То, что империя, стоявшая за первым объединением большей части земель, которые мы сегодня называем Китаем, увенчала этот успешный процесс передачей своего имени территориальному творению своих рук, представляется достаточно логичным. Цинь дала нам слово China – во всяком случае, так принято считать. Сначала это слово проникло в индоиранские языки (санскрит и древнеперсидский) как «Сина» или «Чина», от них перешло в греческий и латынь как «Синай» или «Тинай», а от них во французский и в английский как Chine и China. Производные (синофил, синификация и т. д.) были созданы синологами на основе того же корня. Таким образом, Цинь предстает не только как имперский, но и как этимологический предок Китая, причем в обоих случаях определяющей характеристикой служит централизованная империя с самобытной культурой.

Но если понятие Чжунго можно относительно гибко увязать со «срединными царствами», «средним царством» и затем с «центральным государством», этимология «Цинь = Китай» далеко не так прямолинейна. Корень «син-» проник в санскрит, вероятно, еще до возвышения Цинь – возможно, он появился благодаря государству-гегемону Цзинь, которым правил Чунъэр в VII веке до н. э. Позднее греко-римский мир знал фактически два Китая: Синай (Тинай) и Серес (или Серика)[214] – из этих областей экспортировали шелк, однако не считали одной страной. Средневековая Европа добавила еще один вариант – Катай, в котором, по собственному утверждению, побывал Марко Поло. Чин (или Чина) у Марко Поло встречается несколько раз лишь в качестве альтернативного названия южной прибрежной области Маньзы[215]. Именно в этом ограниченном смысле слово «Чин» (Чина) использовали мусульманские, а затем португальские торговцы. В английском языке оно встречалось редко, пока китайский фарфор (china) не украсил елизаветинские обеденные столы. Тенденцию довольно точно уловил Шекспир: в пьесе «Мера за меру» говорят о пареном черносливе, поданном на трехпенсовом блюде, а не на блюде «из китайского фарфора»[216][217]. Постепенно слово china (фарфор) преобразовалось в China (как название страны) – так же, как в римские времена словом seres («шелк» на латыни) стали называть всю землю Серес. Таким образом, слово china/China в повседневном английском языке закрепилось, а затем распространилось на всю Китайскую империю благодаря посуде с юга страны, а не древней империи с севера.

Государству Цинь определенно была знакома южная местность «Чин». Одержав победу над царством Чу (включавшим в себя У и Юэ), Первый император продолжал двигаться в глубь страны на юг. По-видимому, он завоевал провинцию Гуандун и части провинций Гуанси и Фуцзянь (из которых складывался упомянутый Марко Поло «Чин»), а также (во всяком случае, на бумаге) подчинил себе территорию нынешнего северного Вьетнама. Однако не вполне ясны не только масштабы, но и сроки этих присоединений. Если верить «Историческим запискам», успешная южная кампания Цинь проходила в 214 г. до н. э., то есть всего за четыре года до внезапной кончины Первого императора и стремительного распада его империи. Есть сведения, что на юге были созданы три новых военных округа, но поскольку все их пришлось отвоевывать империи Хань, сомнительно, что Цинь действительно в полной мере их контролировала[218]. Так или иначе власть Первого императора на юге оказалась недолгой.

Однако здесь, как и в Сычуани, был сооружен важный канал, который связывал южный приток Янцзы с северным притоком Сицзяна, в свою очередь впадавшим в устье Чжуцзяна близ Гонконга. Строительство канала началось в 219 г. до н. э. и должно было облегчить продвижение на юг и создать внутренний водный путь, ведущий через Хунань в Гуанчжоу (Кантон). Канал неоднократно подвергался перепланировкам и реконструкциям, но, как и гидротехнические сооружения Ли Бина, сохранился до наших дней. В том же году император, достигнув крайней южной точки в своих путешествиях, свернул в сторону, лишь немного не дойдя до строящегося канала в окрестностях Чанша. Гористая местность на юге в то время была не вполне безопасной, и это, в сущности, было достаточно веской причиной, чтобы снова повернуть на север. Но «Исторические записки» дают этому происшествию другое объяснение, очевидно, чтобы привлечь внимание к личным качествам императора, которые вызывали немалое беспокойство у Ли Сы и других министров, а также у всего циньского двора.

Судя по всему, императора влекли вершины холмов. На них воздвигали его стелы с надписями, и сам он любил лично туда подниматься[219]. Но на одном возвышении близ Чанша его восхождению помешало нечто, по описанию похожее на торнадо. Император воспринял это как личное оскорбление: он снисходительно простил ветер, но обрушил всю тяжесть своего гнева на холм, приказав полностью лишить его деревьев и выкрасить в красный цвет. На работу были немедленно брошены три тысячи заключенных. Поскольку «красный цвет носили осужденные преступники»[220], а вырубка всех деревьев была ближайшим аналогом четвертования, очевидно, холм был наказан за оскорбление величества. Император находился во власти опасных заблуждений, полагая, будто обладает не только земной властью, но и чем-то большим. Его охватило чувство запредельной власти. Ему принадлежала «вся Поднебесная», и даже природа должна была ему повиноваться. (Вряд ли об этом зловещем прецеденте знали участники Великого Похода товарища Мао, две с лишним тысячи лет спустя певшие песни о том, как они «окрасят красным всю страну».)

Более важную роль сыграло расширение империи на север, которое привело к созданию так называемой Великой стены. География и хронология этих завоеваний в «Исторических записках» Сыма Цяня освещены довольно неопределенно, но похоже, Первый император все одиннадцать лет своего правления в качестве императора (221–210 гг. до н. э.) присоединял территории вдоль северной границы бывших Сражающихся царств. На завоеванные территории снова быстро отправляли колонистов: упоминания о переселениях встречаются довольно часто и позволяют представить, как разворачивался этот процесс. Об этом же говорит постепенное выравнивание стены, часть которой раньше была вынесена намного дальше к северу, чем большинство построенных позднее участков. На основании этих данных можно заключить, что силы Первого императора наступали по трем направлениям: на северо-запад до Ланьчжоу в провинции Ганьсу, на северо-восток до конца Корейского полуострова и на север через пустынное плато Ордос в северной петле реки Хуанхэ, к Монголии.

Наступление через Ордос – единственное, о котором Сыма Цянь приводит достаточно сведений. Большая их часть включена в биографию Мэн Тяня, циньского военачальника, руководившего продвижением на север. Мэн Тянь отправился в поход, ведя за собой сто или триста тысяч солдат, вероятно, в 221 г. до н. э. (или 215 г. до н. э.), чтобы рассеять жунов и ди[221] и взять под контроль Ордос. Закрепившись там, он приступил к строительству стены. Пока Ганнибал в Европе преодолевал естественную преграду – Альпы, Мэн Тянь в Китае решил построить искусственную границу. По некоторым сведениям, стена протянулась на десять тысяч ли (около 5000 километров) от Линтао (недалеко от Ланьчжоу) до Ляодуна (восточнее Пекина). Изначально она направлялась на север через провинцию Нинся, а затем, достигнув реки Хуанхэ, повторяла ее широкий северный изгиб. Больше Сыма Цянь ничего не говорит о выравнивании стены, а также нигде не упоминает о цели ее постройки. Однако он лично посетил те места, где столетием раньше трудился Мэн Тянь. Кроме самой стены на него явно произвела большое впечатление дорога длиной 850 километров, которую по приказу Мэн Тяня проложили через бесплодные земли Ордоса.

«Я ездил на северную границу и вернулся по той самой прямой дороге. В пути я видел башни Великой стены, построенной Мэн Тянем для Цинь. Срывая горы и засыпая ущелья, прокладывая прямые дороги, несомненно, ни во что не ставились усилия байсинов (простых людей)»[222][223].

Из этого можно заключить, что «Великая дорога» Мэн Тяня потребовала намного больше инженерных усилий, чем его же Великая стена. При этом дорога была «прорублена через артерии и вены земли», а стена «следовала контурам земли… изгибаясь и петляя… под защитой гор, отроги которых служили пограничными постами»[224]. Если десять тысяч ли, о которых говорит Сыма Цянь, понимать буквально, то стена была, конечно, длиннее дороги. Вместе с тем принято считать, что Мэн Тянь начал строить стену не с нуля. Обычай возводить стены для демонстрации исключительной власти, а также для обороны своих владений существовал в Сражающихся царствах уже по крайней мере сотню лет. В некоторых местах Мэн Тяню просто нужно было отремонтировать уже существующие участки стен и соединить их между собой[225].

В китайской литературе стену Мэн Тяня, как и прославившуюся позднее Великую стену, называют Чанчэн, что буквально означает «Длинная стена» (или «Длинные стены» – так же, как Чжунго означает «Срединное царство» или «срединные царства»). Чанчэн могли защищать города, дворцы и даже деревни[226]. Поэтому, согласно другой версии, стена Мэн Тяня на самом деле представляла собой не единое сооружение, а череду «застав» с собственными чанчэн, которые и видел Сыма Цянь[227]. Это, безусловно, объясняет, почему циньские чанчэн так редко упоминаются в дальнейших летописях, а также почему они были настолько неэффективными в качестве оборонительных сооружений. К тому же, если верить текстам, участок стены к северу от Ордоса был сооружением скорее наступательным, чем оборонительным. Как кульминация крупномасштабного наступления и место размещения постоянного гарнизона на землях, раньше принадлежавших племенам жунов и ди, стена (или стены) должна была направлять агрессию Цинь, а не предотвращать набеги нециньских народов.

Излишне говорить, что стены, форпосты, сторожевые вышки и все остальное строили из ханту. Блоки утрамбованной земли иногда укрепляли слоями прутьев и веток, но об отшлифованной каменной кладке, как в эпоху Мин XVI–XVII веков, даже не шло речи. Хотя постройки из ханту достаточно долго сохраняются под землей, на поверхности они не способны в течение двух тысяч лет противостоять песчаным бурям, сильным морозам и периодическим наводнениям. Археологам удалось найти лишь несколько участков циньской стены, в основном на территории провинции Ганьсу. Однако современники строительства написали о нем достаточно, чтобы ученые смогли вывести потрясающую статистику: миллионы рабочих трудились посменно, чтобы поднять необходимые для постройки триллионы тонн земли; длина стены составляла десять тысяч ли, а ее ширины хватало, чтобы проехать поверху на колеснице. Смертность на строительстве, вероятно, была ужасающей, хотя что именно служило ее причиной – климат и тяжелые условия работы на северной границе, вспомогательные дорожные работы, как считает Сыма Цянь, или само по себе строительство стены, непонятно. Так или иначе, стены, а вместе с ними Мэн Тянь и Первый император приобрели дурную славу. Но в последнее время наука осмотрительно избегает категоричных выводов, а ученые решительно отказываются от концепции Великой стены и склонны скорее приуменьшать масштабы и значение новаторских усилий Цинь.

Впрочем, к другим грандиозным сооружениям эпохи Цинь ученые относились довольно благосклонно. Существование «дороги каменных коров», ирригационных построек Ли Бина, аналогичных сооружений на реке Вэйхэ, канала в провинции Хунань и дороги Мэн Тяня подтверждено археологией. Колоссальные (675×112 м) размеры нового императорского дворца Эпан (Апан), количество рабочих, занятых на постройке гробницы Первого императора (700 тысяч человек), и почти фантастические описания этого мавзолея до недавнего времени вызывали лишь закономерный скептицизм. Но когда в 1974 г. была найдена терракотовая армия, даже завзятые скептики потеряли дар речи. Император, который отправился на встречу с предками, ведя за собой армию глиняных манекенов в натуральную величину, был способен на что угодно.

Вероятно, в письменных источниках размеры дворца Эпан несколько преувеличены, но они уже не кажутся абсолютно неправдоподобными: масштабы императорской гробницы, наконец обнаруженной в Сяньяне, располагают к смелым предположениям. От сообщений о других грандиозных проектах Первого императора больше не отмахиваются, как от заведомых выдумок историков, служивших позднее другой империи, и не списывают их на историографические нестыковки. Приверженность императора учению пяти фаз (стихий), в частности воде, уже не кажется надуманной, а рассказ Сыма Цяня о странствиях императора, в том числе о восхождении на гору в Чанша, приобретает вполне достоверные черты.

Хотя ни в одном источнике нет данных о том, что Первый император лично вел в бой свои войска (императоры вообще редко этим занимались), он совершил пять продолжительных путешествий по стране. В прошлом правители Чжоу тоже время от времени объезжали свои владения, а в будущем императоры, особенно цинские – Канси и Цяньлун, сделали свое великое путешествие основой государственного церемониала. Вероятно, Первый император тоже путешествовал, чтобы видеть и быть увиденным, осуществлять политический надзор и публично совершать положенные ритуалы. Несомненно, во время этих поездок он инспектировал войска и допрашивал местных чиновников, и, разумеется, отдавал приказы об основании новых колоний и строительстве новых общественных сооружений. Но в какой мере император на самом деле общался со своими подданными во время этих поездок, остается неясным.

По словам Сыма Цяня, он усердно старался избегать чужих взглядов. В 219 г. до н. э. во время первого посещения священной вершины Тайшань в Шаньдуне он совершил восхождение в одиночку и исполнил все ритуалы, которые счел целесообразными, втайне, без каких-либо записей. Семь лет спустя по совету человека, подогревавшего в нем надежды на бессмертие[228], император завел в нескольких дворцах все, что могло понадобиться для развлечений и женского общества, а затем соединил эти дворцы между собой крытыми переходами и обособленными коридорами. С этих пор его местонахождение полагалось хранить в строгой тайне, нарушение которой каралось смертью. Очевидно, несколько неудачных покушений на его жизнь сделали его чрезмерно подозрительным. Став властителем всей Поднебесной, он закономерным образом обратился к следующей задаче: теперь ему предстояло победить смерть. Восхождение в горы пробуждало в нем ощущение господства над физическим миром, а удаляясь от чужих взглядов, он как будто становился на шаг ближе к тому, чтобы преодолеть течение времени.

Смерть, пишет Сыма Цянь, стала запретной темой, и любые разговоры о ней карались ею же – теперь не заслуживающей упоминания. Колдунов, магов и чародеев, имевших личный опыт общения с вечностью, вызывали к императору для расспросов. Никаких средств не жалели на рекомендованные ими эликсиры бессмертия (одним из которых он, вероятно, в конечном итоге отравился) и борьбу с признаками бренности, возникавшими с досадной частотой. Обнадеживающие новости пришли из провинции Шаньдун, стародавнего оплота традиций и непознанных тайн. Рассказывали, что в Желтом море есть гористый архипелаг, жители которого считали бессмертие, или средство его обретения, самым обычным явлением. Император решил лично все выяснить.

В четырех из своих пяти великих путешествий он выезжал на берег моря. Вероятно, необъятный простор произвел большое впечатление на правителя материкового государства, особенно учитывая, что его правление опиралось на «силу воды». Во время второго путешествия в 219 г. до н. э. он отправил экспедицию для поисков бессмертных на так называемых Райских островах. Для участия в экспедиции были выбраны «несколько сотен мальчиков и девочек»[229]. Дети так и не вернулись. Возникшая позже легенда утверждает, что они высадились на берег в Японии и остались там. Вторая экспедиция была отправлена в 215 г. до н. э. Она вернулась, но не принесла никаких известий о загадочных островах. Третью экспедицию планировали отправить в 210 г. до н. э., но откладывали до тех пор, пока не будет уничтожена огромная рыба (или морское чудовище): императору приснился сон, как оно топит его флот. Поэтому он вооружился арбалетом и, продолжая двигаться вдоль побережья, однажды действительно подстрелил одно такое существо. Это была его последняя жертва – через несколько дней он сам умер.

Большая часть этих сведений может оказаться сфабрикованной. Хотя подобные домыслы недостойны уважаемого историка Сыма Цяня, их могли вставить в «Исторические записки» другие авторы после его смерти. Однако сто лет спустя весьма похожий интерес к бессмертию и поиску Райских островов проявлял ханьский император У-ди, и этот факт слишком хорошо засвидетельствован, чтобы сбрасывать его со счетов. Шанские цари и правители Чжоу тоже обращались за толкованием снов к предсказателям и сталкивались с чудовищами. Предки имели неотъемлемое право на причудливые, по мнению потомков, взгляды и экстравагантные пристрастия, и, как бы ни относилась к ним легистская логика и конфуцианская мораль, они, вероятно, были весьма распространены в эпоху, изобилующую культами и суевериями.

Пожалуй, самое яркое представление о фантазиях Первого императора дает описание его гробницы, оставленное Сыма Цянем. Место для захоронения выбрали, как только он взошел на трон[230]. Вокруг были устроены подземные камеры с двойными стенами, в которых располагались многочисленные глиняные копии его солдат и другие сопровождающие. От человеческих жертв во время погребальных обрядов тогда еще не отказались. Супругам и наложницам, которые не смогли родить императору детей, было приказано присоединиться к нему в загробной жизни. Ту же участь разделили, вероятно, тысячи ремесленников и строителей, излишне хорошо знакомые с внутренним устройством гробницы. Но в Чу, а в это время и в Цинь пригодных к работе и службе живых людей во время погребения все чаще заменяли глиняными фигурами. Они стоили меньше, были долговечнее, а при налаженном массовом производстве, как с терракотовой армией Первого императора, их можно было воспроизводить до бесконечности[231].

Семьсот тысяч рабочих, отправленные на сооружение гробницы, поселились неподалеку. Рядом с гробницей располагались их лавки, склады и мастерские, горны и печи для обжига. Похожий комплекс, только раскинувшийся несколько шире, существует и в наши дни – настолько велик оказался спрос на терракотовые копии и сувениры из главной достопримечательности Китая. Но две тысячи лет назад Сыма Цянь счел нужным рассказать лишь о главном некрополе – расположенной глубоко под горой огромной, увенчанной куполом гробнице императора.

«Они углубились до третьих вод, залили [стены] бронзой и спустили вниз саркофаг. Склеп наполнили перевезенные и опущенные туда [копии] дворцов, [фигуры] чиновников всех рангов, редкие вещи и необыкновенные драгоценности. Мастерам приказали сделать луки-самострелы, чтобы, [установленные там], они стреляли в тех, кто попытается прорыть ход и пробраться [в усыпальницу]. Из ртути сделали большие и малые реки и моря, причем ртуть самопроизвольно переливалась в них. На потолке изобразили картину неба, на полу – очертания земли. Светильники наполнили жиром жэнь-юев (скрытожаберных рыб) в расчете, что огонь долго не потухнет»[232][233].

До 1974 г., когда во время рытья колодца рабочие случайно наткнулись на камеры с глиняными воинами, которых Сыма Цянь даже не счел достойными упоминания, все это тоже считалось фантастической выдумкой. Ни в одном захоронении не могло быть ртутных морей, картографической модели государства и макета ночного звездного неба. Кроме того, по некоторым сведениям, гробница уже несколько раз подвергалась разграблению и разрушению, впервые уже через пять лет после погребения императора – что подтвердили разбитые терракотовые воины. Кропотливо собранные из обломков, именно они, а не сама гробница, чье местоположение на тот момент оставалось неопределенным, стали звездами китайской археологии конца XX века.

Однако после обнаружения терракотовой армии в 1974 г. едва ли хоть один год проходил без новых известий из великого некрополя близ Сяньяна. Были найдены новые камеры с глиняными воинами. В других местах обнаружили скелеты, экипажи в половину натуральной величины и бронзовые статуи гусей и журавлей в натуральную величину. Одно из таких мест предположительно считается захоронением бабушки Первого императора. Согласно подсчетам, основная погребальная камера должна находиться в километре от воинских ям под сильно осевшей горой.

Гробница остается непотревоженной, а ее секреты – не раскрытыми. Официально она ожидает разработки и утверждения методов, которые смогут обеспечить полную сохранность ее содержимого. Возможно, имеет место и некоторый конфликт интересов – научных и археологических, а также партийных, провинциальных и центральных. И здесь, как и в случае с таримскими мумиями, национальная осторожность только подогревает международное нетерпение. Однако никто не может обвинить власти Китая в том, что они не дают археологам поводов для любопытства. Обследование, сканирование и пробы грунта установили, что полость погребальной камеры остается неповрежденной: она не засыпана землей и не залита водой. Анализ почвы выявил следы ртути – предположительно, морей и рек, протекающих по искусно сработанному макету владений императора; изучив данные и составив схему распределения этих следов, ученые получили почти узнаваемую карту Китая. Возможно, планетарий под куполом гробницы все еще мерцает, арбалеты готовы выстрелить, а среди сотни чиновников у саркофага повелителя стоит без книг в руках канцлер Ли Сы. Может быть, в стенах гробницы до сих пор царят покой и порядок, которыми так гордился император, увековечивший их в надписях на стелах. Однако за стенами гробницы всякое подобие порядка и благопристойности рассыпалось едва ли не раньше, чем императора проводили в последний путь.