Ко времени смерти Конфуция в 479 г. до н. э. период Вёсен и Осеней быстро переходил в кризисный период Сражающихся царств. Распадалось довольно крупное государство Цзинь, которым некогда правил Чунъэр. К концу столетия на его территории оформились три независимых княжества – Хань, Чжао и Вэй (не путать с одноименной рекой), поставив государя Чжоу в Лояне перед свершившимся фактом, которому он вряд ли был рад. Когда он неохотно согласился со сложившимся положением, рассказывают, что бронзовые котлы Чжоу, символы добродетели древней династии, пошатнулись. Также пошатнулся, а фактически был свергнут через сто лет после смерти Конфуция и правящий дом Ци, самого крупного царства в провинции Шаньдун. В атмосфере конца столетия «все считали само собой разумеющимся, что на смену чисто номинально правившей Чжоу неизбежно придет новая великая сила»[162].

Сильнейшие из оставшихся государств вступили в смертельное противоборство. Регулярные армии одерживали первые победы, новые методы ведения войны многократно увеличивали счет павших, а политические методы становились все более безжалостными. Однако период Сражающихся царств прославился не только военными искусствами. Под влиянием учеников и последователей Конфуция возникла и развивалась великая китайская традиция философских размышлений. Это была эпоха поразительных художественных достижений и выхода традиционного искусства из религиозных рамок. Кроме того, судя по найденным недавно текстам, это был, по-видимому, важный этап в развитии медицины, натурфилософии и оккультных наук. Период Сражающихся царств, как и другие промежуточные эпизоды политической раздробленности, в культурном отношении был вовсе не безнадежен: в нем можно заметить проблески интеллектуальной деятельности и художественного мастерства.

Из всех гробниц, изученных во второй половине XX века, пожалуй, самыми удивительными оказались захоронения, открытые в 1978 и 1981 гг. в Лэйгудуне близ города Суйчжоу в провинции Хубэй. Лэйгудунь, расположенная к югу от главной арены сражений «срединных царств», ближе к Янцзы, чем к Хуанхэ, была столицей небольшого государства под названием Цзэн. В период Вёсен и Осеней Цзэн подчинялось Чу, великой южной державе, которая когда-то боролась с Ранним (Западным) Чжоу, а затем с Цзинь в правление Чунъэра.

Хотя правители Цзэн обладали титулом хоу, незначительное положение их небогатого государства не обещало археологам ничего выдающегося. Чистая удача, что одна из гробниц принадлежала самому правителю Цзэн-хоу И («цзэнскому хоу И»), скончавшемуся около 433 г. до н. э. Но даже заранее зная, что это захоронение представителя знати, археологи вряд ли могли вообразить, какое ошеломляющее множество изысканных изделий из нефрита, натуралистических лаковых изделий и монументальных бронз ждало их там. Содержимое гробницы Цзэн-хоу И теперь занимает половину музейно-дворцового комплекса в провинциальной столице Учан (часть трехградья Ухань); директор Департамента массовой работы Ли Лин, руководивший раскопками, назвал его исключительным открытием, которое «потрясло страну и весь мир»[163].

Сто четырнадцать сосудов из Лэйгудуня весят более десяти тонн, но гораздо сильнее потрясает богатейшее бронзовое кружево их ажурных украшений. Извивающиеся змеи, ползущие драконы и колючие скульптурные выступы – сами сосуды почти скрываются под причудливыми извивами инкрустаций. Они выглядят так, будто пролежали две с половиной тысячи лет не в земле, а на морском дне и стали пристанищем для колоний ракообразных. В этой победе вычурности над формой (и техники литья по восковым моделям над формовой отливкой) вряд ли стоит винить экстравагантные вкусы князя И: на других археологических площадках на территории Чу были найдены не менее причудливые предметы. Однако в Лэйгудуне орнаментация доведена до крайней степени, которую позволяет металл. Постепенно чуские ценители причудливого и изысканного переключились на лакировку, инкрустации и роспись по шелку. Когда над Чжунго сгустились тучи, вельможи и ремесленники этого южного государства Цзэн положили начало пышным, эксцентрически экзотичным культурным традициям, которые в печальных «Чуских строфах» («Чу цы») надолго пережили исчезновение с политической арены самого «великого Чу».

Центральное место в коллекции из Лэйгудуня занимает огромный музыкальный ансамбль из шестидесяти пяти бронзовых колоколов общим весом две с половиной тысячи тонн. Колокола не имеют язычков (по ним нужно ударять деревянным молотком) и расположены в три яруса на массивной, богато украшенной раме, частично отделанной красным и черным лаком. Здесь же имеется необычная, но весьма успешная попытка создания фигурной скульптуры. Стойки каждого яруса выполнены в виде опоясанных мечами бронзовых кариатид, которые поддерживают деревянные перекладины на поднятых руках. В центре ансамбля место кариатиды занимает самый большой колокол. Он выглядит богаче остальных, и надпись на его поверхности гласит, что царь Хуэй из Чу, узнав о смерти правителя И из Цзэн, велел специально отлить этот колокол и прислал его как подношение для погребальных обрядов хоу.

Примечательно, что правитель Чу в этой надписи назван ваном, то есть царем: этот титул по-прежнему сохраняла за собой угасающая Чжоу, и правители Сражающихся царств не стремились присвоить его до конца IV века до н. э., однако в Чу он использовался по крайней мере с VIII века до н. э. Очевидно, Чу во многом отличалось от прочих «срединных царств», хотя его политическая история не вполне ясна. Возникнув где-то на юге Хэнани или на севере Хубэя, оно медленно расползлось по центральной области современного Китая огромной дугой от бассейна реки Хуайхэ до ущелий Янцзы и Сычуани. Расширение происходило в основном за счет «варварских» народов мань: их традиции, несомненно, значительно повлияли на формирование характерных особенностей чуской культуры, а их присоединение может объяснить, почему остальные срединные царства посматривали на Чу свысока, не считая его ся, то есть «своим».

Расширение на юг познакомило Чу с другими государствами со смешанной культурой, которые находились за пределами «срединных царств». По сути, сосредоточенному на севере «истоку» китайской цивилизации уже бросала вызов «сердцевина», расположенная дальше к югу. К ней относились царства У в дельте Янцзы в Чжэцзяне и Юэ к югу от У в Фуцзяне; с ними обоими Чу периодически воевало. В конце VI века до н. э. У одолело Чу и вынудило его правителя бежать в Цзэн, где он нашел убежище у цзэнского властителя. Раздосадованный этим, правитель У выместил свою ярость на одном из предыдущих царей Чу: его останки вынули из могилы, публично высекли и четвертовали. В 482 г. до н. э. правитель У стал ба («гегемоном»), но через девять лет был побежден Юэ. Чу вернуло себе большую часть потерянных территорий, и, вероятно в память о былом милосердии Цзэн к беглому предшественнику, в 433 году до н. э. чуский правитель Хуэй приказал отлить большой колокол погребального ансамбля Лэйгудуня для гробницы правителя И, внука спасителя Чу.

В V веке до н. э. царства Чу, У, Юэ и другие, расположенные на границах или вне северной Великой Китайской равнины, начали играть более заметную роль. Возможно, их консолидации способствовали потоки беженцев, спасавшихся от боевых действий на севере, и, безусловно, им пошла на пользу волна централизаторских реформ, значительно продвинувших процесс формирования государственности в Китае в VI–IV веках до н. э. Разделить в этом процессе причину и следствие достаточно трудно. Заимствуя формулировку из европейского Средневековья, можно сказать, что в период Сражающихся царств «государство творило войну, а война творила государство»[164][165]. Впрочем, в Китае государство оказалось более успешным разжигателем войны, чем война – создателем государства, ибо войны велись более ожесточенно, а государств стало меньше, и необходимая для войны мобилизация всех ресурсов напрямую зависела от гражданских реформ, укреплявших центральную власть.

Инициатором таких реформ стало Ци в провинции Шаньдун, и вскоре его примеру последовало большинство других царств. Последние и самые основательные реформы были проведены в Цинь. Реформы фактически переломили прежнюю тенденцию к феодальному дроблению. Приграничные земли, новые завоеванные или отвоеванные территории уже не раздавались вассалам в качестве вотчин: из них формировали административные «военные округа», во главе которых стояли назначенные царем управляющие и в которых набирали рекрутов для военной службы. Постепенно эту систему распространили на всю территорию царства, а вскоре после этого производились переписи населения и вводился подушный налог. Верность подчиненной знати обеспечивали скрепленные кровью клятвы; соперников могли официально объявить вне закона. Правила и законы унифицировались и «публиковались» в бронзе[166]. Земля постепенно перераспределялась в обмен на подоходный налог, а налог приобретал форму денежных выплат.

В исторических летописях («Планах сражающихся царств» и более поздних «Исторических записках» Сыма Цяня) эти сдвиги описаны как деяния отдельных личностей, а не как единый политический процесс. Реформы упоминаются, если они были делом рук министра или советника, заслужившего собственный биографический очерк. Таким образом, в соперничестве Сражающихся царств не последнюю роль играла охота за выдающимися специалистами. Привлекая самые возвышенные умы, самых изобретательных стратегов и самых устрашающих военачальников, правители не только повышали свои шансы на победу, но и пропагандировали свои добродетели, дававшие им право на власть (поскольку добродетель как магнит притягивала талант и опыт) и даже на получение Небесного мандата.

Озабоченные поисками работы ши радовались: особенного благоволения удостаивались те ученые мужи, которые, развивая или отвергая учение Конфуция, строили теории власти и мотивации, имевшие практическую пользу для управления государством и подданными. Мо-цзы (Учитель Мо, ок. 480 – ок. 390 гг. до н. э., известный только по одноименному тексту) начал свое сочинение с проповеди бережливого, мирного и неравнодушного сосуществования в обществе, но присовокупил к этому около двадцати глав, посвященных оборонительной тактике – единственному виду военного искусства, в котором его миролюбивым ученикам (моистам) было прилично упражняться. Ни на что не похожий, пропитанный идеализмом моизм, похоже, имел самое большое влияние в вечно эксцентричном царстве Чу[167].

Мэн-цзы жил примерно полвека спустя и служил при дворе Вэй, но больше о нем ничего не известно. Верный памяти Конфуция, он изложил высказывания учителя в подробной программе реформ, призывая следовать примеру легендарных Пяти императоров и Трех эпох (Ся, Шан и Чжоу), почитать Небесный мандат, смягчить наказания и налоги, а также восстановить систему колодезных полей. В век жадности и насилия восторжествовать мог, по мысли Мэн-цзы, только правитель, отказавшийся от угнетения подданных, хранящий добродетель и заботящийся о благе народа. То же касалось общества в целом – нравственность возобладает, если человек сумеет осознать свою изначально добрую природу. Но все это, хотя и звучало обнадеживающе, произвело мало впечатления на опьяненных погоней за властью военных правителей Чжунго. Лишь позднее Мэн-цзы удостоился титула второго мудреца великой конфуцианской традиции.

Гораздо более существенный вклад в торжество централизованного правления в княжестве Цинь сделала школа мысли, известная как легизм. Поздние летописи приписывают (как правило, с неодобрением) создание драконовской основы первого «легистского» государства некоему Шан Яну, министру Цинь с 356 г. до н. э., хотя разработать теоретическое обоснование этого государства предстояло позднее другим деятелям. Цинь, расположенное на дальнем северо-западе, так же как южное Чу, считалось глухой провинцией, и «срединные царства» посматривали на него свысока, как на варварское государство. Оно осваивало долину реки Вэйхэ, некогда центральную область Западного Чжоу, но его корни лежали дальше к западу, а население состояло в основном из занимавшихся скотоводством жунов[168]. Проблемы интеграции и обороны удерживали Цинь на второстепенных позициях, пока Шан Ян, обучившись своему ремеслу в княжестве Вэй, не заинтересовал правителя Цинь программой радикального преобразования общества. В государстве была введена система прямого управления округами, стандартизирована система мер и весов. Вводились высокие налоги на торговлю, осуществлялись ирригация и освоение новых земель в сельском хозяйстве. Все население было учтено в ходе переписи, обложено индивидуальным налогом и повсеместно призвано на военную службу. «Мобилизацию масс» изобрели не в XX веке.

Роль пряника при этом исполняла сложная система рангов, для каждого из которых полагались свои привилегии и поощрения. Она позволяла любому человеку продвигаться вперед по заранее установленным ступеням. Например, отрубленная в бою голова одного врага автоматически переводила человека на одну ступень вверх. Но гораздо эффективнее пряника был кнут в виде свода законов, предусматривавших жестокие и бездумные наказания даже за незначительные провинности. Население страны было объединено в группы по пять–десять дворов, и на членов каждой группы возлагалась взаимная ответственность за донесение о любых нарушениях, совершенных другими членами группы. Если о нарушении никто не сообщал, установленное наказание несла вся группа.

На военной службе этот дух карательного товарищества только усиливался. Солдаты одного отряда должны были сами арестовывать тех, кто пытался дезертировать, добывать фиксированную квоту вражеских голов и коллективно понести наказание при любой неудаче. Шан Ян был способным военачальником и, возможно, сам возглавлял подобные отряды новобранцев (возможно, правильнее будет сказать «соседей-ополченцев»), когда силы Цинь одержали решающую победу над княжеством Вэй в 341 г. до н. э. Через шестнадцать лет циньский гун принял титул царя. Но к тому времени Шан Ян после смерти своего покровителя нарушил собственный уголовный кодекс и был приговорен к бесславной казни – его разорвали на части колесницами[169].

Возможно, в действительности не все эти меры задумал и осуществил именно Шан Ян. Не исключено, что китайские историки, обратившись к своему любимому приему, посмертно приписали ему часть упомянутых деяний. И, возможно, эти меры были не такими жесткими, как их изображают: дискредитация Цинь и ее политики была одной из главных задач следующей империи Хань, в долгое правление которой и была составлена история Цинь. Тем не менее реформы оказались сенсационно успешными. Снова опустошив княжество Вэй в 316 г. до н. э., Цинь двинуло войска на юг через горный хребет Циньлин в Сычуань, и этим, как мы увидим дальше, обеспечило себе обширный новый источник продовольствия и рабочей силы, а также некоторые важные стратегические преимущества перед Чу. В последнем столетии Сражающихся царств (около 320–220 гг. до н. э.) Цинь могло уверенно помериться силами с любым противником. Именно оно в основном диктовало условия постоянно меняющихся военных и политических союзов, и оно же развязало примерно сорок из шестидесяти «великих войн за власть» этого периода.

Философ Сюнь-цзы, посетив около 263 г. до н. э. новую столицу Цинь, Сяньян, испытал смешанные чувства. Большое впечатление на него произвели величественная красота и спокойная целеустремленность, и вместе с тем он был глубоко потрясен отсутствием образования и тяготами людей, «запуганных властью, ожесточенных лишениями, алчущих наград и страшащихся наказаний». Казалось, все государство «жило в постоянном страхе и тревожном ожидании момента, когда весь остальной мир объединится и выступит против него»[170]. Сюнь-цзы не захотел оставаться в этом мрачном месте. До этого он возглавлял академию Цзися в царстве Ци и теперь поспешил занять более подходящий пост в Чжао, а затем перебрался в Чу, таким образом объединив в своем маршруте всех четырех основных претендентов на власть. По глубокой иронии судьбы именно один из учеников Сюнь-цзы, Хань Фэй, в конечном итоге обеспечил легизму респектабельное философское обоснование, а его другой ученик, Ли Сы, стал главным министром Первого императора и самым знаменитым апологетом легизма.

Примерно в то же время, когда Сюнь-цзы посетил Сяньян, Цинь перешла от традиционной политики союзов к единоличному расширению посредством неприкрытой агрессии. «Атакуйте не только земли, но и людей, – советовал главный министр Цинь, ибо, как сказал Сюнь-цзы, – правитель – это лодка, а люди – вода». Армию противника следовало не просто победить, но и физически уничтожить, чтобы неприятельское государство потеряло способность сопротивляться. «Таким образом, – сухо отмечается в «Кембриджской истории Древнего Китая», – в III веке до н. э. массовые убийства были объявлены официальной политикой».

Успеху этой политики способствовали важные достижения в области вооружения и организации военного дела. В период Вёсен и Осеней военная мощь армии оценивалась по количеству колесниц. Кроме экипажа (обычно включавшего в себя командира, лучника-телохранителя и колесничего) у каждой из двухколесных колесниц было около семидесяти сопровождающих – вооруженных копьями пехотинцев, которые бежали рядом с ней и принимали самое активное участие в сражении. Колесницы были престижным скоростным транспортом знати, они давали некоторое преимущество на поле боя и могли служить опорной точкой для сбора войск, но часто застревали в грязи и могли опрокинуться на пересеченной местности.

По мере того как централизация освобождала подчиненную знать от вотчин и самостоятельности, во многих царствах, кроме собранных в рамках «феодального» призыва пеших солдат и колесниц, появлялись отряды профессиональных воинов, быстро превратившиеся в регулярные армии. Дисциплинированные и хорошо обученные, защищенные кожаными панцирями и шлемами, вооруженные мечами и алебардами, армии нового образца значительно превосходили бегущих за колесницами новобранцев даже до появления кованого железа и смертоносных арбалетов.

Эти важные нововведения, вероятно, появились в начале IV века до н. э. на юге: там находилось царство У, славившееся своими клинками, а в захоронениях Чу найдены самые ранние образцы металлических спусковых крючков для арбалетов. Научные трактаты, ни на шаг не отстающие от технического прогресса, свидетельствуют о том, что война превращалась в форму искусства. Ши по имени Сунь Бинь, уроженец Ци, считается автором первого текста, в котором арбалет назван «решающим элементом в сражении»[171]. Кроме того, Сунь Бинь пишет о коннице, которая в те времена была новинкой, поскольку искусство верхового сражения было еще мало изучено. Известная дискуссия о превосходстве брюк над юбками, случившаяся в царстве Чжао в 307 г. до н. э., очевидно, отмечает момент перехода от колесницы к заимствованной у кочевников практике верховой езды. Однако на тот момент конница использовалась в основном для разведки, и ее численность была невелика.

Горячий сторонник ненасилия Мо-цзы, повествуя о самозащите, одновременно косвенно рассказывает о высокоразвитых приемах осадной войны, в том числе об использовании лестниц на колесах, которые позволяли взбираться на стены, и дымовых мехах, мешавших противникам вести подкопы. Города уже давно были укреплены, но именно в период Сражающихся царств впервые упоминаются крепости с постоянными гарнизонами, соединенные между собой «длинными стенами». Служившие отчасти для разграничения территории, отчасти для ее защиты, «длинные стены», участки которых позднее вошли в циньскую Великую стену, были, пожалуй, наиболее очевидным проявлением формирования государства.

Введение всеобщего призыва означало, что армии стали намного более многочисленными. В великой битве при Чэнпу в 632 г. до н. э. каждая сторона мобилизовала предположительно до двадцати тысяч человек. К началу периода Сражающихся царств численность средней армии, вероятно, составляла около ста тысяч человек, а к III веку до н. э. – несколько сотен тысяч. Потери в бою могли доходить до 240 тысяч человек (хотя это обычно считается преувеличением). Так или иначе, бойня происходила с беспрецедентным размахом: битвы иногда продолжались неделями, а военнопленным не стоило рассчитывать на милосердие – их (вместе с их головами) просто добавляли к счету павших.

В серии решающих сражений, развернувшихся между 262 и 256 годами до н. э. и сопровождавшихся именно такой бойней, Цинь уничтожило силы Хань и Чжао. Стареющий правитель Чжоу, неосмотрительно выступивший на стороне Чжао, был вынужден подчиниться. «Исторические записки» коротко сообщают, что в 256 г. до н. э. последний из тридцати девяти славных правителей Чжоу «склонил голову в знак признания своей вины и предложил все свои владения Цинь… Правитель Цинь принял дар и вернул правителя Чжоу в его столицу. В следующем году люди Чжоу бежали на восток, и их священные сосуды, в том числе девять котлов, перешли в руки Цинь. Так встретила свой конец династия Чжоу»[172].

Через десять лет, в 246 г. до н. э., на престол Цинь взошел тринадцатилетний мальчик «с крючковатым носом и миндалевидными глазами, высокой грудью ястреба, голосом шакала… и сердцем тигра или волка». В то время его звали царем Чжэн из Цинь. Четверть века кровопролитных сражений спустя остатки Сражающихся царств исчезли, и царь Чжэн присвоил себе Небесный мандат Чжоу и принял титул Ши-хуанди, «Первый император».

Родившаяся в кровопролитии имперская традиция Китая продолжалась, иногда прерываясь, но никогда не исчезая надолго, от Первого императора в III веке до н. э. до воспетого кинематографом Последнего императора в прошлом, XX столетии. Последнему китайскому императору, кроткому молодому человеку в очках с толстыми стеклами и в темном костюме с шелковым галстуком, предстояло, как и последнему правителю Чжоу, «бежать на восток». Отрекшийся от престола, а затем свергнутый, он ускользнул из Запретного города в Пекине в 1924 г. и сдался на милость японских захватчиков.