Наконец наступил долгожданный день спектакля. С утра Лянка ходила такая, будто в нее воткнули штепсель на сто вольт больше, и он искрил. Да и остальные девчонки не отставали от нее.

– Экономьте силы, – говорила им мама Чухова. – Берите пример с Ляны: она опытная артистка, много выступала…

Опытная артистка ходила колесом и рычала, как Рекс, не зная, куда деть свои лишние сто вольт, и девчонки активно брали с нее пример.

После обеда началось то, чего все так ждали. Лянка попросила меня побрить ей голову, и я снова водил станком по мыльной макушке (вот уж не думал, что буду делать это еще раз), а девчонки столпились вокруг, раскрыв рты, и глазели на этот ритуал. Многочисленные рисунки, которыми была испещрена ее голова, размылись от крема, и голова стала радужной.

Потом девчонки, хихикая, утащили Лянку в свою комнату и попытались закрыться.

– Эээ! Имейте совесть! – крикнул я им. – Я тоже хочу с вами!

За дверью зашушукались, потом Лянкин голос сказал: «Да ладно, пусть смотрит пока», – и меня впустили.

Я как зашел, так и окаменел: Лянка сидела на табурете, обмотанная простыней, а вокруг нее порхали Пашка с Гелькой и мазали ей голову жуткой черной краской, густой и блестящей, как мазут. Руки у них были в хозяйственных перчатках, как у заправских маляров. Вся лысина у Лянки уже была закрашена, и казалось, что это нелепая плоская прическа, как у манекена.

– Фу, вонючая какая! – восторженно скулила Лянка, когда кисточки спустились ей на лицо.

– Ага, – сказала Лера. – Мои краски для машинок тоже воняют. Это вся хорошая краска такая вонючая.

Лянка хихикала, ерзала, закатывала глаза, и другие девчонки делали то же самое, а я с ужасом смотрел, как они красят ей щеки, губы, веки, и вся ее голова превращается в лоснящуюся чертячью башку.

– Ой-ей-ей! – заверещала Лянка, когда Пашка влезла кистью ей в ухо. – Ой-ей-ей-еооой! – взвыла она вдвое громче, когда Гелька влезла в другое. – Оооу… ну щекотно же… ааааа!..

Потом, когда знакомой мне Лянки уже не было, а вместо нее скалилась чертячья рожа, Лянка вытянула руки, и девчонки стали дружно их красить, как поручни лестницы. Краска была густая, мазючая, и они с силой втирали ее в кожу, чтобы прокрасить Лянку как следует, и кожа становилась ровно-черная и глянцевая, как неживая. Это было и красиво, и страшно.

– Подними ногу! – потребовала Лера.

– Э, а подошвы зачем? – спросил я.

– Так надо! – хором крикнули четыре голоса, и Лера стала чернить Лянкины подошвы. Лянка хихикала, пищала и шевелила покрашенными пальцами на ногах, которые стали у нее как черные блестящие козявки.

– Вы уверены, что все это смоется? – спросил я.

– Конечно. Это же аквагрим, – сказала Лянка. – Меня таким уже красили, но не целиком, а только одно лицо. Фигня, смывается на раз!

Потом с нее стали снимать простыню, и меня вытолкали из комнаты.

Я ходил как чумной по комнатам Чертюшника, слушал хихиканье и вопли из девчоночьей гримерки, и не знал, куда себя деть. Потом дверь наконец открылась и черный силуэт, закутанный в простыню, метнулся в ванную.

– Иииииииыыы! – Чертюшник затрясся от вопля, и я понял, что это Лянка увидела себя в зеркале.

Из ванной она вышла, одетая в свою обычную одежду – ту, которую ей дали здесь, в Чертюшнике.

– Вэээээу! – она ткнула в меня руками, и я отшатнулся. – Стрррашно, да? Не бойся, я уже высохла и не мажусь. Потрогай меня! Ну потрогай!

Я потрогал ей руку. Она была шершавая и сухая, как пластмасса.

– Ваааау-вау, джага-джа! – танцевала Лянка, закатывая глаза. Такой счастливой я ее давно не видел. Рядом суетились и пищали остальные артистки…

Папа Чухов подвез нас в «Индиго». Лянка пошла с девчонками в артистическую, крикнув: «Ругай нас, Кошмарик!», – а я потопал в зал.

Лянкин ажиотаж передался мне, и лишние сто вольт теперь зудели у меня в печенках. Со стороны, наверно, казалось, что у меня болезнь Паркинсона – так я дергался, сидя в кресле.

Я высидел там все сорок минут до спектакля. Дальше пошла неописуемая бредятина про чертенка Чарли, который взялся делать добрые дела, и ему вроде как понравилось. Кроме него, там был целый выводок детишек, включая принцессу Добреллу, которую играла, конечно же, Лера (в газовом платье, с прической до неба), а также компания взрослых чертей, которых играли руководители студии, намазюканные черной краской, только не так ровненько и красиво, как Лянка, а тяп-ляп, будто головы в духовку сунули. Они гундосили с завыванием свои злобные стихи, дети сбивались, Гелька вообще потерялась и бегала по сцене, и весь зал ржал над ней, а она чуть не плакала…

Все это трудно было бы выдержать больше пяти минут, если бы не Лянка.

У меня щекотало внутри, когда я смотрел на нее. Во-первых, она пела как богиня. С микрофоном, все как положено, и горло не драла, но нервы от ее голоса искрили, будто эти свои сто вольт она раздавала всему залу. Во-вторых и в-главных, она была такая живая и стремительная и такая трогательная, когда читала всякую лирическую туфту про «Хочу быть хорошим», что реально на слезы прошибало, хоть и ясно было, что все это туфта и фиготень, и просто наша Лянка – талантище. Она всех забила на сцене, и взрослых, и детей, и думаю, что мамаши в зале завидовали ей так, что она почернела бы и без краски. Одели Лянку в красную рубаху и штаны с подтяжками, как у Карлсона. Оно все висело на ней мешком, но и так видно было, что Лянка не мальчик, хоть она и говорила про себя в мужском роде: «Я пошел, я помог, я натворил…»

Ей орали и хлопали, как суперзвезде, и после спектакля скучковались вокруг нее большой толпой, трогали ей макушку (туда были присобачены небольшие рога) и ужасались, как это ее так выбрили и выкрасили.

– Наголо… специально для роли? – охала чья-то мама.

– Конечно, – гордо врала Лянка.

– И какие волосы у тебя были?

– Золотисто-рыжие и воооот такие, – она показала почти до пола. – Искусство требует жертв!

– А прикольно, когда ты вся покрашенная? – спросила какая-то девочка.

– Вот покрасим тебя, и узнаешь, – сказала Лянка, и девочка исчезла.

К Лянке нельзя было прорваться, и я кис в сторонке, пока народу не надоело щупать ее и он не занялся своими чадами, оттесненными на второй план.

– Ну как? – небрежно спросила она, когда увидела меня.

– Охренеть, – сказал я. – Ты гений. Как Мэл Гибсон или Джоли.

– Ну вот. Вообще-то я для тебя старалась, – еще небрежнее сказала Лянка. – Хотела напугать тебя как следует. Чтобы ты не думал, что я вся такая белая и пушистая.

– А я и не думаю, – я чмокнул ее в черную щеку. От нее зверски пахло химией.