Слово «восстание» не вполне точно передает масштаб той волны протестов, которая поднялась в ответ на произвол Второго императора. Восставшими двигал дух реставрации, стремление к возрождению Сражающихся царств и сильнейшее чувство собственной правоты, убеждавшее, что они должны свергнуть императорский дом, столь очевидно утративший милость Небес. Справедливости ради заметим, что Цинь вряд ли когда-либо претендовала на милость Небес. В надписях Первого императора Небеса упоминаются крайне редко, а о Небесном мандате вообще нет ни слова, что неудивительно, ведь их составлял такой неистовый легист, как Ли Сы. Но с конфуцианской точки зрения в тот момент и в следующие семь лет гражданской войны законность однозначно была на стороне антициньских сил.

Сыма Цянь подробно описывает этот запутанный период, в безжалостных деталях повествуя о наступлениях и контрнаступлениях, сражениях и интригах, но всегда рассказывает о событиях с точки зрения «повстанцев» и никогда не выступает от имени запятнанного кровью двора Цинь в Сяньяне. На фоне масштабного батального полотна возникают колоссальные личности, принимающие судьбоносные решения. Период, который на первый взгляд может показаться запоздалым недолгим возвращением к Сражающимся царствам, изображается как переломный момент, исторический водораздел и великая возможность для великого историка. В те годы решалось политическое будущее Китая и формировалась его официальная идеология. Возникшая в результате империя Хань консолидировала китайскую культуру, окружив ее великим почтением, и придала убедительную основательность концепции непрерывной китайской цивилизации.

Из всех вопросов, связанных с борьбой за власть – территориальных, династических, философских и финансовых, – возможно, самым удивительным был социальный вопрос, поскольку в этот раз инакомыслие зародилось в самых низших слоях общества. Сопротивление власти Цинь стало не просто всенародным, но и народническим. В своем стремлении мобилизовать рабочую силу империи Первый император установил непосредственные прямые отношения между правительством в центре и подданными на местах. Вырванные из многовекового забвения «черноголовые» простолюдины были принудительно вовлечены в исторический процесс: миллионы людей подняты с обжитых мест и брошены на военную службу, общественные работы или колонизацию новых земель в пользу империи. Другие миллионы были обязаны поддерживать эти усилия посредством интенсивного налогообложения и коллективной ответственности, подкрепленной жестокими наказаниями. Всех этих людей связывали общие проблемы и вполне естественные страхи. И если националисты позднее превозносили Первого императора как объединителя государства, а маоисты одобряли введенное им самовластье и массовую мобилизацию, то консервативным марксистам больше льстила антициньская реакция, в которой они усматривали древнейшее свидетельство существования классового сознания и крестьянских восстаний.

Первым вызов власти Цинь бросил крестьянин по имени Чэнь Шэ из бывшего царства Чу. В 209 г. до н. э. он вместе с отрядом[244] должен был отправиться служить на границу, однако подсчитал, что из-за проливных дождей они не смогут прибыть на место в назначенный срок, а значит, их сочтут дезертирами и казнят, поэтому они с тем же успехом могут дезертировать уже сейчас. Его спутники согласились и убедили других новобранцев присоединиться к ним. Дело не обошлось без некоторого сверхъестественного вмешательства. Глухой ночью в призрачно освещенном храме впервые прозвучал крик «Великое Чу возродится!», и вслед за ним раздался крик «Чэнь будет царем!». Эти слова были написаны императорской киноварью на полоске шелка, которую один солдат чудесным образом нашел в брюхе рыбы, приготовленной на ужин. На этом красноречивые знамения не закончились. Отряд новобранцев превратился в отряд повстанцев, а отряд повстанцев вскоре разросся в целую армию, которая, когда другие последовали примеру Чэнь Шэ, стала авангардом огромной антициньской коалиции. Чэнь Шэ возродил древнее царство Чу и объявил себя его правителем. Другие самозванцы последовали его примеру к северу от Хуанхэ на территории бывших Янь, Чжао и Вэй[245][246].

Сыма Цянь упомянул посмертный титул Чэнь Шэ Инь-ван[247]. Великий историк, привыкший к тому, что история пренебрегает простыми людьми, был заинтригован: как человек, «родившийся в жалкой хижине с крошечными окнами и дверью из прутьев, крестьянский батрак и гарнизонный новобранец, не имевший даже среднего состояния», смог, несмотря ни на что, «подняться и повести за собой отряд из нескольких сотен изможденных бедняков против… великого царства, которое вот уже сто лет [то есть со времени присоединения к Цинь провинции Сычуань] собирало дань с восьми старинных провинций». Единственное объяснение здесь могли предложить конфуцианцы: империя Цинь не смогла править благочестиво и гуманно и не понимала, что среди качеств, необходимых правителю, умение выигрывать войны занимает не самое главное место. Поэтому Чэнь Шэ оставалось только оседлать волну праведного негодования. Но сам он тоже оказался нерадивым правителем, и вскоре эта волна накрыла и его – через год он был убит одним из собственных сподвижников. Действительно печально, задумчиво отметил великий историк[248].

Появились вожди нового толка, и самой заметной фигурой среди них был Сян Юй. Еще один уроженец Чу, но аристократ, а не простолюдин, Сян Юй происходил из старинного рода чуских военачальников и на голову возвышался над современниками как в переносном, так и в прямом смысле. Он имел дурной характер, но был бесстрашен в бою, и солдаты его боготворили. Хотя историки, воспитанные на литературных и чиновничьих традициях, не находили в батальных похождениях ничего романтического, Сян Юй стал для них исключением. Сыма Цянь называет его заносчивым, коварным и неблагодарным и все же, рассказывая о нем, не может скрыть восхищения и делится подробностями, которые только укрепляют героическую репутацию Сян Юя. Ни один другой воин, упомянутый на страницах «Исторических записок», не может сравниться с Сян Юем, которого благодаря труду Сыма Цяня до сих пор приводят в пример как самого выдающегося военачальника во всей истории Китая.

Почуяв шанс, выпадающий один раз в жизни, из народа поднялись другие лидеры, больше похожие на Чэнь Шэ. Лю Бан из уезда Пэй, расположенного на севере бывшего (и возродившегося) царства Чу, тоже отказался повиноваться власти Цинь и ушел в разбойники. Но если мрачному Чэнь Шэ приходилось собственноручно подстраивать сверхъестественные знамения, а могучий Сян Юй был достаточно влиятельным, чтобы обойтись без них, Лю Бана Небеса по собственной воле с юности щедро осыпали счастливыми встречами и благоприятными знаками. Среди них нередко фигурировали драконы, из всех животных теснее всего связанные с земной властью и небесной милостью. Мать зачала Лю Бана от дракона, еще один дракон парил над ним, когда он спал, и, кроме того, его лицо с длинными бакенбардами напоминало драконье, что приводило в восторг физиономистов (предсказателей, толковавших будущее по чертам лица). Один из них, некто Люй, был так потрясен, что даже отдал ему в жены свою дочь. Так великий историк без обиняков дает нам понять, кто станет будущим основателем империи Хань и кто будет его влиятельной супругой. Читателей не должно вводить в заблуждение скудное образование Лю Бана, его неотесанные манеры и отсутствие военных заслуг. Благословение Небес все это полностью возмещает.

После смерти Чэнь Шэ место предводителя восставших быстро занял харизматичный Сян Юй[249]. Он постепенно сосредоточил в своих руках всю власть в возрожденном царстве Чу, сначала держась в тени за троном марионеточного правителя, затем сам став правителем и позже ба («гегемоном» или «защитником») объединения государств-сателлитов. Осененный благословением дракона, Лю Бан из уезда Пэй и его банда, превратившаяся в армию, объединился с Сян Юем и его войсками из царства Чу. В 207 г. до н. э., в год, когда Второй император совершил самоубийство, а Чжао Гао был убит, армии главнокомандующего Сян Юя нанесли череду тяжелых поражений силам Цинь, оттеснив их назад к горным проходам, охранявшим оплот Цинь на реке Вэйхэ. «От боевых криков чуских солдат содрогалось небо, и не было среди войск владетельных князей ни одного солдата, который не задрожал бы от страха», – пишет Сыма Цянь[250][251].

Между тем Лю Бан повел своих людей на запад через долину реки Ханьшуй, а затем на север в направлении Цинь. Найдя проходы на этом направлении менее защищенными, он связался с циньским двором в Сяньяне, узнал о смерти Второго императора и заручился поддержкой внука Первого императора, который был теперь потенциальным (но весьма не расположенным к царствованию) Третьим императором. После этого Лю Бан, не посоветовавшись с союзниками, подошел к столице и занял ее.

Узнав об этой самовольной выходке, главнокомандующий Сян Юй пришел в ярость. Он тоже ринулся к Сяньяну, угрожая уничтожить и врага, и собственного союзника, и остановил четыреста тысяч своих воинов на расстоянии одного дня пути от того места, где стояли сто тысяч воинов Лю Бана. Речь шла не только о нарушении субординации – ходили упорные слухи, что Лю Бан пошел на сговор с Сяньяном, и эти слухи как будто подтверждала необычайная снисходительность Лю Бана к людям Цинь и отнюдь не расположенному царствовать императору. Все выглядело так, будто Лю Бан старался завоевать доверие Цинь и создать себе репутацию безупречной добродетели, что свидетельствовало о его имперских притязаниях так же явно, как небесные драконы и тигры, по рассказам, кружившие по ночам над его лагерем.

Чтобы не допустить распри между победителями Цинь, посредники пытались примирить их. Лю Бан лично явился к Сян Юю, но даже после того, как потекло вино и прозвучали новые заверения в верности, приближенные с обеих сторон продолжали держать под рукой оружие. Под предлогом слабости мочевого пузыря Лю Бан с извинениями вышел из шатра для аудиенций и не вернулся обратно. Узнав, что на самом деле он тайно отбыл к своей армии, где был в безопасности, Сян Юй пришел в неописуемую ярость. По словам Сыма Цяня, это вообще случалось с ним довольно часто. Такой гнев можно было утолить, только обрушившись на Сяньян, перебив всех его жителей, предав огню дворцы и архивы (при этом, вероятно, уничтожив больше книг, чем удалось в свое время Ли Сы) и убив теперь уже точно не расположенного к царствованию Третьего императора, а также, согласно одной из нескольких приведенных в «Исторических записках» версий этого ужасного эпизода, «осквернив могилу Первого императора», что, возможно, объясняет, почему часть терракотовой армии была найдена в разбитом на куски виде[252].

Поступок Сян Юя был особенно предосудительным, поскольку город уже сдался, хотя и не ему лично, а его конкуренту-союзнику. Эту ошибку Сян Юй усугубил рядом других промахов. Вместо того чтобы прочно обосноваться в естественных укреплениях царства Цинь, он решил вернуться на восток. В Шаньдуне назревали беспорядки, люди Сян Юя скучали по дому, новая столица Чу в Пэнчэне (Сюйчжоу) ждала своего героя. В его отсутствие государство Цинь было разделено на четыре меньших царства, причем Лю Бану достались отдаленные военные округа в Ба и Шу (Сычуань), а также верхняя долина Ханьшуй по соседству. Поскольку Сычуань была известным местом ссылки, Сян Юй, похоже, считал, что, оттеснив своего соперника в эту обширную область за пределами Цинлинского хребта, помешает ему строить дальнейшие козни. Но Лю Бан (или «правитель Хань», как он теперь себя называл) рассматривал это скорее как удачный побег в безопасное укрытие. Чтобы окончательно удостовериться, что его не будут преследовать, он приказал разрушить за собой деревянную «дорогу каменных коров» и другие горные тропы[253].

От 206 г. до н. э., когда Сян Юй назначил Лю Бана из уезда Пэй правителем Хань, отсчитывает срок своего существования и берет свое название империя Хань. Но должно было пройти еще четыре года напряженной и кровопролитной борьбы, прежде чем царь Хань стал императором. Ибо стоило Сян Юю отправиться на восток, как Лю Бан снова двинулся на север, восстановив дорогу в горах и вернув себе сердце Цинь.

Следующая битва титанов имела поистине эпический размах. Благодаря Сыма Цяню главные герои приобрели такую известность, что выражения «дух Сян Юя» или «стойкость Лю Бана» прочно вошли в разговорную речь. По сей день на китайских шахматных досках фигуры называют не черными и белыми, а соответственно Хань и Чу[254]. Обе стороны хорошо знали тогдашние правила ведения войны: игра должна разворачиваться ход за ходом, пока правитель одной из сторон не будет свергнут. Но шансы были равны, и хотя судьба улыбалась то одной, то другой стороне, результат оставался неопределенным вплоть до горького конца.

Первый ход сделал Лю Бан. Имея надежную базу в Цинь и неограниченные ресурсы в Сычуани, он находился в таком же выгодном положении, как циньские цари в период Сражающихся царств. Во главе армии, которая неожиданно выросла до 560 тысяч человек (численность, несомненно, преувеличена), он устремился на восток и захватил столицу Чу Пэнчэн. В это время Сян Юй, чье царство было слабо защищено с тыла, пытался задушить оппозицию далеко на востоке в провинции Шаньдун. Встретив новость о нападении Лю Бана традиционной вспышкой ярости, Сян Юй поспешил в столицу. Несмотря на то что под его началом было всего тридцать тысяч человек, которым перед этим пришлось совершить марш-бросок на несколько сотен километров, он заставил врага отступить, вернул Пэнчэн и одержал две громкие победы – тем самым однозначно зарекомендовав себя как гениального полководца.

Лю Бана едва не схватили во время второй битвы у Пэнчэна. Он был окружен со всех сторон без малейшей надежды на избавление, но его спасла пыльная буря. День превратился в ночь, и в поднявшейся суматохе он бежал – Небо не оставило его. Его семья попала в плен, огромная армия была практически уничтожена, но он не сдавался. Еще дважды он попадал в окружение и оба раза бежал. Затишье, установившееся на время, пока Сян Юй отступил, чтобы подавить новые беспорядки на восточном побережье своего царства, позволило Лю Бану восстановить силы. Провизия и войска стекались к нему из провинций Сычуань и Цинь по рекам Вэйхэ и Хуанхэ; поспешно завербованные союзники устраивали беспорядки в тылу Чу и перехватывали обозы с провиантом.

К тому времени, когда Сян Юй вернулся на передовую в 203 г. до н. э., сложилась патовая ситуация. Чтобы разрешить ее, Сян Юй сначала пригрозил убить пленного отца Лю Бана, затем предложил Лю Бану сойтись в личном поединке. Ни на один вызов Лю Бан не откликнулся. Время, а также благосклонность Небес теперь были на стороне Хань. Ханьцы постоянно получали новые припасы из Сычуани и Цинь, а войска Сян Юя были измотаны, их припасы таяли, а силы растрачивались на устранение постоянных беспорядков в подчиненных Чу государствах. Когда Сян Юй снова отбыл на подавление очередного восстания на своих землях, Лю Бан испытал редкий вкус победы. Впрочем, он был недолгим. Сянь Юй снова примчался на помощь своим людям, и снова Лю Бан предпочел отступить, а не сражаться с явно непобедимым противником.

Обе стороны неоднократно обвиняли друг друга в предательстве, хотя в этом отношении они мало чем отличались друг от друга. Даже ханьский подданный Сыма Цянь, который обязан был поддерживать репутацию основателя Хань, не ставил это в вину великому Сян Юю. Правитель Чу был подлым, жестоким, тщеславным и недоверчивым, открыто заявляет великий историк, но тут же изображает его как блистательного героя, достойного самой высокой трагедии и вдобавок – чем больше он входит во вкус своей задачи – самых живописных пассажей в «Исторических записках»[255].

В конце 203 г. взаимные оскорбления уступили место поползновениям к перемирию. Оба правителя согласились отступить, Сян Юй отпустил семью Лю Бана, и империю поделили по линии идущего с севера на юг канала между реками Хуайхэ и Хуанхэ. Чу, которым правил Сян Юй, принадлежало все к востоку от этой линии; Хань, которым правил Лю Бан, – все к западу. Вздохнув с облегчением, Сян Юй наконец повернул назад. Но воспрявший духом Лю Бан двинулся за ним, вызывая раздражение у чуского вана и подбирая по дороге отставших от его армии солдат. Победное возвращение на родину обернулось для людей Сян Юя недисциплинированным бегством. Лю Бан подходил все ближе, его силы росли с каждым днем. Под его знамена стекались новые сторонники, до этого не проявлявшие особенного рвения, но теперь привлеченные обещанием получить земли, которые Лю Бан в самом деле мог раздавать. К ним присоединялись дезертиры, покинувшие армию Сян Юя.

Последнее великое сражение произошло в местечке Гайся на севере провинции Аньхой. Сян Юй был вынужден уступить противнику, имевшему тройное численное превосходство и окружившему его с малым количеством солдат и истощенными припасами. В ту ночь Сян Юй не спал, сообщает Сыма Цянь. Из ханьских лагерей слышались звуки музыки. Там пели чуские песни. «Разве ханьцы уже целиком завладели Чу? – спросил Сян Юй. – Откуда среди них так много чусцев?»

«[Той же] ночью Сян-ван поднялся и стал пить вино в своем шатре. С ним была красавица по имени Юй, которую он любил и всегда брал с собой. При нем был и скакун по кличке Чжуй [“Пегий”], на котором он обычно ездил. Полный тягостных дум, Сян-ван запел печальные песни, а затем сочинил стихи о себе:

Я силою сдвинул бы горы,

Я духом бы мир охватил.

Но время ко мне так сурово,

У птицы-коня нету сил,

А раз у коня нет силы,

Что же могу я поделать?

О Юй! О моя Юй!

Как быть мне с тобою? Что делать?

Сян-ван несколько раз пропел стихи, а красавица ему вторила. Из глаз Сян-вана ручьями катились слезы, все приближенные тоже плакали, и никто не смел взглянуть на него. Затем Сян-ван сел на коня и в сопровождении более восьмисот отборных всадников, находившихся под его знаменем, в ту же ночь прорвался сквозь окружение, вырвался на юг и ускакал»[256][257].

Преследование возобновилось. К тому времени, когда Сян Юй достиг реки Хуайхэ, из восьмисот сопровождающих у него осталась лишь сотня. Когда он подошел к Янцзы, их было всего двадцать восемь. Обещав им три последние победы, он сдержал свое слово. Трижды они совершали невозможное, прорываясь через многократно превосходящие силы солдат Хань. «Это Небо губит меня, а не мои ошибки в боях [тому виною]!», – заметил Сян Юй[258].

На Янцзы – чуть западнее Нанкина – его ждала лодка. Спасение было уже близко. Из-за этой реки в бывшем царстве У он выступил восемь лет назад. Там у него оставались сторонники, там он еще мог бы править. Но он сказал: «Какими глазами буду я смотреть на них? Пусть даже они ничего не скажут, разве мне, Цзи, не будет стыдно в душе [перед ними]?»[259] С этими словами он спешился и отдал Пегого доброму лодочнику, повернул назад и пешком пошел навстречу несметному войску Хань.

По словам Сыма Цяня, в последнем бою Сян Юй убил «несколько сотен человек», хотя сам получил «дюжину ран». Совсем ослабев от потери крови, он вдруг увидел старого знакомого, который теперь служил начальником конницы в войске Хань. Он обратился к нему как солдат к солдату:

«“Я слышал, что Хань[-ван] дает за мою голову тысячу золотых[260] и жалует селения с десятью тысячами дворов, поэтому я окажу тебе милость”». Вслед за тем перерезал себе горло и тут же скончался»[261][262].