Мы торжественно приехали домой, папа и мама Чуховы снова поздравили Лянку и всех девчонок (надо сказать, что те были счастливы за нее и совсем не завидовали), и вся девчоночья компания была отправлена в ванную – отмывать Чарли.

Они закрылись там с визгом и хихиканьем, и я ушел на улицу, чтобы не смущать их, когда выйдут. Прогулялся минут пятнадцать – по моим расчетам, этого должно было хватить с головой, – и вернулся.

Ванная все еще была закрыта. Оттуда доносились не визги и хихиканье, а какие-то другие, тревожные и жалостливые звуки.

Я остановился у двери ванной. Через пару секунд она приоткрылась, и оттуда высунулась Лерина голова, заляпанная пеной:

– Ма!

– Что, Лерочка? – подбежала мама Чухова.

– Марик, уйди, пожалуйста… Ма, иди сюда. Ну скорей же!..

Елена Ферапонтовна охнула и скрылась в ванной. Дверь снова захлопнулась.

Я отошел на три шага и стоял там как дурак, гипнотизируя дверь. Голоса за ней усиливались (кажется, это называется крещендо), хотя из-за шума воды ничего нельзя было разобрать; потом они все вдруг вспучились, и прорезался Лянкин голос, отчаянный, как в кино. Внутри у меня снова грюкнули пельмени; тут же раскрылась ванная, и из нее выбежал мокрый силуэт, голый и абсолютно черный. Он зыркнул в меня глазами – кроме них, я ничего не успел увидеть, – рванул в девчоночью комнату и закрылся там.

Следом за ним из ванной выскочил женский Чертюшник, весь мокрый и в мыле, столпился под комнатой и принялся уговаривать Лянку открыть дверь.

Потом Лера с силой надавила на ручку, сказала: «Открыто» – и все они влетели туда. Я тоже вошел следом за ними. Меня тут же вытолкали, но я успел увидеть черный силуэт, лежащий ничком поперек кровати. «Все-таки они ее целиком выкрасили», – думал я, стоя под дверью и не зная, что мне делать.

Потом дверь снова открылась, и оттуда вышел весь женский Чертюшник вместе с Лянкой, замотанной в простыню. Лянка шаталась и не смотрела на меня. Они прошествовали в ванну и пробыли там еще полчаса или больше.

Наконец вода перестала шуметь. Пельмени холодили мне печенки так, что было больно. Я смотрел на дверь ванной, которая была для меня сейчас как бомба с обратным отсчетом во всяких боевиках: «Пять… четыре… три… два… один…»

Открылась. Оттуда показалась вначале Лера, мокрая и мрачная, потом Гелька с Пашкой, потом Лянка, такая же чернющая, как и была, и следом за ней – мама Чухова. Лянка шаталась, и Елена Ферапонтовна поддерживала ее сзади.

– Что это за краска? – страшным голосом спросила мама Чухова. – Лера, я тебя спрашиваю! Откуда у тебя эта краска?

– Обычный аквагрим… нам в «Индиге» дали… – всхлипывала та.

– Покажи!

Лянку, обмотанную простыней, усадили в кресло (я боялся подойти к ней), и из девчоночьих закромов была добыта коробка с красками.

– Только мы черную всю использовали уже…

Мама Чухова открыла первую попавшуюся банку, макнула туда палец, потом растерла сиреневую пасту по руке и вернулась в ванную.

– Нормально смывается, – сказала она. – А эта?

Перепробовав три цвета, она сказала:

– Дайте банку от черной.

– Мы выкинули ее, она пустая была…

– Так, – сказала вдруг Лера. – Ма, дай руку.

Елена Ферапонтовна дала ей руку, и та понюхала ее.

– По-другому пахнет. Шампунем каким-то. А ну-ка…

Она начала открывать банки с краской и нюхать их. Все стали делать то же самое, и Чертюшник засопел, будто у всех начался насморк.

– Точно! По-другому пахнет! Это другая краска!..

– А как так может быть, что все цвета – это одна краска, а черный – другая? – спросила Елена Ферапонтовна. – Позвоню-ка я производителю…

– Стоп! – вдруг крикнул я.

Все обернулись на меня, даже Лянка.

– По-другому пахнет, да? – говорил я, потрясенный своей догадкой. – А та пахла, как твои краски для машинок, да, Лер?

– Ага, – таращила она на меня глаза, ничего не понимая.

– Достань эти свои краски. Где они?

Лера добыла из своей полки заветные баночки и раскрыла черную.

– Аааа! – закричала она. – Пустая!

Открыла другую, третью…

– Пустые! Все пустые! Вся черная пустая!..

Воцарилась тишина.

И в ней кто-то спросил:

– А где Иннокентий-младший?..