Лянку так и не отмыли. То есть совсем. Краска впиталась глубоко в поры и выкрасила ей все тело в ровный буро-черный цвет с коричневым отливом, как пепел от наших волос. Лянка стала негритянкой.

– Не плачь, – говорила ей мама Чухова, хоть та давно уже не плакала. – Кожа сама восстановится. Можно, конечно, оттирать тебя всякими средствами, но это вредно. А так – через две-три недели все само сойдет, и будешь чистенькая, розовенькая, как всегда.

– Две-три недели? – тихо говорила Лянка. – Я… мы же столько не можем у вас быть…

– Живите сколько хотите!

Иннокентий-младший стоял в углу целую вечность – полчаса и еще три минуты. Семейный суд решил, что его нужно отдать в руки потерпевшей, и Лянка в наказание нарисовала ему кошачий нос и усы. (Преступник, кстати, был очень доволен, и весь следующий день мяукал, требуя колбаски.)

Утром Лянка сказала мне:

– Будем ехать.

– Ты уверена?

– Да. Я уже выздоровела давно, а это… Все равно две-три недели. За это время мы сто раз до Озера доберемся.

– Может, домой? – спросил я.

Лянка посмотрела мне в глаза, качнула головой, и я больше не спрашивал.

До мытья она была глянцевая и блестящая, а сейчас стала похожа на выгоревший брезент. Или на туземца, хоть лицо у нее было совсем не туземное.

– Ничего. Завернем меня в какую-нибудь пеструю ткань, и буду подарок из Африки, – говорила она.

Утром папа Чухов повез нас в N-ск. Чертюшник прощался с нами шумно и слезливо, и я не хочу долго про это говорить. Скажу только, что Лера чмокнула меня три раза в шею и я перестал на нее обижаться, а мама Чухова напоследок сказала Лянке:

– Подумай еще обо всем как следует. Если что – помнишь?..

Мы уже выехали из Лактополя, а мне казалось, что я все еще слышу Пашкин визг.

Иннокентий Петрович вел молча, и мы с Лянкой тоже молчали. Слишком много было внутри – не хотелось выплескивать. Лянку укутали, как она и просила, в цветные тряпки, и она теперь действительно была вылитая африканка. Нам дали с собой еды и кучу денег, хоть мы и отказывались для вида. Стыдно, конечно, но что поделать.

– Я слышал, вы Синее озеро хотели посмотреть? – вдруг спросил папа Чухов.

У меня екнуло в печенках.

– Да, – осторожно сказал я. – Нам говорили, что оно… А вы были там?

– Бывал когда-то. В прошлой жизни. Оно высоко в горах…

Папа Чухов замолчал. Мы с Лянкой не дышали.

– Вообще оно по-другому называется, уж не помню как. Синим его туристы прозвали, еще в семидесятые… Не те туристы, которые вылезут из джипа, сделают селфи на фоне и прут себе в ресторан, а те, прежние туристы, которые один на один с природой, как наши предки…

– А как туда добраться? – дрожащим голосом спросила Лянка.

– Не помню. Помню, что от вашего N-ска недалеко оно, два-три дня хода…

Всю остальную дорогу мы дремали. Я – скособочившись к окну, Лянка – ко мне. Сначала она сопела на моем плече, потом сползла на живот. Я закрывал глаза и думал сразу обо всем, потом открывал, видел перед собой темную Лянкину голову и снова закрывал…

– …Ну что, ребята, – донесся голос папы Чухова. – Просыпайтесь. N-ск.

Я продрал глаза и глянул в окно.

На горизонте виднелась дымчатая кромка гор. Уже был вечер, и улицы светились рыжими бликами заката.

Мои улицы. Мой N-ск.

Я не уверен, что узнал именно эти улицы, но я как-то узнал всё вместе, весь город. Мой город. Я здесь жил до восьми лет, здесь пошел в школу…

Все это я обязательно собирался рассказать Лянке, когда она окончательно проснется.

– Где вас высадить?

– Героев Бреста, 27в, – сказал я.

Это был мой старый адрес, я до сих пор помню его. Мы там жили с папой. Он потом уехал, но, может, стоит зайти туда – вдруг он вернулся?

Хотя… там наверняка чужие люди. Что я им скажу?

– Тааак. Щас глянем по навигатору…

Через пять минут машина остановилась у знакомого тротуара.

Мы вышли из машины – я, Лянка и папа Чухов. Он вынес нам наш рюкзак. (Да, нам дали еще и рюкзак.)

– Вы как домой попадете? Родители-то на гастролях?

– Они для нас у соседей ключ оставили, – сказал я.

– Ну, тогда… счастливо оставаться. Не забывайте нас.

Он пожал руку мне, потом Лянке и уехал.