Это был самый горластый пикник в мире.

Не было никакой музыки – и ее никто бы не услышал, даже если бы она играла. Собственно, слышно не было никого, кроме Елены Ферапонтовны, потому что ее голос вытеснял все остальные, как тело вытесняет воду в ванне. Как это у нее получалось, я не понимал, и Лянка тоже.

Нас с ней сразу окружили, затормошили, затискали, и в конце концов мы оказались в траве под грудой визжащих тел.

– Так, прекратили, девочки! Немедленно отлипли от Ляны! Ей нельзя на холодной земле! – умоляла мама Чухова, но даже у нее это не звучало серьезно, потому что земля была горячее воздуха.

Потом мы плели венки для всех девчонок и даже для Иннокентия-младшего, который решил пореветь оттого, что у него нет венка, и под шумок стянул плитку шоколада и выжрал ее почти всю, пока мы возились с его венком. И Лянке взгромоздили венок на ее щетинистую макушку, и мне тоже, а папа Чухов всех нас фоткал своей большущей камерой. Он бегал с ней вокруг, как пес, выгибался, припадал к земле, а потом стал командовать, чтобы мы принимали позы, но никто его не слушал.

Лера в венке из васильков, с распущенными волосами, была такой, что я даже смеяться перестал, и только губы сами тянулись в стороны, будто разучились не улыбаться. А Лянка в венке была похожа на домовенка, и я сказал ей об этом, а она стала гоняться за мной, и весь Чертюшник с ней вместе, и я залез от них на дерево и корчил им оттуда рожи…

Потом Лере кто-то позвонил на мобильный, и она расстроилась, и Пашка с Гелькой тоже.

– В чем дело? – стал разбираться я.

– Просто они спектакль ставят с ребятами из клуба, – сказала мама. – Ну, Лера ходит у нас в клуб детского творчества, «Индиго» называется. И Паша с Гелей тоже там в массовке… И они ставили там сказку про… про чертенка, да? Который решил стать хорошим. И вот мальчик, который чертенка играл, сломал ногу, а спектакль через неделю.

– Так, может, я его сыграю? – предложил я, хоть никогда в жизни никого не играл.

Лера посмотрела на меня своими живыми самоцветами и вздохнула:

– Не получится. Во-первых, мы месяц репетировали, а тут неделя осталась. Во-вторых, там много петь надо. Этот мальчик в музыкалку ходит… а ты петь умеешь?

– Конечно! – сказал я и запел: – Что такое осень? Это камни! Верррность над черррнеющей Невою…

– Настоящее чертячье пение, – сказала мама Чухова и переглянулась с папой.

Лера каталась по траве, пока я пел, и весь остальной Чертюшник тоже. Я уже понял, что провалил экзамен, но все равно старался изо всех сил, потому что люблю смешить хороших людей.

– А давайте я чертенком буду, – сказала Лянка, когда все насмеялись.

– Здрасьте вам! – сказала Елена Ферапонтовна. – Тебе петь нельзя еще минимум неделю!

– Так спектакль как раз через неделю… – сказала Лянка, и не договорила – ее голос утонул в визге младшего Чертюшника.

– Урраааа! – вопили все, а Лера говорила Елене Ферапонтовне:

– Понимаешь, ма, Лянка хоть и девочка, но она лысая, как мальчик, и никто не заметит.

(Лянка закатила глаза.)

– А это куда девать? – мама Чухова похлопала себя по груди.

– Ну… замотаем ее как-нибудь… и ваще! Это не важно! – крикнула Лера. Она была счастлива, и мне это было немножко обидно.

Решили тут же, не отходя от кассы, приступить к репетициям. Лянке скачали текст, и она пялилась в мобилку, а я лежал в тени, как удав, и переваривал тонны еды, которые скопились в моем брюхе.

– Я возьму вас на рррога! Иль вам жизнь не дорррога?! – рычала Лянка, делая чертячьи глаза, и девчонки восторженно визжали. Кажется, это было идеальное попадание в роль.

Когда мы вернулись домой, Лера сказала Лянке:

– А что у нас есть… смотри!

И достала коробку с надписью «Аквагрим».

– Мы покрасим тебя черной краской, и ты будешь настоящий черт. Хочешь?

– Хочуууу! – взвыла Лянка.

– Вот здоровооо! Мы тебе покрасим и лицо, и всю голову, и руки…

– И ноги, – добавила Пашка.

– И попу, – добавила Гелька.

– Эээй! Не переборщите! Зачем вам красить Лянину попу? Кто ее увидит? – вмешалась Елена Ферапонтовна. Девочки стали убеждать ее, что черт должен быть черным целиком, иначе это мухлеж и неприкольно.

Под шумок Иннокентий-младший заграбастал несколько банок аквагрима и потащил прочь.

– Эээ! А ему разрешили? – крикнул я.

– Ах ты засранец! – завопил Чертюшник. – Ах ты ворюга такая! Нет, мам, если человек – засранец, то так можно говорить!.. А ну отдал быстро!..

– Вээээээ! – выл Иннокентий-младший, как сирена. – Я полисовать хотеееееел!..

Для меня это уже был перебор, и я вышел на крыльцо.

Там на меня зарычал Рекс, но он, по крайней мере, был один.