Пришел дядя Тёма не домой, а к Ане. Пришел – и давай ходить из угла в угол.

– Верблюды! – грохотал он. – Нет, не так: бесконечно терпеливые верблюды! Несчастные мандрилы! Могущественные пингвины! Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Анна, что мне делать?

Папа сказал:

– Лучше бы тебе, конечно, молчать. Но теперь уже поздно. Делай что-нибудь, Пингвин Денисович.

А Аня спросила:

– А кто такой царь Давид? А кротость что такое? А почему нужно, чтобы Господь ее поминал?

Дядя Тёма страшно завращал глазами. Ему до смерти хотелось сказать, что кротость – это когда кто-нибудь слепой как крот. Но он быстро взял себя в руки и присел в кресло.

– Давид – такой библейский царь, – сказал он и быстро замолк.

– Ну, – говорит Аня.

– Кротость – это такое…

Дядя Тёма уже почти принял обычный вид, но тут папа погрозил ему кулаком и он испугался.

– …это такое… – пыхтя от натуги, продолжал он, – ну, такое качество. Ну, вот если бы я сказал тебе: «Молчи, клизма полосатая!», а ты бы не квакнула: «Чегой-то!» или «Сам ты клизма!», а приятным голосом сказала бы: «Хорошо, дядя Тёма», – ты была бы кроткое, послушное дитя. Ну, а что касается того, зачем нужно поминать кротость царя Давида, то это из молитвы. Чтобы молить Господа даровать тебе кротость этого царя.

– Значит, кротость – это послушание? – спросила Аня.

– ДА! – закричали хором папа и дядя Тёма.

– А в чем разница? – опять спросила Аня.

Дядя Тёма открыл рот, но папа его перебил:

– Это синонимы. Ты знаешь, что такое синонимы?

– Ну-у, похожие слова, – зевая, протянула Аня.

– Не «ну»! – раздраженно рявкнул папа. – И перестань в ухе ковырять!

– Ну-у, перестала, – опять протянула Аня. – Можно я уже пойду?

– Я только одного не понимаю, – сказал дядя Тёма папе, – почему сейчас у нее хватило мозгов задуматься, а на уроке – нет? Анька, стой! Ты почему головой не думаешь?

– Да я вообще не понимаю, чего вам всем от меня нужно! – заявила Аня и ушла.

Ушла она, вообще говоря, делать уроки. Открыла тетрадь, написала: число, домашняя работа – и задумалась. Ни о чем, а так, вообще.

Но скоро к ней на стол прилетел бумажный самолет. «ПАПИРУС» было написано на его крыльях огромными буквами. Рядом нарисован перечеркнутый слон – вид сзади, и опять написано: «ПА! ПА! ПАПИРУС!»

– Па-па-па-па, – запело из соседней комнаты голосом дяди Темы.

– Па-па-па-па, – подхватило уже папиным голосом.

– Па-па-па-па, па-па-па-па! – закончили они хором.

– Все ясно, – сказала Аня. Она как раз заканчивала писать «Дамашняя робота». – Вы сумасшедшие.

– Видал? – спросил папа. – И что прикажешь с ней делать?

Тогда дядя Тёма сказал, что, следуя Аниной логике, он – ро́бот из Дамаска. Дамаск – город такой, столица Сирии, через «а» пишется. А папа тогда сунул ему в пасть яблоко из вазы, а сам написал прямо в альбоме для рисования: «ДОМ! ДОМ-ашняя работа».

– Понятно? – спросил папа.

– Ну, – говорит Аня.

– Чего – «ну»? – говорит папа.

– Ну – значит нуд-ны-е! – И Аня нарисовала в альбоме сначала рожу с высунутым языком, а потом и дом. Заодно. – Почему, интересно, Морфей не может быть Морфеем Исааковичем? – спросила она кстати. – Может быть, это правда.

– Нет, это неправда, – вздохнул папа.

Тогда Аня ему сказала: «У тебя всё неправда». А папа ей сказал: «Не хами». А Аня сказала: «Да я и не хамлю». А папа сказал: «Нет, хамишь». А Аня тогда сказала: «Я у тебя всегда чуть что, так хамлю!»

Чуть не поругались.

– Стоять! – загремел дядя Тёма. – Молчать. Бояться.

Но папа ему сказать не дал. Он сказал, что просто у древних греков не было отчества. Поэтому и Морфей Исааковичем быть не мог.

– Ясно, – сказала Аня. – Все понятно и очень скучно.

– Только у древних греков было отчество, – сказал вдруг дядя Тёма.

Папа сунул в ему в рот второе яблоко, но дядя Тёма половину съел и принялся объяснять.

– Вот, например, Демосфен, – сказал он. – Был в Древней Греции такой знаменитый оратор. Конечно, на самом деле его имя было Демосфе́нес Демосфе́нус Пэаниэ́ус, что означает «Демосфен, сын Демосфена из Пэании», но произносить все это было слишком долго, и поэтому к нему обращались просто «Демосфен».

– Значит, Морфея не называли Исааковичем потому, что это долго говорить? – догадалась Аня.

– Нет, Морфея не называли Исааковичем в основном потому, что его отцом был не Исаак, который вообще не имел к нему никакого отношения, потому что жил на земле Израилевой. Отцом Морфея был Гипнос – бог сна. У нас, в России, его бы называли Морфей Гипносович. Но древние греки говорили по-гречески и поэтому могли бы называть его Морфей Гипнос.

– А почему «могли бы»?

– Потому что незачем, – невозмутимо сказал дядя Тёма. – Незачем это делать. Это вон люди дают друг другу отчества и фамилии, чтобы не перепутать Степана Анатольевича со Степаном Александровичем. А Морфей – он и есть Морфей. Бог. Любого бога и так все знают.

Аня засунула в нос карандаш. И говорит:

– Но другие боги-то, наверное, могли обращаться к нему «Морфей Гипнос»?

– Зачем? – удивился дядя Тёма. – Второго-то Морфея не было. Стало быть, и перепутывать не с кем.

Тогда Аня сказала, что теперь наконец ей все ясно и что все вы здесь ужасные зануды.

А дядя Тёма очень быстро домой ушел.

Сбежал.