Почти все, что известно о Первом императоре и его канцлере-книгосжигателе, мы узнали из книг. В стране, где литературе и истории уделяют так много внимания, как в Китае, книгоборцам следует поостеречься: книги могут отомстить, и Первый император и канцлер действительно сполна испытали на себе их месть. По всей видимости, «Исторические записки» Сыма Цяня, одна из самых грандиозных летописей в истории человечества, были созданы в качестве непосредственного ответа на гонения Первого императора против образованности. Сыма Цянь видел свою задачу в том, чтобы собрать рассеянные по всему свету «обрывки литературы и древней истории», упорядочить их и придать им надлежащий вид для просвещения и назидания будущих поколений[234]. Подобно Конфуцию, который выражал ту же мысль в эпоху усобиц Сражающихся царств, Сыма Цянь считал себя не создателем, а посредником. Но поскольку все ранние летописи и комментарии к ним («Вёсны и Осени», «Цзо чжуань», «Чжаньго цэ» и т. д.) заканчиваются незадолго до объединения Цинь, а более поздние летописи начинаются с первого императора Хань, «Исторические записки» остаются единственным источником сведений о том, что происходило в период между возвышением и упадком Цинь. По счастливому совпадению самый драматический поворот в древней истории Китая освещен его самым выдающимся историком.

Написанные примерно через сто лет после падения Цинь «Ши цзи» (название обычно переводят как «Исторические записки» или «Записи [великого] историографа»[235]) вовсе не ограничиваются этим периодом или недавним для него прошлым. Сто тридцать глав охватывают около трех тысяч лет – примечательный размах для сочинения, созданного во II–I веках до н. э. Позднее «Исторические записки» официально стали считать первой из двадцати четырех официальных историй (по одной для каждой «законной» династии), и они стали Книгой Бытия китайской историографии. Повествование в них начинается с мифических древнейших времен и пяти императоров, двигается через три царства Ся, Шан и Чжоу к периоду Вёсен и Осеней и Сражающихся царств, а затем к Цинь и Хань. Хотя «Исторические записки» служили образцом для всех созданных позднее официальных (нормативных или династических) историй, на самом деле они единственные, рассказывающие о правлении более чем одной династии.

Это не просто династическая хроника, но и не просто история. Помимо сохранения и упорядочивания прошлого, разработки весьма полезных наглядных материалов в виде годичных временных шкал и сводных таблиц событий в разных государствах, у великого историка было еще много задач. Оставались уроки, которые следовало усвоить, ошибки, которые требовалось исправить, репутации, которые нужно было пересмотреть, и вред, который необходимо было устранить. Это значило не просто превозносить одних и обвинять других или совершить набег в прошлое за оружием, которое можно использовать в настоящем. «Исторические записки» должны были стать не просто историей мира, рассказанной Сыма Цянем, а историей мира, рассказанной самой историей. Но поскольку пути истории, как и пути Небес, нередко бывают замысловатыми и непостижимыми, здесь требовался особый подход.

Чтобы дать внятное представление о таком обширном и сложном предмете, недостаточно было структурировать темы, развернуть длинное линейное повествование и протянуть звенящие цепи причин и следствий, к которым привык современный читатель. Следовало тщательно выверить каждое слово: достоверность и точность изложения имели огромное значение. Но у Сыма Цяня оставалась определенная свобода в вопросах выбора и упорядочивания фактического материала, что позволяло подтолкнуть читателя к нужным выводам. Этому способствовало продуманное введение диалогов и драматических эпизодов, а также довольно сложная структура книги. Из ста тридцати глав только двенадцать занимают «Основные записи». Вместе с хронологическими таблицами они дают неплохую канву происходящего, но их трудно понять без тридцати следующих глав, посвященных «Наследственнным домам» (или «государствам»), и семидесяти глав, в которых изложены биографии известных людей. Чтобы понять, что именно происходит в каждый конкретный момент, а главное, почему это происходит, читателю нужно ознакомиться со всем текстом от начала до конца (в русском переводе это девять томов) и иметь под рукой солидный запас закладок. Это похоже на попытки понять сюжет пьесы, в которой напечатаны сначала все реплики одного актера, затем все реплики другого, и так далее. Фрагментированный стиль изложения никоим образом не умаляет достоверность «Исторических записок», однако он неизбежно приводит к ряду повторов и несоответствий, часть которых, несомненно, возникла случайно, но другая часть, вероятно, должна напомнить о противоречивых мотивах и противоположных мнениях, сопровождающих все человеческие начинания.

Недавние исследования обнаружили в «Исторических записках» множество особенностей, характерных для раннеклассических произведений («Ши цзин», «Беседы и суждения» Конфуция и др.): повышенное внимание к именам и их «исправлению», передача смыслов через аллюзии и «взаимосвязь» явно не связанных материалов, а также подчеркнутое стремление не создать новое, но передать имеющееся без искажений. Но, пожалуй, самой интригующей следует считать версию, которая противопоставляет «Историческим запискам» гробницу Первого императора: если гробница представляет собой физическую модель, или микрокосм известного тогда мира, то «Записки» представляют его же – небеса и созвездия, реки и каналы империи, очертания земель и ранги высокопоставленных чиновников – в прозе. Говоря словами Гранта Харди:

«Гробница первого императора изображала мир, созданный и связанный бронзой, то есть силой оружия, тогда как “Исторические записки” Сыма Цяня предлагали альтернативное изображение мира, записанного на бамбуковых планках, мира, которым правили образованность и мораль… Даже если творение Сыма Цяня не имело такой политической силы, как творение Первого императора, оно оказалось намного влиятельнее. В конце концов, даже о знаменитом мавзолее императора мы знали и составили представление по тому, какое место он занимал во всеохватывающем бамбуковом мире Сыма Цяня»[236].

Вместе с тем, если обстановка мавзолея (когда его откроют) окажется точнее, чем описание Сыма Цяня, или будет противоречить ему, возможно, последним будет смеяться как раз Первый император. Терракотовая армия уже добавила в историю неожиданный военный аспект. Дальнейшие находки – представьте себе ужас, если среди них обнаружат книги, – могут ниспровергнуть труды не только великого историка, но и ста поколений историков после него[237].

Если внутренний саркофаг Первого императора окажется неповрежденным, возможно, нам даже удастся узнать, от чего он умер. Но до тех пор придется довольствоваться «записками на бамбуке». В 210 г. до н. э. Первому императору еще не было пятидесяти лет, и он достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы отправиться в очередную поездку по своим владениям. Всего за несколько дней до смерти он выходил пострелять морских чудовищ на берегу в Шаньдуне. Поэтому предположение, что он стал жертвой отравления, вполне правдоподобно. Но если это так, вероятно, он принял яд собственноручно: известно, что в зельях, которые готовили для него специалисты по бессмертию, одним из главных ингредиентов был редкий минерал киноварь. Ее добывали в Сычуани и использовали в качестве красителя, прежде всего для изготовления красных чернил, которыми имели право писать только императоры. Киноварь представляет собой сульфид ртути в кристаллической форме, она токсична и, попадая в больших количествах внутрь организма, вызывает летальный исход. Глотая напитки, обещавшие вечную жизнь, Первый император, вероятно, собственными руками приближал довольно внезапную смерть[238].

Как пишет Сыма Цянь, при первом намеке на недомогание императора Мэн И, главный министр и брат строителя Стены Мэн Тяня, был поспешно выслан из Шаньдуна, чтобы организовать «жертвоприношения горам и рекам», которые, вероятно, должны были ускорить выздоровление. Главными в сопровождавшей императора свите остались канцлер Ли Сы, прославившийся уничтожением книг, Чжао Гао, занимавший важный пост начальника императорских экипажей, и принц Ху Хай, младший сын императора. Когда через несколько дней после отъезда Мэн И император скончался, Ли Сы проявил нехарактерную нерешительность, и инициативу взял на себя Чжао Гао. У евнуха были личные счеты к братьям Мэн. Принца Ху Хая, зеленого юнца, не обладавшего никакими достоинствами, кроме высокого происхождения, он решил использовать в своих целях, и ему довольно легко удалось уговорить Ли Сы, которому к этому времени было уже шестьдесят с лишним лет, вмешаться в порядок престолонаследия.

Заговорщики скрыли завещание покойного императора, в котором он назначал наследником старшего сына, и некоторое время скрывали сам факт смерти Ши-хуанди – необходимо было добраться до Сяньяна и перехватить бразды правления до того, как известие о кончине императора привлечет других претендентов на власть. Поэтому кавалькада устремилась к столице, как будто ничего не случилось. Все знали, что император склонен к затворничеству; еду для него продолжали, как обычно, доставлять в его экипаж, а чтобы замаскировать зловоние разлагавшегося тела, колесницу заполнили рыбой.

Возвратившись в столицу, заговорщики развернули активные действия. Принц Ху Хай был провозглашен законным наследником императора и коронован как Цинь Эр-ши хуанди – Второй император. Наследник, которого на самом деле выбрал Первый император, был обвинен в измене, и ему отправили подложное письмо от отца, в котором тот якобы приказывал ему совершить самоубийство. Будучи послушным сыном, он так и сделал. Братья Мэн заподозрили неладное и пытались сопротивляться, но были заключены под стражу, после чего Мэн И казнили, а Мэн Тяня вынудили принять яд.

Как пишет Сыма Цянь, эти события сопровождались террором, по сравнению с которым даже суровое правление покойного императора показалось бы почти великодушным. «Ужесточите законы, повысьте штрафы, – призывал Чжао Гао. – Пусть обвиняемые в преступлениях доносят на других, и вместе с преступниками пусть наказание несут их семьи. Уничтожьте главных министров и посейте раздор среди их родственников». По воле евнуха, взявшего на себя роль великого инквизитора, на рыночной площади в Сяньяне были четвертованы двенадцать принцев и десять принцесс. Такая же участь постигла всех, кто был с ними связан, а также «три колена их родственников» (как правило, родителей, братьев и сестер, которых было «неисчислимое множество»). Были объявлены новые законы и введены более суровые наказания. Налоги и сборы повысились, еще больше рабочих вынудили отправиться к непосильному труду и гибели на незавершенных стройках дворца Эпан и стены на северной границе. «Каждый человек начал бояться за собственную безопасность, – пишет Сыма Цянь, – и нашлось немало тех, кто хотел восстать»[239].

Восстание вспыхнуло через полгода после смерти Первого императора. Оно успело охватить восточные военные округа, когда в следующем году (209 г. до н. э.) очередной жертвой в списке стал Ли Сы. Недалекий новый император избегал его, и Чжао Гао ничего не стоило оклеветать «первого объединителя Китая». Под пытками Ли Сы признался в измене и был приговорен к «пяти казням», состоявшим из татуировки, отрезания ушей, носа, пальцев и стоп, бичевания, обезглавливания и публичной демонстрации отрубленной головы. Вдобавок ко всему тело Ли Сы было разрублено надвое в пояснице. Немногих уничтожителей книг настигало столь красноречивое возмездие – канцлера буквально разорвали в клочки[240].

Тем временем Чжао Гао задумал избавиться от своей царственной марионетки. Упредив на много столетий историю о новом платье короля[241], он предложил государю принять в дар лошадь, однако вместо лошади во дворец привели оленя. Когда император заметил, что перед ним не лошадь, Чжао Гао и другие придворные принялись его разубеждать: все согласились, что это лошадь, и притворно обеспокоились здоровьем его величества, который, очевидно, находился в помраченном состоянии ума. Главный предсказатель подтвердил, что в последнее время государь допускал некоторые оплошности в ритуалах почитания предков. Второму императору порекомендовали на время отказаться от общественной жизни ради поста и очищения.

Так императора удалось изолировать. Вскоре после этого во дворец, где он уединился, вторглись силы врагов. Чжао Гао объявил, что это авангард повстанческой армии (разумеется, это не имело ничего общего с действительностью – на дворец напали его собственные строго вымуштрованные сообщники) и посоветовал молодому императору принять яд, чтобы избавить себя от пленения и казни. После настойчивых уговоров, щедро сдобренных угрозами, император подчинился. Сам Чжао Гао после этого завладел императорскими печатями.

Однако на этом терпение придворных и высокопоставленных чиновников иссякло. Вероятно, терпение иссякло и у Небес, которые выразили свое мнение о происходящем тремя мощными землетрясениями. Чжао Гао обратился за поддержкой к тому, кто, вероятно, был внуком Первого императора[242]. Он не испытывал горячего желания занять трон, но в сложившихся обстоятельствах принял самое разумное решение – приказал убить Чжао Гао. Шел 207 год до н. э., со смерти Первого императора минуло всего три года, но по всей империи уже полыхали беспорядки. Такое наследство не стоило риска. Однако не исключено, что на самом деле внук уже установил контакты с повстанцами. Так или иначе, через три месяца они вошли в Сяньян[243].