У тех, кто бежал от правосудия Хань во II веке до н. э., была поговорка: если больше ничего не остается, всегда можно уехать «на север к сюнну/хунну или на юг в Юэ». Из этих двух направлений более предпочтительным считалось первое – в степях, занятых кочевым народом сюнну[280], климат был здоровее, чем в болотистом Южном Юэ. Но для центральной власти в Чанъане обе области были одинаково проблемными: слабо защищенные пограничные зоны, населенные ненадежными вассалами и окруженные непредсказуемыми врагами, никак не способствовали поддержанию общего порядка в империи. Приграничная ситуация на крайнем севере и на дальнем юге долго испытывала терпение Гао-цзу и его преемников и более-менее устоялась, и то немалой ценой, лишь в царствование У-ди.
У-ди взошел на трон после Цзин-ди в 141 г. до н. э.; тогда ему было пятнадцать лет, и он продолжал царствовать до самой смерти в возрасте шестидесяти восьми лет. Одному из самых долгих и насыщенных событиями правлений в истории (141–87 гг. до н. э.) преемственность пошла на пользу, но затем нанесла роковой удар. О правлении У-ди всегда высказывали противоположные мнения. Его называли то «абсолютным самодержцем», который лишил власти своих министров, чтобы «лично руководить правительством», и поэтому стал «самым известным из всех китайских императоров», то дворцовым ничтожеством, неспособным контролировать даже собственных домочадцев, «не принимавшим никакого участия в военных кампаниях, которые прославили его царствование», и имевшим такое слабое представление об их стоимости, что его правление стало настоящим «бедствием для Китая»[281]. В то время как император уделял внимание церемониям и ритуалам и слегка интересовался искусствами, государственные инициативы обычно (но не всегда) поступали от министров, советников или военачальников, и после их утверждения исполнение поручалось тем же людям.
Это вполне согласовывалось с конфуцианским учением. Императоры не должны были корпеть днями и ночами над возами бамбуковых документов, как, по рассказам, делал Первый император Цинь, или сражаться и пьянствовать наравне со своими войсками, как Гао-цзу. Чтобы подать высочайший пример добродетели и гуманности, Сыну Неба следовало держаться в стороне и, обладая всей полнотой власти, не ограниченной законодательными тонкостями и многочисленными обязанностями, сохранять полную невозмутимость и бесстрастие.
Это состояние выражали через даоское понятие у-вэй – «недеяние», «приостановленное действие» либо «прекращение действия». Мудрый правитель «ничего не делает (у-вэй), – говорит Лао-цзы, – но при нем нет ничего, что не было бы приведено в порядок»[282]. Как это работает? В идеальном мире поданный императором нравственный пример обладает магнетическим воздействием. Руководствуясь этим примером, все общество встает на путь добродетели, что устраняет необходимость в законах и наказаниях. Кроме того, под действием этой силы самые способные и добродетельные подданные неотвратимо притягиваются к императору, чтобы служить ему. Его Небесное величество может действительно «ничего не делать», пребывая в полной уверенности, что под руководством блистательных помощников не останется «ничего, что не было бы приведено в порядок»[283].
Однако здесь таилась опасность: у циников возникал соблазн судить о достоинствах и недостатках императора по талантам его чиновников. Первостепенное значение приобрел поиск и привлечение на государственную службу людей безупречных достоинств и способностей. Процесс был усовершенствован с помощью продуманной системы отбора. Снова и снова в записях встречаются указы, поручающие чиновникам империи искать перспективных кандидатов на должности и отправлять их в Чанъань. Эта практика возникла еще во времена Чжоу, но в эпоху Хань она заметно расширилась, поскольку административный аппарат империи стал больше и намного сложнее. При У-ди чиновников на государственную службу стали набирать чаще, чем раньше, при этом процесс отбора был стандартизирован и проходил в виде собеседования, состоявшего из вопросов и ответов. Затем был введен экзаменов для чиновников, в дальнейшем ставший главной отличительной чертой имперской бюрократии. Но даже для начального собеседования из вопросов и ответов требовались программа и жюри, которое оценивало бы результаты участников. Жюри состояло из группы ученых (в 136 г. до н. э. их было пятьдесят, но вскоре число увеличилось). Программа состояла из выбранных этими учеными канонических текстов (изначально их было пять). В их число входили сочинения, которые нравились Конфуцию («Книга перемен», «Книга песен», «Чтимые записи») либо приписывались ему самому («Записи о благопристойности («Ли цзи») и «Вёсны и Осени»)[284]. Таким образом, зачатки конфуцианства, опирающиеся на так или иначе связанные с Учителем Куном тексты, под покровительством государства приобрели официальный характер и налет ортодоксальности.
Однако на практике У-ди предпочитал ту систему управления и политику, которых придерживался Первый император Цинь. У-ди тоже много путешествовал, совершенствовал ритуалы и обряды, которые полагалось проводить на различных священных вершинах, и тоже был одержим кратковременностью жизни: его неодолимо влекла загадка бессмертных на Райских островах Пэнлай[285]. Гао-цзу не счел нужным соотносить свою новую династию с одним из Пяти элементов (или фаз), и в 104 г. до н. э. У-ди восполнил это упущение. Календарь был пересмотрен, объявлен новый календарь Великого начала, а покровителем империи Хань провозгласили стихию земли (почвы) – элемент, победивший «воду» Цинь. Стихии земли соответствовал желтый цвет и число пять (на сей раз это никак не сказалось на ширине колесной оси). Таким образом, смена династии была с некоторым запозданием синхронизирована со сменой фаз стихий, а ее законность подтвердил не любимый Конфуцием Небесный мандат, а эзотерическая теория, традиционно связанная с даосизмом[286].
Нет никаких доказательств, что У-ди обращался именно к философии легизма, чтобы восстановить во всей строгости законы и наказания, введенные Первым императором, однако суды при нем работали активнее, а общее число осужденных было больше, чем при любом другом правителе ранней Хань. Ради пополнения казны были повышены налоги и введена государственная монополия на производство железа и соли (119 г. до н. э.), а также алкоголя (98 г. до н. э.). Осужденных, заключенных (обычно это были военнопленные или несостоятельные должники), призывников и людей, отрабатывавших трудовую повинность, массово мобилизовали для строительства дорог, систем борьбы с наводнениями, императорских памятников и т. д. То же самое происходило на недавно «национализированных» литейных и соляных предприятиях, где неоплачиваемый труд был нормой (сегодня это называется рабским трудом)[287]. Но главной причиной была война. Имя У-ди означает «Воинственный император», и хотя он, похоже, крайне редко устраивал смотры войскам и никогда лично не вел их за собой в бой, его правление было отмечено непрекращавшимися военными кампаниями, в основном проходившими в необъятной и неприветливой пустыне у северной границы империи.
Здесь по дуге от Корейского полуострова до Синьцзяна, где на тысячи километров тянулись леса, степи и пустыни, оседлое сельское хозяйство Китая сменялось бесконечным суровым царством кочевого скотоводства. Здесь так же, как в Африке и на Ближнем Востоке, отношения между «пустыней и пашней» были непростыми, потенциально полезными для обеих сторон, но обремененными взаимными недоразумениями и подозрениями. В Восточной Азии очевидная разница между продуваемыми всеми ветрами стоянками кочевников и тесными деревушками оседлых земледельцев заключалась не только в образе жизни и культуре – ее усугубляли этнические различия (хотя они, возможно, в действительности были не так велики, как казалось), иной государственный уклад, язык, образованность и многое другое, составлявшее гордость каждого из народов. По одну сторону лежал Китай, «земля шапок и поясов», как его называет Сыма Цянь, по другую – варварская страна и, земля штанов и шкур.
Но если социальные и экономические отличия были очевидны, с природными границами дело обстояло не столь однозначно. Сельскохозяйственные земли постепенно выходили в степи, а песчаные барханы наползали на посевы[288]. Ирригация до неузнаваемости преображала пустыню: засуха мешала сельскому хозяйству. Обширные пастбища рассекали лоскутное одеяло крестьянских полей на юге – пышные зеленые оазисы расцвечивали пустыню на западе. Водоразделы немногочисленных рек были слишком неопределенными, а долины – слишком ценными с точки зрения земледелия, чтобы превращать их в границы. Горы были слишком далекими и при этом вполне преодолимыми, а значит, бесполезными в качестве естественных укреплений. Демаркация и тем более защита границ в таких условиях казалась невозможной и на долгие столетия обременила бы императорский Китай.
Первого императора Цинь это не остановило. Его предки имели многолетний опыт общения с кочевыми соседями. Великое вторжение Мэн Тяня в Ордос около 218 г. до н. э. было предпринято именно затем, чтобы раз и навсегда обезопасить северные и северо-западные фланги Цинь. Возникшая в результате череда крепостей, сторожевых вышек, стен и дорог – Великая стена позднейшей традиции – возможно, была бы эффективной, если бы ее поддерживали в надлежащем состоянии. Однако это требовало непомерных затрат, и годы гражданской войны после смерти Первого императора сыграли здесь роковую роль. Войска были отозваны, поселенцы отступили на юг, и власть решила отказаться от наступления.
Однако не исключено, что именно с этого первого продвижения империи в Ордос и соседние степи к востоку и западу все и началось. Лишившись ценных пастбищ и потеряв возможность вести неформальную торговлю через новую границу (теперь это было официально запрещено), кочевые скотоводы в кои-то веки объединились[289]. Во главе объединения встали сюнну, племя или клан, быстро ставший ядром крупной конфедерации. Под руководством Маодуня[290], молодого князя сюнну, который в 209 г. до н. э. убил своего отца, чтобы получить титул шаньюя, или царя, союз сюнну совершал набеги на востоке, западе, юге и севере, разоряя и китайцев, и не китайцев. Шаньюй Маодунь вернул себе все земли, занятые Мэн Тянем, и проник вглубь на территорию нынешних провинций Хэбэй и Шаньси. Таким образом, пока Лю Бан и Сян Юй вели смертельный бой на берегах Янцзы, Маодунь получил свободный доступ к северным военным округам и, как пишет Сыма Цянь, «[Его] военная мощь была велика, [он] имел триста тысяч лучников и не раз причинял урон северным пограничным землям»[291].
Сюнну иногда называют гуннами. Однако среди ученых нет согласия о том, действительно ли эти два слова обозначают один и тот же народ с поправкой на китайское и зарубежное произношение[292]. Научное мнение, словно дующий в евразийской степи ветер, обращается то в одну, то в другую сторону. Безусловно, вторгшиеся в Европу гунны тоже были кочевыми скотоводами, как и сюнну. Они тоже сражались верхом, терроризировали империю (Римскую), и от них приходилось откупаться дорогой ценой. Но все это происходило на много столетий позже и на полмира дальше. Судя по нескольким словам, которые удалось идентифицировать, сюнну говорили на одном из сибирских языков[293], то есть вполне могли прийти из Сибири. Ставить знак равенства между сюнну и гуннами европейской истории полезно лишь настолько, насколько любые, даже самые сомнительные мнемонические указатели способны помочь в изучении неосвоенных пустошей отдаленного прошлого Азии.
Поскольку степные народы не оставили никаких письменных отчетов о своих делах и, вероятно, вообще были неграмотными, почти все наши сведения о них происходят из китайских источников. Однако в более ранних сочинениях сведений о них было слишком мало, поэтому историку (а именно Сыма Цяню) приходилось расспрашивать современников, живших на границе, опираться на свои наблюдения и даже собственное воображение. Все это довольно неожиданным образом привело к попыткам увидеть ситуацию глазами кочевников, и за свои ранние экскурсы в антропологию и симпатии к предполагаемым «варварам» великий историк заслужил немало похвал[294]
Посвященный сюнну раздел «Исторических записок» намного длиннее и содержательнее, чем раздел о Наньюэ. Очевидно, степная конфедерация представляла для ханьских государственных деятелей нечто большее, чем угроза династического и военного посрамления. Это противостояние спрогнозировало облик империи в будущем и определило ее природу. Со сверхъестественной проницательностью Сыма Цянь предсказал дальнейшее течение истории и сделал верные предположения о той роли, которую суждено было сыграть в ней приграничным народам – тибетцам, киданям, тюркам, монголам и маньчжурам (назовем лишь нескольких). Сопоставляя и сравнивая централизацию, стабильность и культурное превосходство Чжунго с «инаковостью» едва грамотных приграничных кочевых скотоводов, историк создал историографическую традицию, которая затем стала исторической реальностью. Противостояние Хань и сюнну оказалось в ней всего лишь первым раундом.
Подчеркивая эту мысль, Сыма Цянь рассматривает сюнну в одном ряду с «варварскими» коренными народами древности – жунами и ди, ассимилированными во времена Чжоу, и цитирует стереотипные представления своих современников. На китайском языке «сюнну» означает «свирепый раб», и их обычно сравнивали с волками и другими хищниками. Набег сюнну «подобен нападению стаи птиц на засеянное поле». Они налетают «как порыв ветра» и рассеиваются «как туман», причем делают все это «со скоростью молнии». Таким варварам от природы свойственны жестокость и жадность, без благотворного утонченного влияния цивилизации пороки почти неисправимые. Чтобы преодолеть их, Хань нужно проявить терпение и даже великодушие.
Оторвавшись на время от борьбы с непокорными царями (часть которых действительно бежала на север к сюнну), Гао-цзу лично возглавил поход против них зимой 200 г. до н. э. Это предприятие никак не помогло реабилитировать его военную репутацию и закончилось настоящей катастрофой. Измученные морозом, теснимые всадниками сюнну, войска Хань были окружены в Пинчэне – месте близ Датуна на границе Шаньси и Внутренней Монголии. Сам император попал бы в плен, если бы не вмешательство супруги шаньюя Маодуня, которая призвала помиловать его и начать переговоры. Гао-цзу и его войскам разрешили совершить позорное отступление, и после дальнейшего дезертирства и набегов в 198 г. до н. э. был подписан первый из серии договоров, которые затем продлевались в течение шестидесяти лет.
Условия этих договоров «мира через родство» (хэ-цинь) были довольно нелестными для Хань. За государством сюнну признавался равный или «братский» статус, а в обмен на прекращение набегов шаньюй получал невесту из императорского рода и ежегодные подарки в виде шелка, зерна и других продуктов питания. В сущности, это была дань. Вместе с тем подарки можно было рассматривать как взятку или даже как инвестиции с расчетом на то, что сюнну пристрастятся к китайским продуктам и будут зависеть от их экспорта. Относительно принцессы были некоторые сомнения, но их перевесила надежда на то, что она родит следующего шаньюя, который уже будет наполовину китайцем или хотя бы сможет благоприятно повлиять на политику сюнну. Словом, лицо всегда можно было сохранить, но факты говорили сами за себя. Оглядываясь назад, мы видим, что первое международное соглашение императорского Китая во II веке до н. э. имело сверхъестественное сходство с его последним соглашением в XIX веке: заключенные якобы между равными сторонами, оба договора были вопиюще неравноправными.
При каждом продлении договора размер ежегодной дани-взятки увеличивался. К изначальному списку добавили золото, изделия из железа и алкоголь; зерно и шелк поставляли в астрономических количествах. Но вторжения сюнну в действительности так и не прекратились: они стали менее масштабными, но не менее частыми. Обычно их совершали ханьские ренегаты или союзные кочевые племена, над которыми шаньюй почти не имел власти. Возмущение Хань закономерно росло и достигло пика в 192 г. до н. э., когда шаньюй Маодунь прислал вдовствующей императрице Люй письмо, в котором игриво предлагал ей, поскольку они оба вдовеют и достигли определенного возраста, найти утешение и удовольствие в обществе друг друга. Взбешенная вдовствующая императрица уже готова была отправить на север войска, однако советникам удалось охладить ее пыл. Действительно, ответное письмо известной своим самолюбивым и мстительным нравом императрицы позволяет измерить глубину ее унижения:
«Я стара летами, моя душа одряхлела, волосы и зубы выпали, походка утратила твердость. Вы, шаньюй, неверно слышали обо мне, вам не следует марать себя. Я, стоящая во главе бедной страны, не виновата и должна быть прощена за отказ»[295][296].
Впрочем, в другом прочтении высказанное в письме шаньюя желание «поменять то, что имею, на то, чего не имею»[297] можно отнести не к любовным утехам, а к торговле[298]. Если так, то здесь на сцену выходит фактор, который вскоре занял центральное место в отношениях Хань и сюнну. Потому что политика Хань, рассчитанная на зависимость сюнну от китайской продукции, начала приносить свои плоды. В дальнейших переговорах сюнну часто требовали не только дани, но и доступа к возникшим на границе рынкам, и отказ мог быть крайне провокационным.
Несмотря на все недостатки, Вэнь-ди и Цзин-ди продолжали политику «мира через родство». Именно это дорогостоящее затишье перед бурей во многом обусловило возникшую позднее ностальгию по золотому веку Хань первой половины II века до н. э. Между тем преемники шаньюя Маодуня значительно расширили империю сюнну, особенно на запад, где вытеснили народ юэчжи из коридора Ганьсу и Синьцзяна за Памир. Это подало Хань идею (ее приписывают подростку У-ди) отправить путешественника-дипломата, чтобы попытаться вступить в контакт с юэчжами и выяснить, что они думают о союзе против сюнну. Выполнить эту задачу вызвался придворный по имени Чжан Цянь, и около 138 г. до н. э. в сопровождении слуги, отличного стрелка и охотника, а также небольшого военного эскорта он ушел в пустынный закат. Однако довольно скоро он был перехвачен войсками шаньюя. Разве понравилось бы императору, спросил шаньюй, если бы сюнну тайно отправили эмиссаров через весь Китай, чтобы установить дипломатические отношения с Наньюэ? Миссия Чжан Цяня оскорбляла суверенитет сюнну, и путешественника следовало задержать на неопределенный срок.
Чжан Цяню удалось бежать, но только через десять лет. Возобновив свое путешествие, он во второй раз канул в неизвестность. И вероятно, о нем успели совершенно забыть к тому моменту, когда через тринадцать лет, в 126 г. до н. э., узнав об окружающем мире намного больше всех своих современников и умудрившись вторично сбежать из плена сюнну, он вместе с верным слугой-охотником вернулся в Чанъань. К тому времени отношения Хань и сюнну стали откровенно враждебными. Сведения об обстановке в Центральной Азии, принесенные бесстрашным путешественником, оказались как нельзя кстати. Заметим, что Чжан Цянь заслуживает уважения не только как первопроходец Великого шелкового пути, но и как первый участник «большой игры».
Однако уложить эти сведения в голове было довольно сложно – их эпатажный характер был сопоставим лишь с открытиями, ожидавшими Колумба. Ибо, по словам Чжан Цяня, ханьский Китай был не одинок в этом мире. Вдалеке существовали другие «великие государства», где люди тоже жили в городах и – необычайное откровение – тоже «делали записи». Они «устраивали свою жизнь почти так же, как китайцы», и самое главное, были совершенно не осведомлены о том, что где-то в центре мира располагается Чжунго – Поднебесная империя.