28 февраля 202 г. до н. э., когда Сян Юй погиб и царство Чу сдалось, Лю Бан из уезда Пэй «обрел положение верховного императора». С этого момента в своем повествовании Сыма Цянь перестает называть его Хань-ваном (Лю Баном Пэй-гуном он не называл его уже давно) и пользуется только посмертным именем императора – Гао-цзу. В истории он тоже остался под этим именем, как Хань Гао-цзу, Великий прародитель Хань (иногда Хань Гаоди, Император-прародитель Хань[263]). Это был первый, и последний, на ближайшие полторы тысячи лет простолюдин, которому удалось подняться до головокружительных высот. Основать династию буквально из ничего смог бы далеко не каждый, и Сыма Цянь, работавший над своими записками в то время, когда престол занимал сильнейший из ханьских императоров, не скупился на похвалы царственному прародителю.

Однако в 202 г. до н. э. будущее государства Хань и Китая как единой империи было крайне неопределенным. Собранный Цинь территориальный колосс так основательно расшатался, что у потомков Великого прародителя было мало шансов контролировать самую обширную и живучую из всех имперских конструкций Древнего Китая. К югу от Янцзы предписания Хань едва ли имели хоть какую-то силу. Власть новой династии оспаривали на востоке и севере и решительно отвергали на северной границе, где область Ордоса, укрепленная трудами Мэн Тяня, быстро пришла в запустение.

Делу могло бы помочь долгое правление, но Гао-цзу прожил после воцарения лишь семь лет (202–195 гг. до н. э.), причем большую часть этого времени подавлял внутренние мятежи и отражал внешние вторжения. Пригодился бы и сильный преемник, но Гао-цзу сменил робкий подросток (который, во всяком случае, был его сыном), а затем два малолетних ребенка (которые, вероятно, не были его внуками). Довольно скоро власть Хань запуталась в сетях дворцовых интриг и в 190 г. до н. э. перешла в руки вдовствующей императрицы Люй, спутницы Гао-цзу с тех дней, когда он был еще никем из Пэй. Императрица фактически узурпировала трон. Имперская фаза Цинь длилась пятнадцать лет, и казалось, эпоха Хань продлится немногим дольше.

Восхождение Лю Бана на вершину власти все это время оставляло какое-то неубедительное впечатление. Сам он откровенно признавал, что достиг успеха не столько благодаря своим способностям, сколько вопреки им и что ему помог в этом ряд серьезных компромиссов. Чтобы завоевать поддержку, ему пришлось для вида отказаться от репрессивной политики Цинь. Это означало отказ от легистского понятия государства и тюремного авторитаризма, снижение налогов и смягчение условий призыва на военную службу, внедрение более уступчивой идеологии и более доступного публичного образа правителя. Однако успешное управление страной едва ли было возможно без беспрекословного подчинения властям, строгих предписаний и неограниченного доступа к финансам и рабочей силе. Гао-цзу столкнулся со старой проблемой: тактика и действия, позволившие завоевать империю, не подходили для того, чтобы управлять ею. Гао-цзу должен был «меняться вместе со временем».

Перемены в его личности происходили постепенно. Осталась походная привычка к пьянству. Больше всего император любил шумные попойки с грубыми шутками и развлечениями в компании старых приятелей из Пэй. Беспробудное пьянство сопровождалось частыми «походами в туалет» (как это называет английский переводчик Сыма Цяня), где с человеком могли произойти самые разные неприятности: одни не возвращались, другие в свое отсутствие могли быть оклеветаны, третьих загоняли в угол «дикие медведи» (или даже сам император – как произошло с одной молодой дамой, затем срочно повышенной до фаворитки). Туалеты были дурным и опасным местом. В те времена, как и сейчас, экскременты из уборных собирали для удобрения полей (полагают, что вместе с появлением регулируемого плуга и изобретением сеялки это внесло существенный вклад в повышение урожайности сельскохозяйственных культур в эпоху ранней Хань). Нечистоты скапливались под уборной в зловонной яме. Здесь рылись свиньи, а в 194 г. до н. э. рядом с ними на короткое время появилась «человеческая свинья»: слепое, немое, выжившее из ума существо без ушей, рук и ног, но с явно женскими формами – все, что осталось после мести вдовствующей императрицы Люй от прелестной госпожи Чи, чье единственное преступление состояло в рождении императору еще одного сына. «Императрица Люй была крайне волевой женщиной», – заметил Сыма Цянь. Молодого Хуэй-ди, ее сына и законного наследника Гао-цзу, судьба госпожи Чи привела в такой ужас, что он тоже «начал каждый день пьянствовать» и больше не принимал никакого участия в государственных делах[264].

В «Исторических записках» Сыма Цянь помещает рассказ о вдовствующей императрице Люй в разделе «Правители», как если бы она была официальной преемницей Гао-цзу. При этом Хуэй-ди (император Хуэй; ди значит «император») не получил отдельной главы и упоминается в повествовании лишь несколько раз. От смерти Гао-цзу в 195 г. до н. э. до своей смерти в 180 г. до н. э. вдовствующая императрица железной рукой управляла страной, в то время как сменявшие друг друга императоры играли чисто декоративную роль. Хуэй-ди при жизни совершил всего одно заметное дело: он поручил специалисту по церемониям и ритуалам Шусунь Туну разработать императорские обряды Хань.

Имевший множество последователей знаменитый конфуцианский ученый Шусунь Тун присоединился к Гао-цзу в те дни, когда тот еще именовался ваном Хань. Шусунь Тун взял на себя все приготовления и играл роль распорядителя во время церемонии его восшествия на трон, а после предложил ввести при императорском дворе некоторые приличия. Задача была не из легких. Гао-цзу настолько презирал классическое образование, что, как известно, мог сорвать с ближайшего ученого шапку и справить в нее нужду. И все же, хотя подобное отсутствие церемоний после циньской строгой формальности казалось свежим и бодрящим, даже императора раздражало, что сподвижники-собутыльники могли ворваться к нему, когда он уединялся с любовницей. Что нам нужно, сказал Шусунь Тун, – это правила этикета и придворный ритуал. Император с некоторым сомнением согласился. «Посмотри, что можно сделать, но только чтобы все это было не слишком заумно… Такая простая штука, чтобы даже я с ней справился».

Собрали группу ученых, которые тщательно изучили тексты и целый месяц в специально построенном павильоне отрабатывали хореографию новых придворных церемоний. Когда все было готово, Шусунь Тун пригласил Гао-цзу. Слова императора, подтвердившего, что он понял свою задачу, были встречены вздохом облегчения. Новый церемониал был немедленно введен в действие, и во время новогодних празднеств в 199 г. до н. э., когда знать и чиновники со всей империи явились ко двору выразить свое почтение, «все дрожали от страха и благоговения». Гао-цзу наконец «понял, какая это возвышенная вещь быть императором!»[265]. Шусунь Тун получил награду, и за время правления Хуэй-ди разработал и организовал обряды почитания предков, с которыми следовало обращаться к покойному «великому прародителю» и его преемникам.

Однако конфуцианские по духу церемонии и приличия вовсе не означали, что правитель собирался руководствоваться в исполнении своих обязанностей конфуцианскими предписаниями. Гао-цзу был слишком занят укреплением своей власти, чтобы служить примером нравственного совершенства, а его империя была, пожалуй, слишком непокорной, чтобы откликнуться на такой пример. Законы и налоги имели первостепенное значение не в последнюю очередь потому, что без них не было никакого смысла в послаблениях и льготах, которыми Гао-цзу и его преемники вознаграждали верных и успокаивали возмущенных. Хотя ханьские императоры довольно часто прислушивались к советам, они не стали полностью отказываться от самодержавного наследия Цинь[266]. Гао-цзу специально распорядился привести в порядок (и, возможно, восстановить) гробницу Первого императора и проводить обряды в его честь. Легистская структура управления в целом сохранилась. Учет и ранги, групповая ответственность, система наказаний и поощрений, всеобщее налогообложение, общественные работы и военный призыв, несколько смягчившись на практике, оставались основополагающими принципами существования Китайской империи.

Заметнее всего послабления стали в правление образованного Вэнь-ди (пр. 180–157 гг. до н. э.), одного из сыновей Гао-цзу, ставшего императором после смерти вдовствующей императрицы Люй, а также сына Вэнь-ди, Цзин-ди (пр. 157–141 гг. до н. э). Позже этот благодатный период удостоился множества похвал со стороны конфуцианцев, и не только из-за того, что императоры активно приближали к себе известных ученых, в том числе конфуцианской школы. Видимо, ретроспективно полвека от смерти Гао-цзу до смерти Цзин-ди представлялись многим золотым веком. В государстве царило относительное спокойствие (хотя на северной границе оно обходилось, как мы увидим позже, довольно дорого), урожаи были в целом регулярными (верный знак милости Небес), многие получили прощение и помилование. Вэнь-ди обладал добродетелью «высшего порядка», заключил Сыма Цянь. Даже для вдовствующей императрицы Люй у великого историка нашлось доброе слово: во время ее царствования «наказывали редко, а злодеев было мало, люди прилежно занимались сельским трудом, еды и одежды стало в избытке»[267].

Триумф для Цзин-ди наступил в 154 г. до н. э., когда семь царств попытались поднять мятеж, но потерпели поражение. Беспорядки начались еще в правление Гао-цзу и уходили корнями в войну с Сян Юем. В решающей битве при Гайся в провинции Аньхой победу одержали ханьские полководцы. Именно их войска одолели Сян Юя, в то время как ван Хань, по словам Сыма Цяня, «следовал позади войска». Военачальники сомневались, что Лю Бан способен одолеть соперника, и согласились рискнуть своими армиями только после того, как им пообещали в награду земли и высокое положение. Когда позднее те же генералы побуждали Лю Бана принять императорский титул, с одной стороны, они делали это по традиции, а с другой – для них это действительно имело большое значение: «Если наш повелитель не примет высочайшего титула, то и наши титулы ничего не будут стоить»[268]. Таким образом, когда царь Хань согласился занять императорский трон, горстка далеко не покорных генералов вскарабкалась на собственные троны размером поменьше.

Новой императорской династии требовалась столица, в которой можно было разместить храмы и гробницы предков, не говоря уже о придворных и чиновниках. В подражание Восточному (Позднему) Чжоу Гао-цзу выбрал Лоян, удачно расположенный в центре Чжунъюаня («Центральная равнина») между Цинь и Чу. Но как только он там поселился, его убедили переехать в отдаленное, но гораздо лучше защищенное место в Чанъане, на западе естественно укрепленной области Цинь (близ Сяньяна, в современном Сиане). Лоян мог стать смертельной ловушкой, поскольку, одаривая своих военачальников, Гао-цзу отказался от прямого контроля над большей частью внутренних районов империи. По сути, он утратил практически все территории, которые достались Сян Юю, когда в 203 г. до н. э. уставшие от сражений соперники согласились разделить империю между собой. Таким образом, вся восточная половина бывших владений Первого императора распалась на десять царств[269], причем только западная половина из них сохраняла статус военных округов под непосредственным управлением императора. Победа была куплена ценой восстановления дискредитировавшей себя системы феодальных вотчин, в которых власть императора была существенно ограничена[270]. Лоян и жалкая судьба последних императоров Чжоу могли бы послужить об этом напоминанием.

Хотя трудный процесс возвращения отделившихся царств начался почти сразу, они по-прежнему представляли собой угрозу, и решить эту задачу до конца столетия не удавалось. Гао-цзу старался постепенно сменить власть на этих территориях. Вместо бывших военачальников и других вероятных соперников он сажал на царские троны своих не слишком воинственных родственников. Императрица Люй продолжила эту политику, выдвигая на нужные места собственных родичей[271]. Вэнь-ди, заменяя правителей, воспользовался возможностью раздробить одни царства и вернуть себе другие. Подавленное Цзин-ди восстание 154 г. до н. э. дало новую возможность ослабить силы царств. Все это не позволило стране снова вернуться к хаосу эпохи Сражающихся царств, хотя до тех пор, пока существовали царства, носившие громкие и славные имена Ци, Чжао, Янь и даже Чу, целостность империи оставалась под вопросом.

Имперские летописи обычно изображают эти ханьские или «подчиненные царства как непокорных сателлитов, тщетно оспаривающих бесспорную власть империи. Но археология снова вносит свои поправки. Ученым удалось найти несколько царских гробниц раннеханьского периода, и до тех пор, пока не откроют грандиозный мавзолей Цинь Ши-хуанди, они будут служить самым ярким примером материальной культуры Древнего Китая. Нельзя не признать, что подземные камеры китайских захоронений производят далеко не такое захватывающее впечатление, как греческие и римские колоннады. Но камень на территории Китая был, как правило, дефицитным товаром. Люди старались селиться в аллювиальных поймах рек и возводили там деревянные постройки на фундаментах из ханту. Здания высотой в несколько этажей, увенчанные двускатной крышей с изогнутыми карнизами, неоднократно изображены в росписях гробниц и описаны в текстах. Они выглядели потрясающе. Однако дерево гниет, а кирпичная кладка рушится. Поэтому в новой имперской столице Чанъань кроме обширных фундаментов и россыпи глазурованных черепиц сохранилось очень мало.

Но если на просторах Китая осталось не так много древних памятников, то памятники, что скрываются под землей, это полностью возмещают. В мировоззрении древних китайцев не последнее место занимал жадный интерес к загробной жизни, поэтому предков почитали не только как любимых родственников, но и как прародителей, заслуживающих уважения согласно конфуцианским предписаниям, а также как посредников при общении с миром духов. Сооружению и отделке гробниц уделяли огромное внимание. Покойных старались похоронить как можно в более целостном состоянии (кремацию древние китайцы сочли бы еще более позорной, чем четвертование или нанесение увечий), а для удовлетворения текущих потребностей в удобствах, пропитании, статусе и развлечениях, с ними отправляли все то, что им нравилось при жизни. В этом смысле каждая гробница отражала образ жизни своего обитателя и становилась, как и мавзолей Первого императора, уменьшенной копией оставленного им (или ею) материального мира.

Могилы ханьских царей не были исключением: они могут служить наглядной демонстрацией средств и вкусов их царственных обитателей. Когда в 1968 г. солдаты Народно-освободительной армии случайно обнаружили захоронения, принадлежавшие, как было доказано впоследствии, царю и царице Чжуншани (ханьское царство в Шаньси), самый большой интерес вызывали нефритовые костюмы царственной четы. Ослепительный клад шелков, лаковых изделий, статуэток и инкрустированной бронзы поразили одетых в полевую форму ополченцев не меньше, однако нефритовые костюмы, при всей их поразительной экстравагантности, не единственные в своем роде. Найденные в других местах более или менее сохранившиеся нефритовые костюмы ханьского периода обеспечили себе почетное место во многих музеях как образец, возможно, единственной в мире одежды из камня.

Каждый такой костюм покрывал тело умершего с ног до головы, словно доспехи, вместе с лицом, ступнями и пальцами рук. Считалось, что нефрит обладает оберегающими свойствами, хотя речь шла скорее о духовной защите (чтобы препятствовать естественным химическим процессам, нефритовый костюм должен был быть совершенно герметичным). Нефритовый костюм выглядит как цельный каменный футляр, но на самом деле состоит обычно из четырнадцати предметов, среди которых подходящие по размеру перчатки, обувь, маска для лица, отдельные рукава и шлем. Как и броня терракотовых воинов, все эти предметы состоят из маленьких, плотно подогнанных друг к другу прямоугольных пластин. В одном костюме насчитывается от двух до трех тысяч нефритовых сегментов. Пластинки соединены между собой золотой[272], серебряной или шелковой нитью. Даже у египетских фараонов не было нефритовых доспехов, скрепленных золотыми нитями. Искусная работа, общий вес и стоимость такого костюма говорят о богатстве, намного превосходящем средства большинства правителей государств-сателлитов – и, возможно, даже императоров.

В Чанша, столице другого царства, которое Гао-цзу отдал одному из своих генералов (на этот раз к югу от Янцзы, в Хунани), царские гробницы найти не удалось. Однако в кургане, который археологи открыли в пригороде Мавандуй в 1970-х гг., были обнаружены вполне сопоставимые сокровища. В гигантских саркофагах-«матрешках» покоились канцлер Дай-хоу (ум. 186 г. до н. э.), его супруга госпожа Дай и еще один образованный благородный мужчина, вероятно, их сын. Поскольку они не принадлежали к правящей династии, ни один из них не удостоился нефритового одеяния, хотя традиционные методы консервации (тщательно запечатанные саркофаги, не пропускающие сырость и бактерии) сослужили хорошую службу одному из тел. По прошествии двух с лишним тысяч лет обернутая в шелка госпожа Дай сохранилась во внутреннем саркофаге практически невредимой, хотя феноменально постарела и крайне нуждалась в услугах парикмахера. В отличие от таримских мумий ее тело не высохло: суставы сохранили гибкость, а кожа реагировала на мягкое нажатие. Вскрытие позволило установить, какими болезнями она страдала при жизни, и обнаружило в ее пищеварительной системе «138 с половиной семян»: перед смертью госпожа Дай ела мускусную дыню.

Обстановка ее гробницы известна довольно хорошо, поскольку в ней были найдены бамбуковые планки с полной описью погребального инвентаря. В описи перечислены не только различные сосуды, которые были обнаружены в обеденной зоне, но и деликатесы, которые когда-то их наполняли. Упоминаются семь видов мяса, а также рецепты их приготовления, и два вида пива: неферментированное и, вероятно, крепкое. Изысканно расписанные шелка украшали стены погребальной камеры, а последний внутренний саркофаг был укрыт Т-образным шелковым знаменем. Превосходно сохранившееся знамя, по-видимому, изображает пожилую госпожу Дай – она опирается на трость, также найденную учеными среди погребального инвентаря. Ниже на картине происходит застолье, участники которого едва ли не впервые изображены с палочками для еды, а выше госпожу Дай ожидает небесное собрание духов.

Шелковых манускриптов в гробнице не было. Их нашли только в захоронении предполагаемого сына князя Дай. Среди них два прекрасно сохранившихся экземпляра «Дао дэ цзин» Лао-цзы, доселе неизвестные труды по медицине, астрономии и гаданиям, руководство по сексу и фрагменты исторических сочинений, о которых, похоже, не знал даже Сыма Цянь; вероятно, они были потеряны для науки в десятилетия, разделявшие погребение и написание «Исторических записок». Коллекция из Мавандуя старше, чем обнаруженные ранее клады документов вдоль Шелкового пути, и действительно может иметь «огромное значение для историков в переосмыслении древней китайской истории»[273]. Кроме того, в захоронениях была обнаружена одна из самых ранних географических карт. Очевидно, она была составлена в результате тщательного изучения местности и предназначалась для военных целей. Изображенная на ней местность по-прежнему вполне узнаваема, однако чтобы это понять, карту нужно перевернуть: в Китае предпочитали изображать юг в верхней части листа, а север в нижней[274]. На карте изображен неспокойный пограничный регион, в который входила южная половина царства Чанша и северная половина Наньюэ.

Наньюэ, или Южное Юэ (Намвьет), было совсем не таким, как остальные ханьские царства: оно ничем не было обязано Гао-цзу и имело собственные имперские амбиции. Оно занимало примерно территорию провинции Гуандун и соседние области Гуанси и Северного Вьетнама. Его столицей был город Паньюй. Впоследствии этот город стал известен как мегаполис Гуанчжоу (Кантон), где в центре международного района в 1983 г. была найдена еще одна царская гробница периода Хань, а в 1990-х гг. – остатки царских дворцовых садов.

В гробнице покоился Вэнь-ван[275], второй правитель государства Наньюэ (не путать с его современником Вэнь-ди, правившим в Чанъане). В соответствии со своим званием Вэнь-ван был похоронен в нефритовом костюме. Костюм никак не повлиял на сохранность тела правителя, однако его многокамерная гробница довольно интересна. Она представляет собой уменьшенную копию его дворца, в передней части которого располагались открытые для публики помещения (пиршественный зал в восточном, сокровищница в западном крыле), а в задней части находились личные покои, в том числе комната для слуг, которые сопровождали царя и после смерти, и еще одна комната для наложниц, удостоенных такой же «чести». В обстановке гробницы имеются предметы ханьского и местного производства, а также изделия из африканской слоновой кости, ладан из Южной Аравии и круглая серебряная чаша с крышкой, вероятно персидская. В те времена, как и сейчас, богатство в Паньюй (Гуанчжоу) приносила Жемчужная река Чжуцзян, впадавшая в Южно-Китайское море. Защищенное сзади горами Наньлин, Наньюэ не попадало в сферу интересов Хань и наслаждалось преимуществами своего мягкого климата и иноземными диковинками, стекавшимися со всех сторон света.

Юэсцы, вероятно, принадлежали к малайско-полинезийской группе, а не к монголоидной, как китайцы ся. В Северном Китае их обычаи (например, использование банановых листьев вместо тарелок) и природа (влажные горные склоны и малярийные болота) вызывали неизменное осуждение. Когда Первый император установил здесь свою власть, этот регион никак нельзя было назвать популярным: сюда на поселение отправляли только «беглецов, осужденных и лавочников». Администрация Цинь в этих местах была зачаточной, и когда император умер, область откололась. Управлявший областью циньский чиновник, взяв пример с меланхоличного Чэнь Шэ, восстал и объявил Наньюэ независимым царством, а себя его первым царем.

Это был Чжао То, иначе У-ван из Наньюэ. На десять лет его оставили в покое: по словам Сыма Цяня, Гао-цзу «довольно хлопот доставляли внутренние беспорядки». Но в 196 г. до н. э. император Хань послал доверенного дипломата, конфуцианского идеолога Лу Цзя, чтобы убедить царя У признать верховенство Хань. Ван У согласился сделать это в обмен на признание своего титула, но затем отказался от соглашения из-за нерешенных торговых противоречий. Введенный Хань запрет на продажу железа (стратегического сырья для изготовления оружия) вызвал протесты, после чего царь У сделал встречный ход: он объявил себя императором, и даже войска, отправленные на юг в 183 г. до н. э. вдовствующей императрицей Люй, не смогли заставить его отказаться от этого заявления. Более того, силы Наньюэ перешли в наступление и начали захватывать соседние территории, а государь У ездил в экипаже с желтым балдахином и выпускал собственные «эдикты», хотя и то и другое было прерогативой императора[276].

По сведениям Сыма Цяня, первый правитель (и самопровозглашенный император) Наньюэ умер в 137 г. до н. э. Это представляется маловероятным; если, как пишет Сыма Цянь, государь У был окружным чиновником на службе у Первого императора, то он скончался в возрасте не меньше ста лет, пережив двух циньских и шестерых ханьских императоров. Скорее всего, речь идет о его преемнике, чей нефритовый костюм сейчас находится в музее Гуанчжоу: именно этот человек второй раз принял дипломата Лу Цзя и обязался отказаться от императорских привилегий и платить дань Чанъаню. Это случилось в правление Хань Вэнь-ди, но если империи Цинь удалось стремительно присоединить китайский «Средний Запад» в провинции Сычуань, то присоединение империей Хань «Глубокого Юга» несколько затянулось.

Еще два правителя Наньюэ сменились на троне в Паньюе, прежде чем в стране снова вспыхнули беспорядки. Обосновавшийся в Чанъане могучий У-ди, сын и преемник Цзин-ди, методично превращал лоскутное одеяло владений Хань в энергичную восточноазиатскую империю. Мелкие раздробленные феодальные царства полностью обессилели; император закрепил за собой право назначать в них канцлеров и первых министров[277]. В Наньюэ это новшество, введенное в 113 г. до н. э., было встречено резким недовольством. Ни один правитель Наньюэ до сих пор не посещал Чанъань, чтобы уплатить дань, и когда проханьская фракция в Паньюе убедила молодого правителя сделать это, страну охватило восстание, во главе которого встал тогдашний канцлер. Ханьские послы и сторонники Хань были убиты, посланные для мести войска из Чанъаня отброшены.

Империю Хань, которая только что триумфально выдвинулась в Центральную Азию, посрамили живущие на заднем дворе «варвары». Хань У-ди не мог больше мириться с таким положением, и поскольку уговоры не действовали, он решил применить силу. В 112 г. до н. э. не менее четырех военных экспедиций были отправлены в Паньюй по рекам и по морю. Первым туда прибыл «командующий башенных кораблей», ведя за собой двадцать или тридцать тысяч человек. Через некоторое время к нему присоединился «командующий, который успокаивает волны», ночью они начали штурмовать Паньюй, а с рассветом город сдался. «Таким образом, пять поколений или девяносто три года спустя после того, как Чжао То стал царем Южного Юэ, это государство пало»[278]. Сыма Цянь, работавший в то время над «Историческими записками», чувствовал удовлетворение. Больше не будет ни Южного Юэ, ни Восточного Юэ (в Фуцзяни)[279], которое ждала та же участь в следующем году. К концу 111 г. до н. э. весь материковый Южный Китай, а также остров Хайнань и долина реки Хонгха в Северном Вьетнаме окончательно вошли в состав империи.