Хотя Цинь Ши-хуанди (Первого императора Цинь) неизменно называют первым объединителем Китая, его достижения были не такими впечатляющими, как порой предполагают. Циньское государственное сооружение просуществовало не больше пары десятилетий, после чего империю пришлось кропотливо восстанавливать; территориально она охватывала примерно сердцевину Китая[173], и то не полностью; и хотя Первый император, безусловно, превзошел всех предшественников в агрессивном универсализме, своими успехами он во многом обязан другим людям. Шан Ян и его сторонники-легисты разработали, по сути, интервенционистскую схему тоталитарного государства, философы-рационалисты и министры в дальнейшем отладили его механизм, а цари Цинь, правившие до Первого императора, успешно вели политику расширения государства и накопили достаточно ресурсов для ее завершения.

Около 330 г. до н. э., то есть за сто лет до того, как царь Чжэн из Цинь принял титул Первого императора, его прапрапрадедушка, циньский Хуэйвэнь-ван отвернулся от востока, где в нижнем бассейне реки Хуанхэ воевали Сражающиеся царства, и сосредоточил внимание на соблазнительном, но на первый взгляд недостижимом далеком юго-западе. Там, за крутыми грядами хребта Циньлин (ныне последнего оплота большой панды), за верхней долиной реки Ханьшуй (Ханьцзян) и за туманными пиками Дабашаня лежали земли, которые один ученый назвал «землей шелка и денег»[174]. Это была Сычуань, занимающая обширную территорию в верхнем бассейне Янцзы, сегодня самая густонаселенная часть страны. В то время (впрочем, как и сейчас, после разделения провинции в 1997 г.) ее контролировали две силы: царство Ба на юго-востоке примерно соответствовало современному Чунцину, а Шу в центре – современному Чэнду.

Ни Шу, ни Ба не фигурируют в летописях «Вёсен и Осеней» и «Планах сражающихся царств». Расстояние, пересеченная местность и климат словно сговорились изолировать Сычуань от государств бассейна Хуанхэ, а населяющие Сычуань народы были сочтены слишком чуждыми и малокультурными для участия в циничных маневрах и кровавых битвах надменных ся. За пределами этого заколдованного круга лежало великое южное государство Чу, где отливали бронзовые колокола. Оно иногда поднималось вверх по рекам Ханьхэ и Янцзы и вторгалось на территорию Ба. Из двух сычуаньских государств более сплоченным и богатым было Шу (если судить о богатстве его древнейших обитателей по жертвенным ямам в Саньсиндуй). Кроме того, оно было ближе к центру Цинь в долине реки Вэйхэ, хотя даже если считать по прямой, расстояние между городом Сиань, рядом с которым находилась древняя столица Цинь Сяньян, и Чэнду составляло добрых пятьсот километров.

Тем не менее Хуэйвэнь-ван установил сердечные отношения с дальними соседями. Он обменивался подарками с правителем Шу и поощрял мелкую торговлю с его царством, одновременно вынашивая в его отношении большие замыслы. Расстояние между царствами было слишком велико, но, если верить более поздней (скандально тенденциозной) версии, он решил эту проблему с помощью уловки, которая сделала бы честь даже данайцам, дары приносящим. Вместо деревянного коня он приказал изготовить пять каменных коров в натуральную величину, столь искусной работы, что их было не отличить от настоящих, и украсить их хвосты и задние ноги нашлепками из чистого золота. Стадо выставили в траву; посланники царства Шу увидели его и призадумались.

Люди Шу были, даже по сомнительным стандартам Цинь, непросвещенными и довольно далекими от цивилизации, а значит, несколько доверчивыми. Посланники рассказали своему царю о замечательном явлении, и он, взволнованный мыслью о неисчерпаемом источнике золотых коровьих лепешек, разумеется, стал просить прислать ему каменных коров в подарок. Хуэйвэнь-ван согласился. Но поскольку перегнать такое стадо через два крупных горных хребта по осыпающимся склонам и лесам, где бродили панды, было невозможно, он предложил сначала построить удобную дорогу. Царь Шу эту мысль одобрил, и закипела работа.

С какой бы целью на самом деле ни была построена «дорога каменных коров», убедительные следы которой удалось обнаружить археологам, это было вполне серьезное предприятие и первое из великих достижений циньского общественного строительства. Кроме того, это был революционный прорыв в военном искусстве Сражающихся царств и самое первое горное шоссе в Китае. Новая дорога была в основном деревянной (как гималайский джип-трек, который связывал Синьцзян с Пакистаном, пока китайские инженеры не построили вместо него в 1970-е гг. Каракорумское шоссе). Там, где современные инженеры могли бы срезать скалу или пробить туннель, создатели «дороги каменных коров» шли поверху (взрывчатая сила пороха была пока неизвестна даже в Китае). В самых трудных местах дорога шла по мосткам, прикрепленным одной стороной к крутым склонам. В поверхности скалы проделывали ряд отверстий, затем в отверстия вбивали прочные сваи, достаточно длинные, чтобы уложить на них деревянный настил. Кое-где для строительства дороги перекрывали реки и вырубали леса. Хуэйвэнь-ван весьма беспокоился о том, чтобы чудесные коровы прибыли на место в целости и сохранности, и его нельзя в этом винить. Наконец его коллега в Шу приветствовал каменное стадо на самых пышных пастбищах Сычуани… но через некоторое время отослал подарок обратно. Нет, он не обиделся – просто животные вели себя не так, как ожидалось.

Совсем не так легко оказалось избавиться от тяжеловооруженных циньских ратников с колесницами и обозами припасов, которые пришли по новой дороге вслед за каменными коровами. С бряцаньем пробравшись по навесным мосткам, армия Цинь вторглась в Шу в 316 г. до н. э. Под самым неубедительным династическим предлогом Хуэйвэнь-ван отказался от своего блефа и использовал дорогу, как и планировал с самого начала. Победить людей Шу в бою на равнинах оказалось не сложнее, чем одурачить их в горах. Проиграв несколько сражений, царь Шу бежал, а правитель соседнего государства Ба попал в плен. Таким образом, за исключением небольших территорий на юге и востоке, входивших в сферу интересов Чу, все сельскохозяйственные земли Сычуани оказались во власти царя Цинь. Это стало крупнейшим территориальным приобретением в Китае с тех времен, когда Западное Чжоу захватило владения Шан после битвы при Муе около 1046 г. до н. э.

Сопоставимый боевой подвиг был зафиксирован лишь в одной стране Азии. Всего за десять лет до описываемых событий македонская пехота вторглась в Индию. У Александра Великого не было удобной горной дороги, и он повел своих людей обходным путем через Гиндукуш, чтобы затем спуститься к не менее перспективным победам в верхнем бассейне реки Инд. Пенджаб, что в переводе означает «пять рек», то есть пять притоков Инда, лежал перед Александром так же, как Сычуань, что означает «четыре реки», то есть четыре притока Янцзы, лежала перед Хуэйвэнь-ваном. Но для будущего завоевателя мира Александра приключение на этом закончилось. Индийский поход оказался не более чем историческим сбоем. Через год Александр ушел, а через три года умер. Порядки, установленные им в богатейшей провинции Индии, прекратили существовать, как только он отступил. Та же участь постигла почти всю его армию, погибшую от жажды во время долгого марша через пустыню обратно в Вавилон. На Индостане его вторжение оставило так мало следов, что ни в одном из сохранившихся индийских источников о нем нет никаких упоминаний.

В Китае все происходило совершенно иначе. Сычуань оказалась окончательно и бесповоротно втянута в сферу влияния культуры ся и китайской империи. Для царя Цинь, в отличие от Александра, эта победа стала решающей. Завоевание удвоило территорию Цинь и превратило его из очередного сражающегося царства в воинственную сверхдержаву. Не могло быть и речи об отказе от земли, равно богатой полезными ископаемыми и обильными урожаями зерновых, обладающей множеством рек и мягким климатом, одинаково выгодной со стратегической и экономической точки зрения. Восстания безжалостно подавлялись, и после краткого неудачного эксперимента с удельным двоевластием вся страна была поделена на уезды и волости под непосредственным управлением центральной власти. Были введены циньские методы переписи населения и набора рекрутов, легистский устав поощрений и наказаний, стандартная система мер и весов, а также календарь.

Поднявшиеся в Чэнду массивные стены новой крепости высотой 23 метра и длиной 6,4 километра вскоре дали понять, что Цинь намерено остаться здесь надолго. Крепость по традиции строили из утрамбованных в деревянной опалубке, прочных, как бетон, землебитных блоков ханту. Добыча земли для фортификации оставила по всей равнине Чэнду огромные глубокие ямы. Эти ямы затем затопили и запустили в них рыбу: искусственные озера оказались достаточно большими, чтобы накормить рыбой целый город. Жестокая и деспотичная власть Цинь все же не была равнодушной к благосостоянию «черноголовых простолюдинов»: от покорности народа напрямую зависела массовая мобилизация.

Между тем по «дороге каменных коров» и другим спешно построенным дорогам из районов с суровым климатом в бассейнах рек Вэйхэ и Хуанхэ устремились потоки первых переселенцев – жадные до новых земель колонисты, отрабатывавшие трудовую повинность осужденные, искатели полезных ископаемых и изгнанники, переживавшие карьерный кризис. «Из всех областей, которым предстояло объединение под эгидой Цинь, Шу подверглось самой длительной и устойчивой трансформации», – пишет убежденный апологет этого процесса[175]. Проведя восемьдесят лет в относительном покое, Цинь получило возможность проводить на новых землях полевые испытания и экспериментировать с проектами, которые позднее характеризовали его правление во всем Китае.

«Земля шелка и денег» была готова для освоения. В Сычуани существовало обширное шелковое производство, и его продукция, особенно парча, могла служить как товаром, так и конвертируемой валютой (для этого ее упаковывали в тюки стандартного веса). В разбросанных по Сычуани и Юньнани местах добычи полезных ископаемых появилось монетное производство. Здесь выражение «делать деньги» имело буквальный смысл. Отлитые из местного сырья медные монеты более привычной для нас и более удобной для использования формы наполняли казну Цинь и, судя по их повсеместному распространению в захоронениях того периода, пользовались у предков большой популярностью. Так же активно разрабатывались соляные и железорудные месторождения, в основном под государственным надзором, но с широкими возможностями для частной инициативы. Соль приносила богатство, железо превращалось в инструменты и оружие.

Зерновое производство, основа и мера успеха любой устойчивой экономики, обеспечивающее доступность и мобилизацию рабочей силы, получило приоритет. Были проведены кадастровые исследования, землю поделили на равные участки, разграничив их дорожками и канавами. Множество земель было перераспределено. Судя по сохранившимся документам, государство даже пыталось диктовать, какие культуры и в какое время следует сажать. Но, вероятно, это относилось в первую очередь к тем землям, где были сооружены новые системы орошения: около 270 г. до н. э. Ли Бин, циньский губернатор Шу, задумал частично перенаправить на равнину Чэнду одну из четырех рек Сычуани, Миньцзян.

Ли Бин спроектировал в Дуцзянъяни грандиозную систему плотин и каналов. Можно только догадываться, каких усилий потребовало воплощение этого проекта, который предусматривал обширные землекопные и насыпные работы, постройку нескольких мостов и сооружение сложной водно-распределительной сети. «Крупнейший, тщательно спланированный проект общественного строительства, подобного которому еще не было на восточной половине Евразийского континента» снижал опасность наводнений, создавал водный торговый путь и превращал Сычуань в огромные рисовые закрома для всего внутреннего Китая[176]. Имя Ли Бина стало легендой, а его проект, обросший сталью и бетоном поздних надстроек, сохранился до наших дней и включен в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Как и «дорога каменных коров», система водоснабжения Ли Бина на реке Миньцзян предвосхитила более поздние грандиозные сооружения Первого императора. Но в отличие от них, ее не забыли, как гробницу Первого императора, или превратно поняли, как его стену. Если бы в Китае были собственные «семь чудес Древнего мира», гидротехнические сооружения Ли Бина наверняка входили бы в их число.

Пока Ли Бин занимался плотинами, Чжаосян-ван, дольше всех (306–251 гг. до н. э.) правивший стремительно разбогатевшим государством Цинь, начал поигрывать новообретенными мускулами. Окрепнув на стероидах местного производства, Цинь приготовилось выдвинуться из стратегически выгодной Сычуани. Государство, контролировавшее верхние течения Ханьшуй и Янцзы, представляло прямую угрозу для любого государства в их среднем и нижнем течении. В III веке до н. э. это было великое южное царство Чу. Уже во времена Хуэйвэнь-вана, обсуждая плюсы и минусы строительства «дороги каменных коров», циньский министр заметил, что из всех сражающихся царств только Цинь и Чу имеют достаточно сил, чтобы возобладать над остальными. К 280 г. до н. э. вопрос стоял еще проще: кто из этих двоих окажется сильнее и сможет окончательно взять верх.

Примерно в то же время, когда силы Цинь подчинили Сычуань, войска Чу подчинили Юэ. Юэ находилось еще дальше от реки Хуанхэ и Сражающихся царств, чем Сычуань. Оно лежало к югу от дельты Янцзы и соседствовало с государством У, доставлявшим Чу немало хлопот в VI веке до н. э., когда цзэнский хоу предложил убежище чускому правителю. Положение стало немного проще после того, как государства образовали своеобразную пищевую цепочку. В начале V века до н. э. Юэ поглотило У, затем в конце IV века до н. э. Чу поглотило Юэ (и вместе с ним У). Естественно, если бы Чу (в то время включавшее в себя Юэ и У) уступило Цинь, это объединило бы всю долину Янцзы, вплоть до реки Ханьшуй и самых дальних притоков. Таким образом Цинь стало бы практически непобедимым, взяв под свой контроль две трети области «истока» Китая и, по чистому совпадению, положив конец эпохе государств с невыносимо однообразными названиями.

Хорошо понимая, какую угрозу представляет обходной маневр Цинь в Сычуани, Чу сначала попыталось сколотить антициньский альянс. Когда это не удалось, около 285 г. до н. э. Чу двинуло войска вверх по Янцзы. Они разграбили Ба и Шу, а затем повернули на юг в провинцию Гуйчжоу либо Юньнань. География этого похода не вполне понятна, но мотивация ясна: Чу стремилось, в свою очередь, обойти Цинь с тыла. Цинь ответило встречным маневром, обрубившим «щупальце» Чу. Экспедиционный корпус Чу, отрезанный на далеком юго-западе, остался среди коренных народов и, продолжив способствовать смешению культур, больше не участвовал в перетягивании каната между Цинь и Чу.

Воспользовавшись моментом, в 280–277 гг. до н. э. Цинь нанесло ответный удар и взяло противника в клещи, двинув армии с одной стороны в долину реки Ханьшуй, а с другой – вдоль реки Янцзы. Первая колонна наступления ударила глубоко в провинцию Хубэй и захватила столицу Чу и гробницы царственных предков. Вторая колонна положила конец владычеству Чу в Ба и захватила Янцзы вплоть до ее знаменитых Трех ущелий. Чу так и не оправилось от этого двойного удара. Оно лишилось значительной части территорий, а дальнейшее перемещение владений Чу в сторону побережья и провинции Шаньдун выглядело не компенсацией, а постепенным развоплощением. Гораздо хуже была утрата престижа и легитимности. Потеряв столицу и не имея возможности совершать жертвенные обряды у гробниц предков, царь Чу явно лишился милости Небес. Царство Чу утратило нравственный авторитет и военную мощь и больше не могло считаться серьезным претендентом на верховенство.

Тем не менее огонь царства Чу теплился еще пятьдесят лет, и даже когда он наконец погас, память о нем осталась. Под возгласы «Великое Чу должно возродиться!» оно действительно возродилось после того, как имперский эксперимент Цинь потерпел неудачу. Из Чу пришли новые претенденты на власть (один из них стал основателем империи Хань), и мягкая южная смесь экстравагантной культуры, изящных ремесел, шаманского мистицизма и печальных стихов влилась в основной поток северокитайской культуры. Чу и Цинь, которых Сражающиеся царства когда-то считали нецивилизованными варварами, следуя каждое своей траектории, сошлись на Великой Китайской равнине, тем самым опровергнув представление о том, что политическое влияние и высокая культура зарождались в этой области и распространялись из нее вовне. Динамика была в равной мере и центростремительной, и центробежной, а «китайская цивилизация» была столь же собранной, сколь и рассеянной[177].

Пока царь Чу оплакивал утраты, Чжаосян-ван, воодушевленный военными успехами в Хубэе, покорял новые горизонты. Звезда Цинь была в зените, царство получило еще больше ресурсов, его новые территории от середины Янцзы до далекого Шаньси теперь нависали над Сражающимися царствами в долине Хуанхэ, словно открытая пасть хищника. Но, несмотря на все стратегические преимущества, окончательный триумф все же достался Чжаосян-вану дорогой ценой. Ужасающая резня сопровождала поражение Чжао, Вэй и Хань (преемников Цзинь) в 250-х гг. до н. э. Даже свержение древнего дома Чжоу в 256 г. до н. э. прошло не вполне бескровно: через шесть лет последний правитель Чжоу, живший почетным пленником на содержании Цинь, был казнен по подозрению в заговоре с целью вернуть себе престол.

За год до этого, в 251 г. до н. э., старый Чжаосян-ван скончался от естественных (и давно ожидаемых) причин. Ему наследовал сын, а вскоре после этого внук. Когда последний умер в 247 г. до н. э., преемником стал тот, кого считали его сыном, – тринадцатилетний Чжэн, будущий Первый император. Однако в силу своего возраста Чжэн не мог взять в руки бразды правления – «надеть мужской головной убор и опоясаться мечом» – до 238 г. до н. э.

Учитывая, что долголетие правителей служило важным фактором стабильности любой династии, чересчур быстрая смена нескольких законных наследников и девять лет несовершеннолетия последнего из них вполне могли стать фатальными для Цинь. Разочарованные придворные фракции поднимали восстания, отдаленные военные округа подумывали о самостоятельности, остатки Сражающихся царств спешили воспользоваться положением. Но судьба благоволила Цинь, черпавшей силу в безграничных ресурсах и покорности населения. Восстания подавлялись, нападения извне жестоко пресекались. «Исторические записки», имея в виду присоединение Чжэн в 246 г. до н. э., гласят:

«К этому времени земли Цинь уже включали [области] Ба, Шу и Ханьчжун; [на юге] они простирались за Юань и включали Ин, где была учреждена область Наньцзюнь; на севере [Цинь] овладело областью Шанцзюнь и землями к востоку от нее, включая области Хэдун, Тайюань и Шандан; на востоке циньские земли тянулись до Инъяна. Уничтожив оба дома Чжоу, [Цинь] учредило [на их землях] область Сань-чуань»[178].

Северные приобретения, тянувшиеся до степей Монголии, отдали в руки Цинь больше половины нижнего бассейна Хуанхэ. И здесь владения Цинь за время несовершеннолетия Чжэна расширились дальше: циньские полководцы захватили около тридцати городов и создали еще один новый округ[179].

Таким образом, когда в 238 г. до н. э. молодой правитель Чжэн достиг совершеннолетия, государство Цинь уже имело огромное влияние. Оно обладало более чем половиной своей будущей территории и считало большинство выживших государств своими подданными или вассалами. За исключением подозрительно близкого к ста тысячам счета павших в царстве Чжао в 234 г. до н. э., «Исторические записки» необычайно скупо упоминают жертвы на заключительном этапе объединения. Вероятно, жертвы были незначительными. Сам Чжэн воспринимал свои военные походы скорее как дисциплинарные мероприятия, призванные «наказывать бесчинство и неповиновение». Основной целью стало присоединение земель, а не физическое уничтожение противника. Вслед за поражением Хань и Чжао в 225 г. до н. э. последовало подчинение уже раздробленного Вэй, в 223 г. до н. э. – отступившего к морю ослабленного Чу, а в 222–221 гг. до н. э. наконец сдались Янь на крайнем северо-востоке и Ци на полуострове Шаньдун. «Благодаря духам предков эти шесть царей признали свою вину, и мир в настоящее время пребывает в основательном порядке», – удовлетворенно заметил победитель[180].

Царю Чжэну оставалось только отметить это достижение подобающим новым титулом. Советники, обсуждавшие этот вопрос, предложили ему именоваться «Великим августейшим властителем». Но у Чжэна, остро осознававшего недостатки своего новообретенного положения, нашлась более удачная идея: «Уберите слово тай – “Великий” и оставьте слово хуан – “властитель”, прибавьте к нему ди – самый древний титул правителей – “император”, и пусть мой титул будет хуанди – “Властитель-император”»[181].

Новый порядок был немедленно утвержден официальным указом: отныне посмертные имена отменялись, и императоров следовало называть только унаследованным порядковым номером. «Мы будем [титуловаться] Ши-хуанди – первый властитель-император, а последующие поколения [правителей пусть именуются] в порядке счета: Эр-ши – второй, Сань-ши – третий, и так до десятитысячного поколения, [власть нашего рода] будет передаваться бесконечно»[182][183]. Впрочем, потомки довольно скоро отказались от этих ограничений. Одно из первых и самых разумных нововведений императора, увы, не прижилось: порядковая нумерация правителей прекратилась уже после Второго императора.