеснено ими. Теперь усуни закрепились где-то на севере Синьцзяна (возможно, в окрестностях современного Урумчи[310]); они будут польщены, если Хань предложит им дипломатические отношения, и их легко будет склонить к наступательному союзу. «Император одобрил это предложение», – сообщает Сыма Цянь.

Вновь восстановленный в высокой должности в 115 г. до н. э. путешественник Чжан Цянь приготовился к последнему походу в страну обветренных красных щек и клочковатых бород, тучных овец и лохматых верблюдов с болтающимися горбами. Вероятно, для императора рассказы об этой земле звучали как выдумка – впрочем, обходившаяся довольно дорого. Чжан Цяню были вручены дары, в том числе «золото и шелк стоимостью сто миллиардов монет»[311] и «десятки тысяч голов крупного и мелкого скота». Кроме того, его сопровождала свита из трехсот человек и достаточно прислуги, чтобы отправить послов во все дальние страны.

Рассматривая Внутреннюю Азию как арену имперской экспансии, некоторые ученые несколько неожиданно уподобляют ее Средиземному морю в греко-римской истории[312]. Сравнение пустыни с морем, а суровой засушливой местности с мягким климатом побережья на первый взгляд ставит в тупик. Однако пески той земли, которую позднее назвали Туркестаном, тоже светились на закате, словно «винно-красное море», и там тоже произрастал виноград. Чжан Цянь ранее заметил, что виноград при ферментации превращается в прекрасный напиток, который только улучшается с возрастом, и виноградная лоза из Синьцзяна была без промедления перевезена в Китай. Более того, разбросанные по пустыне торговые оазисы во многом напоминали архипелаги островов. Неопытные путешественники могли безопасно перемещаться от одного оазиса к другому. Автономные, но уязвимые, они могли служить местом стоянки и пополнения запасов, а также опорным пунктом для размещения гарнизона и строительства укреплений. Ключ к огромному миру лежал в обеспечении безопасности «морских путей» Синьцзяна.

Чжан Цянь вел людей с уверенностью, рожденной долгими годами трудных путешествий. Усуни были найдены, их силы взвешены, его дары хорошо приняты. Послам, отправленным Чжаном в Бактрию, Индию, Парфию, Фергану и Согдиану (позднее Самарканд), дали проводников-переводчиков. Но усуни переживали кризис управления и плохо представляли себе истинное могущество ханьского Китая. Прежде чем заключить союз, они желали отправить собственных посланников ко двору императора. Чжан сопроводил этих послов обратно в Чанъань и с удовлетворением убедился, что их «почтение к Хань значительно усилилось». Кроме того, он успел увидеть, как в Чанъань прибывают делегации из других среднеазиатских государств в сопровождении отправленных им посланников[313]. Когда Чжан Цянь умер (вероятно, в 113 г. до н. э.), его славили как первопроходца, открывшего дорогу в Западные земли. «Все послы, позднее прибывавшие в эти страны, ссылались на него, если хотели, чтобы их выслушали. Благодаря его трудам иностранные государства благосклонно относились к ханьским посланникам»[314].

Однако совсем не благосклонно к ханьским хождениям туда и обратно через Синьцзян относились сюнну: в последнее десятилетие века они не раз совершали крупные нападения в коридоре Ганьсу и на северной границе. Это окончательно убедило усуней. Оттесненные сюнну, они вскоре заключили с Хань союз, условия которого подготовил Чжан Цянь. В 105 г. до н. э. был подписан договор, суть которого составлял не столько «мир через родство», сколько «война через родство». У-ди получил тысячу лошадей, нового верного вассала и защитника интересов Хань в Синьцзяне и за его пределами, а усуни – щедрые подарки, могущественного покровителя и заплаканную принцессу-невесту.

Принцесса Сицзюнь[315] и ее многочисленная свита оказались наиболее влиятельным элементом заключенного договора. Став женой седобородого вождя усуней, а затем его внука, ни с одним из которых она не могла объясниться, принцесса все же пользовалась значительным влиянием среди своих новых родственников и иногда выступала представительницей ханьского императора. Но она так и не смирилась со своей судьбой и написала песню, которую помнили еще много сотен лет после того, как сами усуни были забыты. Песня рассказывает о ссылке принцессы Сицзюнь в «чужой земле по ту сторону неба», где домом ей служил войлочный шатер, а едой – простое «мясо с соусом из кислого молока». «Я живу с постоянными мыслями о доме, – пела принцесса, – мое сердце полно горя. Я хотела бы обернуться желтым лебедем и вернуться на родину»[316]. Песня вошла в «Хань шу», вторую из официальных историй, продолжавшую «Исторические записки» Сыма Цяня и составленную семьей Бань. Среди составителей была Бань Чжао, сестра главного автора, и, конечно, именно она, известная писательница и ученый, и в этом случае особенно сочувствующее лицо, позаботилась о том, чтобы в сборник попало горькое отражение тоски китайской невесты по дому.

Пока принцесса привыкала к жизни в юрте, попытки обезопасить проход через Синьцзян продолжались. Хотя их вряд ли можно назвать безоговорочно успешными, в 104 г. до н. э. они позволили отправить военную экспедицию в столицу Ферганы (Даюань), лежавшую между Ходжентом и Самаркандом. Это был самый масштабный и амбициозный поход Хань в Центральной Азии – войско, состоявшее из 6000 всадников и более 100 тысяч пехотинцев, отошло от Чанъаня на расстояние около 4000 километров. Поход имел двойную цель: наказать Фергану[317] за нежелание вступать в подчиненные отношения с Чанъанем и заполучить знаменитых «небесных лошадей». Чистокровные лошади, всегда занимавшие важное место в торговле между кочевниками и Хань, были и долгое время оставались особой гордостью этих земель. В этом смысле командовавший походом военачальник Ли Гуанли был далеким предшественником Уильяма Муркрофта, управляющего конным заводом Английской Ост-Индской компании, который в 1820-е гг. провел шесть лет в поисках лучших жеребцов в тех же самых местах, способствовав началу европейского исследования Центральной Азии и вступлению Европы в «большую игру».

Муркрофт погиб в своем походе; у Ли Гуанли поначалу дела шли лишь немногим лучше – противник и местность оказывали одинаково упорное сопротивление. Он с позором вернулся в Дуньхуан, но ему было запрещено возвращаться на территорию Хань, и он, собрав подкрепление, снова отправился в Фергану в 102 г. до н. э., чтобы сделать новую попытку. На этот раз его ждал успех. Он одержал несколько побед, добыл голову царя Ферганы (которого обезглавили собственные подданные), захватил три тысячи отборных лошадей и однозначно дал понять соседним государствам, что Хань настроена серьезно. После такой демонстрации «все государства Западных земель пришли в трепет», – говорит «Хань шу»[318]. Большинство оазисов Синьцзяна отправили послов в Чанъань, Бактрия и Парфия последовали их примеру.

Но цена этих побед была несоизмерима с полученными выгодами. Из сотни с лишним тысяч солдат, выступивших под началом Ли Гуанли из Дуньхуана, назад приковыляли лишь десять тысяч. Даже ханьский Китай не мог позволить себе снова и снова нести такие огромные человеческие потери и расходовать столько средств, сколько требовала верность усуней и других союзников. Новая государственная монополия на производство алкоголя приносила доход, но вызывала немало возмущения, а протесты против экспансионистской политики, которая разоряла империю, удовлетворяя при этом только императорский двор, раздавались все чаще.

Среди этих голосов прозвучал, хотя и несколько неуверенно, голос Сыма Цяня. В 99 г. до н. э., когда великий историк уже около семи лет работал над «Историческими записками», военачальник по имени Ли Лин, служивший под командованием Ли Гуанли в экспедиции против сюнну, потерпел поражение и был вынужден сдаться. Мужество Ли Лина не вызывало сомнений: при огромном численном перевесе противника, имея в распоряжении лишь пять тысяч пеших солдат, он сражался несколько недель, пока у его людей не закончились стрелы. Сыма Цянь знал Ли Лина и уважал его, хотя, по его словам, они не были близкими друзьями. Вступившись за него перед императором, историк намеревался лишь «расширить взгляды его величества» и опровергнуть клевету других придворных. Но каким-то образом «наш просветленный правитель не в полной мере понял смысл моих слов». Сыма Цяня обвинили в попытке выгородить Ли Лина и унизить великого Ли Гуанли. А это, в свою очередь, было истолковано как попытка обмануть императора, то есть уголовное преступление[319].

Чиновнику, столкнувшемуся с таким обвинением, следовало совершить самоубийство. Таким образом, его честь могла быть частично восстановлена, его позор не омрачал величия императора, и утопическая система, не требовавшая законов и наказаний, оставалась непоколебимой. Согласно конфуцианскому идеалу, чиновники, привлеченные магнетическим нравственным примером императора, должны быть достаточно возвышенными и благородными, чтобы признать свою вину и самостоятельно наказать себя. Не сделать этого означало бы в первую очередь признать свою негодность для государственной службы, а значит, бросить тень на суждения и безупречное величие императора, а это верный путь к еще более мучительной смерти.

Заявлять о своей невиновности было бессмысленно, если только обвиняемый не хотел потянуть время. Тюремное заключение в ожидании суда на самом деле означало пытки с целью выбить признание, а сам судебный процесс предназначался только для того, чтобы выслушать признание и назначить наказание; оправдание обвиняемого было делом почти неслыханным. Но в последнее время возник новый обычай: обвиняемый мог откупиться огромной суммой от смертного приговора, который в таком случае заменяли менее жестоким наказанием – понижением в должности или ссылкой. Так поступил путешественник Чжан Цянь, когда опозорился в битве с сюнну. У-ди особенно благосклонно относился к этой практике: она позволяла пополнить казну, и поэтому ею нередко злоупотребляли.

Великий историк Сыма Цянь отклонил оба варианта. Он не мог ни собрать необходимые средства для смягчения наказания, ни пойти на самоубийство: это означало бы, что он не закончит свой великий труд. Составлять «Исторические записки» начал его отец, и он поручил Сыма Цяню закончить дело. «Как могу я, его сын, посметь пренебречь его волей?» – спрашивал он. Сыновняя почтительность, а также личная заинтересованность побуждали его упорно держаться за жизнь. И он выбрал третий вариант, хотя одна только мысль о нем вызывала ужас. Хуже, чем самоубийство, позорнее, чем казнь, слишком унизительный, чтобы прямо назвать его в длинном письме, которое он написал, объясняя свое решение, – этот вариант, по крайней мере, позволил бы ему закончить дело своей жизни.

Это крайнее наказание – «тепличная казнь» – подразумевало короткое заключение в «покоях шелкопряда»[320], помещении, предназначенном для проведения судебных кастраций. Принужденный побоями к неизбежному признанию, Сыма Цянь видел в своем оскоплении жалкую капитуляцию, сродни капитуляции Ли Лина. «Тяжелым посмешищем я стал для мира всего! О горе! О горе! Об этом не так ведь легко одно за другим говорить человеку толпы»[321]. Физический позор, бесчестье, которое он навлек на своих предков и семью, презрение, с которым к нему относились всю оставшуюся жизнь, вырвали у великого историка эти горькие слова. Такова была цена образованности, такова была жертва, благодаря которой потомки получили первую и лучшую из официальных историй Китая.

«И я действительно закончил эту книгу, и сохранил ее в горе́ известной нашей. Ее читал я настоящим людям, но и распространял среди городских, столичных. И если так, то, значит, я плачу свой долг за прежний срам, и если бы даже я десятки тысяч раз бывал казнен, я разве стал бы каяться, жалеть?»[322][323]

Перед смертью Сыма Цянь успел довести свой великий труд до царствования У-ди. Он неоднократно намекает потомкам о недостатках императора, а также о собственной вероятной предвзятости. Пережил ли он своего мучителя, неясно.