После вступления на престол правитель должен был прежде всего позаботиться о своем роде – в прошлом, настоящем и будущем. Почитая предков, он предвидел время, когда сам станет одним из них, и демонстрировал законность своего прихода к власти и тем самым легитимность своих наследников. Поэтому сооружение подобающей гробницы для подростка Чжэна началось сразу после того, как завершились погребальные обряды его отца. Вероятно, планы постройки неоднократно пересматривались и расширялись, и к тому времени, когда Чжэн перешел от совершеннолетия к царствованию, а затем к императорскому правлению, погребальное строительство приобрело по-настоящему грандиозный размах. Его родители были окружены почестями: отец, несмотря на недавно изданный запрет, получил посмертный титул великого верховного властителя. С матерью, которая к тому времени была еще жива, возникли проблемы другого рода. Прежде всего необходимо было позаботиться о ее репутации – очистить ее имя от подозрений в позорной связи, подрывавшей ту самую легитимность, которую молодой император настойчиво стремился подчеркнуть.

Так получилось, что во время несовершеннолетия Чжэна государством правила группа опытных политиков и военачальников под руководством талантливого Люй Бувэя, служившего канцлером при отце Чжэна. Что было необычно и, пожалуй, даже вызывающе, на взгляд конфуцианских «благородных мужей», привыкших рассматривать власть как собственную прерогативу, – своим положением Люй Бувэй был обязан не наукам, а торговле. Даже будучи весьма успешным предпринимателем, он оставался всего лишь торговцем. В царствах ся это ремесло считалось одним из самых недостойных, а легистские законы Цинь налагали на его представителей самые тяжелые штрафы и ограничения.

Презрением к этому выскочке, возможно, и объясняется подчеркнутая пикантность посвященных Люй Бувэю биографических строк в «Исторических записках». Как большинство министров Цинь, он не был уроженцем этого царства и до приезда туда около 251 г. до н. э. пользовался благосклонностью знаменитой наложницы. Ее имя в хронике не упомянуто, говорится только, что она была «несравненной красавицей и весьма искусной танцовщицей», что привлекало к ней множество поклонников. Среди них был и тогдашний наследный принц Цинь. Принц вынудил Люй Бувэя расстаться с ней, однако «она скрыла, что к тому времени была беременна». Ее ребенок, мальчик, родившийся в положенный срок, считался потомком принца Цинь. Через некоторое время наследный принц взошел на трон и стал царем, прекрасная наложница была признана его официальной супругой, а ее ребенок был объявлен наследником. Это и был юный Чжэн[184]. Таким образом, если эта история правдива, будущий Первый император был самозванцем. Права наследника можно узаконить, официально сочетавшись браком с его матерью (что было сделано), но ни о какой законности не могло быть речи, если ребенок родился от не заслуживающей упоминания связи между обычной наложницей и рыночным торговцем.

Однако этим дело не кончилось. Когда тринадцатилетний Чжэн взошел на трон после смерти отца, его мать, вдовствующая царица, а в недалеком будущем вдовствующая императрица, возобновила отношения с Люй Бувэем. Но он, похоже, начал тяготиться ее вниманием и очень боялся, что об их связи станет известно.

«Распутство императрицы не прекращалось. Люй Бу-вэй стал опасаться, что это станет известным и навлечет на него беду. Тогда он подыскал мужчину по имени Лао Аи, у которого был очень большой член. Сделав его своим шэжэнем (слугой), он стал часто приглашать его на оргии и заставлял его крутить на своем члене колесо из тунгового дерева. Чтобы соблазнить императрицу, [Люй Бу-вэй] устроил так, что она узнала об этом и пожелала сойтись с этим мужчиной»[185][186].

Так и произошло. Государыня была крайне заинтригована, и Лао Ай, обладатель выдающегося достоинства, оказался невольным благополучателем в этой не слишком тонкой стратагеме. Его обвинили в каком-то проступке и якобы приговорили к кастрации (в результате которой ему сбрили только бороду и усы), а затем назначили прислуживать в покоях вдовствующей царицы как евнуха. «Она очень его полюбила», – говорится в «Исторических записках» – неудивительно, учитывая, что на самом деле он вовсе не был евнухом. Лао Ай неотлучно состоял при царице, которая осыпала его подарками, и вскоре приобрел собственную многотысячную свиту и стал заметной персоной при дворе. Когда вдовствующая государыня снова забеременела, они удалились из столицы в провинцию. Однако жить долго и счастливо им не пришлось – в 238 году их сыновей (их было двое) сочли угрозой престолонаследию[187]. Недавно занявший трон Чжэн «послал чиновников выяснить обстоятельства дела. Все подтвердилось. В деле оказался замешанным и… Люй Бу-вэй»[188][189].

Люй Бувэй нашел людей, которые смогли его защитить. Злосчастный Лао Ай решил поднять знамя восстания. Однако его армию быстро разбили, семью уничтожили («в Сяньяне отрубили несколько сотен голов»), а его оставшиеся сторонники – около четырех тысяч семей – были перевезены в Сычуань. Сам Лао Ай был разорван колесницами. Вдовствующую государыню и Люй Бувэя просто изгнали, запретив появляться при дворе. Но в 235 г. до н. э. государыня была прощена, и ей позволили вернуться в Сяньян, а Люй Бувэя отправили в ссылку, тоже в провинцию Сычуань. Опасаясь, что это лишь прелюдия к смертной казни, король торговли «выпил отравленное вино и умер».

Рассказывая об этом, «Исторические записки» не скупятся на детали. Однако есть некоторые сомнения в том, что эту часть текста действительно написал его главный автор Сыма Цянь. В своих записках великий историк рисует несколько неоднозначный портрет Первого императора. Учитывая, что Сыма Цянь писал в эпоху Хань чуть более века спустя, у него были все основания принижать Цинь: основатель Хань сверг дом Цинь, и, следовательно, единственного законного императора этого дома надлежало выставить самозванцем, лишенным добродетелей, позволяющих рассчитывать на Небесный мандат. Поэтому Сыма Цянь приводит в своих записках длинную обличительную речь против Первого императора, где говорится, что он был «жадным и недальновидным», пренебрегал советами и традициями, не знал нужд народа и «поверг весь мир в пучину жестокости». Его законы были чрезмерно суровыми, а поступки бесчестными. И если на этапе захвата власти все это было еще простительно, то созданию справедливой и устойчивой империи никак не способствовало. Таким образом, главная вина Первого императора заключалась в том, что он «не менялся вместе со временем»[190].

Вместе с тем, как мы убедимся дальше, Сыма Цянь имел веские причины недолюбливать своего ханьского покровителя и потому не слишком усердствовать в очернении предыдущей династии. Фактически он говорит, обозначив это только как собственное мнение, что, хотя «правление Цинь сопровождало много жестокостей, [империи] все же удалось измениться со временем, и ее достижения были велики»[191]. Вкупе с некоторыми филологическими нестыковками в других разделах текста это заставило ученых заподозрить в истории о том, что Люй Бувэй был настоящим отцом Чжэна, позднейшую вставку, добавленную другими летописцами, стремившимися снискать расположение императоров Хань. Однако рассказ о возвышении и падении несчастного Лао Ая кажется достаточно достоверным. Вероятно, Первый император, как многие императоры после него, обнаружил, что провозглашать свою законную власть гораздо удобнее, если избавиться от всех, кто подвергает ее законность сомнению.

Приняв новый титул, Первый император вскоре сделал еще одно объявление, ставшее красноречивой преамбулой его царствования: он объявил, что Цинь «управляет силой воды». Однако имелся в виду не успех сычуаньского гидропроекта Ли Бина, а учение о пяти фазах, или пяти силах (стихиях). Согласно этому учению, ход истории определяет поочередное усиление и ослабление пяти главных природных сил. Если конфуцианцы приписывали власть династии Небесному мандату, то другие философы менее ортодоксальных (или более даоских) взглядов связывали ее с одной из пяти стихий – землей (почвой), деревом, металлом, огнем или водой. Наделяя влиянием сменяющие друг друга династии, фазы чередовались в бесконечном цикле, в основе которого лежало представление о том, что каждая следующая стихия одолевает предыдущую: дерево плывет по воде, металл рубит дерево, огонь плавит металл, вода гасит огонь, земля засыпает воду и т. д. Поскольку Чжоу, очевидно, было связано с огнем, империя Цинь приняла покровительство стихии, побеждающей огонь. «Началось действие стихии воды», – говорится в «Исторических записках»[192]. И поскольку к услугам легковерного правителя отныне была целая философская школа пяти фаз, это имело значительные последствия для всей страны.

У каждой из пяти фаз (стихий) имелись благоприятные соответствия – цвета, числа, времена года (пришлось добавить еще одно) и многое другое. Стихии воды соответствовал черный цвет, число шесть и зима. Однако зима была самым суровым временем года, временем темноты, смертей и казней (которых до недавнего времени было предостаточно), и с водой были связаны довольно мрачные ассоциации, особенно у жителей часто страдающей от наводнений долины Хуанхэ. Таким образом, Первый император, всего лишь поддержавший широко распространенную традицию, оказался окруженным безрадостными символами. Даже если бы он был самым веселым и снисходительным правителем (а он таким не был), его царствование вряд ли могло породить оптимистичные чувства и светлые ожидания[193].

Тем не менее он принял свой водный жребий с характерной педантичностью. Он сам носил только черное, и его войска выходили под черными штандартами из крепостей, над которыми развевались черные флаги. Очевидно, Хуанхэ (Желтую реку) тоже необходимо было переименовать. Но поскольку ее считали источником и воплощением всей воды государства, просто назвать ее Черной рекой было недостаточно. Она стала Дэшуй, «Рекой добродетели». С числом шесть никаких проблем не возникло. Парные бирки, символизировавшие императорские поручения (у императора оставалась одна половина, у чиновника, получившего поручение, другая) было приказано делать шесть «дюймов»[194] длиной. Официальные головные уборы стали шесть «дюймов» шириной, а длину «шага» приравняли к шести «футам»[195] (фактически это были два шага). Предписанная ширина колесной оси официального транспорта также равнялась шести «футам», и запрягать его полагалось шестью лошадьми, предпочтительно вороными. Аналогичные требования были распространены на колесницы и повозки, в результате чего возникла стандартная ширина дорожной колеи, тоже равная шести «футам», а трехполосные дороги империи стали напоминать трамвайные пути. Необходимые поправки были внесены в календарь: празднование Нового года перенесли на десятый месяц, и теперь оно совпадало не с солнцестоянием или началом весны, а с наступлением зимы.

Пристальное внимание к деталям, количеству, единообразию и соблюдению правил подчеркивало уважение императора к пяти стихиям и прекрасно сочеталось с духом и буквой легизма. Отличительной чертой легистского государства раньше было принято считать суровые законы, подкрепленные ранжированными наградами и драконовскими наказаниями. Но открытие в 1970-х гг. хранилища бамбуковых документов в захоронении близ Уханя, на территории провинции Хубэй, которая когда-то была центральной областью царства Чу, заставило пересмотреть эти представления. Нельзя сказать, что найденные документы, представляющие собой справочник местного чиновника по циньским законам и юридическим уложениям, разубеждают в жестокости правосудия. В некоторых случаях кража всего одной монеты каралась отрубанием стопы, а также татуировкой туловища (особенно унизительной формой обезображивания) и ссылкой на каторгу. Однако гораздо чаще в качестве наказания фигурировали штрафы или недолгие периоды неоплачиваемых общественных работ. Так или иначе, правосудие было строго регламентировано, и в нем не было места произволу. Характер преступления, степень его умышленности и любые смягчающие обстоятельства скрупулезно разбирались, а установленные бюрократические процедуры соблюдались на протяжении всего судебного процесса даже в случаях самых незначительных нарушений. Точно так же статуты, регулирующие ведение сельского хозяйства, перечисляли не только различные виды предназначенных для посева зерновых культур, но и количество семян каждой культуры, необходимое для засеивания данной площади. Отчитываться о ходе сельскохозяйственных работ было необходимо при появлении любого информационного повода: был дождь, не было дождя, обнаружены вредители и так далее. Предусматривались ежегодные призы для смотрителя, скотовода и работника, отвечающих за лучшего в округе вола, и, конечно, наказание для худших (обычно два месяца обязательных работ)[196][197].

Сперва в государстве Цинь, а затем в провинции Сычуань, на завоеванных территориях Чу, Вэй и Чжао, а теперь и по всей империи особое внимание уделялось «эффективности, точности и фиксированной рутине управления и делопроизводства… а также точной количественной оценке данных, повышению урожайности сельского хозяйства и сохранению природных ресурсов»[198]. Домохозяйства были переписаны с целью налогообложения, население организовано в группы для призыва на военную службу и общественные работы. Все новоприобретенные территории были поделены на «военные округа», которыми управляли непосредственно назначенные императором чиновники. В 221 г. до н. э. этих округов насчитывалось тридцать шесть, и каждый из них делился на уезды. Чтобы бывшие правящие семьи уже не сражающихся царств не создавали проблем в военных округах, их отпрыски были вызваны в столицу Цинь Сяньян и поселены в аналогах своих дворцов под бдительным оком императора. Их армии были распущены, а все лишнее оружие пущено на переплавку. Правда, мечи перековали не на орала – из них отлили двенадцать колоссальных статуй, которые позже были повторно переплавлены для других целей. Медным монетам Цинь повезло больше. Они стали стандартным средством обмена во всей империи, а их внешний вид (плоские и круглые, с квадратным отверстием посередине, позволявшим нанизывать их в связки) сохранялся более двух тысяч лет. Во всей империи была проведена стандартизация весов и мер, и за любые отклонения от установленных показателей, точно определенных в каждом конкретном случае, назначались крупные штрафы.

Чтобы обеспечить повсеместное выполнение этих приказов и повысить бюрократическую эффективность, оставалось только стандартизировать иероглифы для письма и чтения. В течение 1-го тысячелетия до н. э. унаследованный от Шан и Чжоу стиль письма «большой печати» (да-чжуань) приобрел во многих Сражающихся царствах местные особенности. Более того, в Шу, Чу и других государствах за пределами Великой Китайской равнины существовали совершенно иные системы письма, о чем свидетельствуют найденные там пока еще не расшифрованные пиктографические фрагменты[199]. Первый император ввел новый стиль письма «малой печати» (сяо-чжуань), который должен был положить конец беспорядочному разнообразию. Устаревшие и оскорбительные иероглифы были отменены, прочие упрощены и рационализированы, и каждый в отдельности был приведен к единому стандарту[200]. Несмотря на то что ученые эпохи Хань довольно скоро внесли в стиль «малой печати» свои поправки, эта реформа способствовала возникновению единого письменного языка, которым пользовалась образованная знать по всей империи, независимо от диалектов устной речи[201]. Это был признанный язык власти и науки. Реформа имела огромные и далеко идущие последствия. Она стирала региональные различия, но при этом углубляла социальные различия, расширяя пропасть между образованными и необразованными классами. Не будь этой стандартизации, бюрократам Китая сегодня понадобилось бы не меньше переводчиков, чем Евросоюзу, и претензии на существование многотысячелетней «непрерывной цивилизации» вряд ли выглядели бы обоснованными, если бы их вообще удалось сформулировать понятным для всех китайцев образом.

Эти меры, сопровождаемые общественными работами, масштабы и размах которых затмили даже «дорогу каменных коров» и гидротехнические сооружения Ли Бина, объединили империю надежнее, чем простое завоевание, и обеспечили ее существование после падения империи Цинь. Подобной обширной и в основном «варварской» империи, состоявшей не только из государств бассейна Хуанхэ, но и из Сычуани, государств бассейна Янцзы и большей части Южного Китая и Внутренней Монголии, никогда ранее не существовало. Устанавливая во всех своих владениях одинаковые стандарты административного контроля и массовой мобилизации, Первый император, очевидно, понимал, что открывает новые горизонты. В серии памятных надписей, тексты которых добросовестно приводит Сыма Цянь, император уделял своим административным достижениям больше внимания, чем военным победам.

«На двадцать шестом году [правления, в 221 г. до н. э. ] властитель-император открыл эру [своих] свершений. Он выправил и упорядочил законы и меры и те устои, которым следует все сущее… Заслуги [нашего] властителя-императора [проистекают от] его усердия и усилий в [поощрении] основных занятий [Он] на первое место ставит хлебопашество, отвергает другие занятия, и черноголовые от этого благоденствуют. Под всем огромным небом [он] овладел сердцами людей и объединил их помыслы. Все [ритуальные] инструменты и оружие сделаны [теперь] по единой мере, в письме установлено единое начертание [иероглифов]. И все, что освещают лучи солнца и луны, все, что перевозится на лодках и повозках, до конца выполняет свое назначение, и нет того, что бы ни отвечало устремлениям [императора]. Действовать в нужное время – так [поступает наш] властитель-император»[202].

Империи – продукт избыточных ресурсов, новых технологий (металлургических, сельскохозяйственных и военных) и личной инициативы – до этого неоднократно возникали в других частях Азии. Дарий и Ксеркс из персидской династии Ахеменидов в конце VI века до н. э. создали территориальный колосс, простиравшийся от Эгейского моря до Инда, Александр Македонский ненадолго превзошел его в IV веке до н. э., а в начале III века до н. э., когда Цинь играла мускулами в провинции Сычуань, готовясь к первому «объединению» Китая, династия Маурьев из Паталипутры осуществляла первое «объединение» Индии.

Ашока, третий император из династии Маурьев и почти современник Цинь Ши-хуанди, тоже питал слабость к надписям на камне. На стенах пещер Индии и монолитных каменных колоннах они сохранились лучше, чем на стелах Первого императора, из которых аутентичным считается только один найденный фрагмент. Но индийская империя, память о которой увековечили эти надписи, исчезла через десять лет после смерти Ашоки, в то время как китайская империя Цинь Ши-хуанди преобразилась в Ханьскую империю и в основе своей просуществовала более двух тысяч лет.

Вердикт истории в отношении этих двух императоров вряд ли мог быть более непохожим. Ашоку почитают как великодушного реформатора, который отказался от насилия, склонялся к монашеской жизни, провозгласил общий закон дхармы и вместо армий отправлял в другие страны проповедников. Цинь Ши-хуанди, напротив, считается одним из худших тиранов, «восточным деспотом» во главе тоталитарного государства, от природы жестоким, суеверным и склонным к мании величия. Однако его надписи тоже утверждают, что он «принес мир всему миру», «правил справедливо», «проявлял сострадание к простым людям» и «неустанно трудился ради общего блага», не говоря уже о том, что он распустил (чужую) армию, переплавил (чужое) оружие и строго и беспристрастно вершил правосудие. В сущности, надписи приписывают ему те же достоинства, которыми мог бы гордиться Ашока, и многие фразы в переводе как будто повторяют слова индийского царя[203].

Но поскольку об Ашоке, за исключением упомянутых надписей, известно слишком мало, его обычно судят по его собственным словам[204]. О Первом императоре, напротив, очень многое известно из других источников. Плодовитая историографическая традиция Китая, имевшая привычку принижать недолговечные династии, была к тому же серьезно оскорблена некоторыми его деяниями[205], поэтому Первый император, случись ему выйти из своего подземного мавзолея, обнаружил бы, что оставленные им надписи на камне не имеют никакой силы. И он вполне обоснованно мог бы пожаловаться на двойные стандарты, ведь если бы «Исторические записки» и все написанные на их основе труды были уничтожены и в веках сохранилась только его эпиграфика, история, возможно, была бы к нему так же добра, как к Ашоке.

Именно массовое уничтожение книг в 213 г. до н. э. и стало причиной непреходящего позора Первого императора в веках (длившегося до тех пор, пока красногвардейцы-хунвэйбины не пошли по его стопам в конце 1960-х гг. и не реабилитировали его как первого «культурного революционера» в истории Китая). Хотя реформа письменности была воспринята образованными людьми положительно, к традиционной учености Первый император относился с подчеркнутым презрением. Историю, говорил он, следует творить, а не повторять. Те, кто разглагольствовал о величии Чжоу-гуна и Небесном мандате, вряд ли могли рассчитывать на его уважение или благосклонность. Нападки на легизм, ставивший закон выше прецедента, а силу правителя выше его добродетели, император пресек в свойственной ему решительной манере, устроив в 213 г. до н. э. литературный погром.

После того как Люй Бувэй (торговец и министр, который, вероятно, все же не был отцом Первого императора) впал в немилость в 238 г. до н. э., его место среди доверенных лиц, а затем и пост канцлера занял еще один выскочка – Ли Сы, по описанию современников, «человек с улицы, из простонародья», но, по мнению его биографа в XX веке, настоящий серый кардинал за троном Первого императора и «первый объединитель Китая»[206]. Горячий апологет и сторонник легизма и, возможно, автор триумфальных надписей императора, Ли Сы когда-то учился у философа Сюнь-цзы (как и Хань Фэй, еще один красноречивый идеолог легизма). И Ли Сы, и Хань Фэй с готовностью приняли жесткий прямолинейный кодекс, вызывавший отвращение у их наставника, но пришедшийся ко двору в Цинь. (Остается предполагать, что как учитель Сюнь-цзы оставлял желать лучшего.)

Хань Фэй первым начал открыто критиковать традиции и высмеивать конфуцианских ученых, которые, по его словам, «сторожили пень в ожидании зайца». Убеждая императора вернуться к обычаям древности, эти ученые уподобляют государя туповатому крестьянину, который, увидев однажды, как заяц с разбегу убился о пень, отложил соху и провел остаток своих дней, ожидая повторения этого удачного случая. Другими словами, прецеденты прошлого не могут указывать, как решать проблемы настоящего, и государство не может позволить ученым проповедовать такую глупость. Ученые не пашут и не воюют – они лишь паразиты. Их изящные речи подтачивают закон, а их двусмысленные советы оставляют правителя в нерешительности. Если дать им волю, они, несомненно, принесут гибель, писал Хань Фэй.

«Поэтому в государстве просвещенного правителя нет книг, написанных на бамбуковых планках, – закон служит единственным руководством к действию. Нет поучительных историй о былых властителях – чиновники служат единственными учителями. Нет междоусобиц и личных армий – отсечение вражеских голов (в битве) считается единственным достойным деянием. Люди такого государства не говорят ничего против закона, действуют только для пользы, а смелые поступки совершают на военной службе»[207].

Легизм, который иногда называют реализмом, рационализмом и модернизмом, был крайне прагматичным учением. Он допускал существование только таких ученых, которые, как сами легисты, способствовали укреплению государства. Когда в 213 г. до н. э. конфуцианский ученый предложил императору, который обладал теперь всей полнотой власти, возродить традиции Шан и Чжоу и вознаградить верных сторонников, одарив их феодальными вотчинами, настала очередь Ли Сы взяться за перо (точнее, за кисть). Раздача уделов в прошлом привела к катастрофе, решительно написал он. Феодальные правители восставали против вышестоящей власти – к этому их подстрекали ученые, взывавшие к древности, чтобы очернить настоящее и унизить нынешнюю власть. Теперь те же «приверженцы личных теорий» хотят, чтобы Цинь повторила эту ошибку. Они критикуют установленные на землях императора порядки, сбиваются в клики и подрывают его власть. Их нужно остановить.

«Я предлагаю, чтобы чиновники-летописцы сожгли все записи, кроме циньских анналов; все в Поднебесной, за исключением лиц, занимающих должности ученых [при дворе], кто осмеливается хранить у себя Ши цзин, Шу цзин и сочинения ученых ста школ, должны явиться к начальнику области или командующему войсками области, чтобы там свалить [эти книги] в кучу и сжечь их. Всех, кто [после этого] осмелится толковать о Ши цзине и Шу цзине, [подвергнуть] публичной казни на площади; всех, кто на [примерах] древности будет порицать современность, [подвергнуть] казни вместе с их родом; чиновников, знающих, но не доносящих об этом, карать в той же мере. Тех, кто за тридцать дней после издания указа не сожжет [эти книги], [подвергнуть] клеймению и принудительным работам на постройке [крепостных] стен. Не следует уничтожать книги по медицине, лекарствам, гаданиям на панцирях черепах и стеблях, по земледелию и разведению деревьев»[208][209].

Император согласился, и в 213 г. до н. э. началось великое сожжение бамбуковых книг. Согласно поздним источникам, вскоре за этим последовали репрессии, в ходе которых четыреста шестьдесят ученых были под надуманным предлогом казнены или похоронены заживо. Вероятно, таким образом власть стремилась положить конец любому изустному и письменному распространению текстов. Но для людей, видевших свое главное отличие от окружающих народов в глубоком знании истории и, по существу, литературной культуре, сожжение книг и преследование ученых стало сильнейшим ударом. Общественное мнение этого не забыло, а ученые не простили[210].

Вместе с тем последствия этих мер, конечно, преувеличены. Книги, равно как и читатели, в то время были отнюдь не многочисленны, а бамбук отлично горел, но ничуть не хуже сохранялся в тайниках. Полностью подавить инакомыслие было невозможно. Даже прямо упомянутые Ли Сы сочинения «ста философских школ» сохранились и дошли до наших дней. Исторические хроники Цинь были освобождены от сожжения, и хотя летописи других Сражающихся царств в самом деле были уничтожены, в императорском архиве сохранились копии древнейших текстов, в том числе конфуцианской классики. Некоторые ученые утверждают, что гораздо более масштабные потери культура понесла семь лет спустя, когда дворцы в Сяньяне, в том числе императорский архив, были разграблены победоносными противниками Цинь[211]. Возможно, это был еще один случай, когда на репутацию Цинь легла тень грехов преемников.

По-видимому, главной целью власти в 213 г. до н. э. был не запрет истории и литературы, а ограничения доступа к ним, и, как сообщают «Исторические записки», «содержать простых людей в невежестве и следить за тем, чтобы никто в империи не взывал к прошлому, чтобы критиковать настоящее»[212]. Однако результат оказался прямо противоположным: в попытке компенсировать потери ханьские ученые принялись изучать сохранившиеся материалы с усиленным рвением. «Таким образом, Ли Сы, запрещавший ставить прошлое выше настоящего, основательно просчитался»[213]. Другими словами, «культурная революция» Цинь укрепила культуру, которую должна была дискредитировать, и дискредитировала революцию, которую должна была укрепить.