На пятый день нашей жизни у Чуховых (это было воскресенье) весь Чертюшник собрался на плановый пикник.

Девчонки вынесли все мозги маме Чуховой, чтобы та разрешила Лянке поехать с ними, но мама была непреклонна.

– Вы хотите, чтобы Ляна долго болела, да? Вы только о себе думаете? – говорила она, и младший Чертюшник сокрушенно шмыгал носом. (Вот интересно, как это люди умеют говорить одновременно громко и спокойно?)

Конечно, я остался с Лянкой. Я даже был рад, потому что Чертюшник с непривычки здорово ухайдокал меня, и с Лянкой мне не удавалось поговорить не то что наедине, но и вообще. Она вечно была оккупирована – если не всем младшим Чертюшником, то Гелькой, которая перенесла все свои игрушки к ее кровати, чтобы не бегать за ними чересчур далеко.

В полдесятого утра, сотрясая земную и небесную твердь, Чертюшник выехал на пикник. Забрали почти всех, включая Рекса (ему полагалось побегать на травке). Дома остались только мы, Агафон и бабушка Чухова, которая носилась за нами, чтобы прочитать нам стихи Пушкина «Кому на Руси жить хорошо».

Лянкина комната (да, ей выделили целую комнату, а я спал на кухне, на раскладушке) – Лянкина комната была чем-то вроде бункера, со щеколдой и толстыми дверьми, которые даже бабушка Чухова уставала трясти. В наши обязанности входило накормить ее, выслушать за обедом пару поэм и усадить смотреть «тиливизир», который она не понимала, но исправно смотрела последние семьдесят лет своей жизни. Все остальное время можно было с чистой совестью прятаться в Лянкином бункере и говорить о чем угодно.

Безлюдный Чертюшник казался таким странным, что нам с Лянкой стало не по себе.

– В тихом омуте черти водятся, – скаламбурила она, и мы засмеялись.

У нас это получилось совсем не так, как дома, в Нашем Месте. Странно, но после четырех дней в Чертюшнике мы стали немного стесняться друг друга.

– Ты как? Поправляешься? – спросил я.

– Да я уже ваще огурчик! Не знаю, зачем меня тут держать, в кровати… – сказала Лянка и замолчала.

Я думал, что сказать еще, и уже открыл рот, но Лянка открыла его одновременно со мной:

– Вот, смотри, уже петь могу, – и завела длинную руладу по-английски. В конце она все-таки раскашлялась и виновато фыркнула, глядя на меня.

– Ну… еще надо подлечиться, – сказал я.

– Ага…

Она улыбалась, глядя в пол, а я смотрел на нее, щедро накрашенную всей косметикой Чертюшника (этот ритуал не отменился даже в день пикника), с кукольными нарисованными бровями, с ногтями всех цветов радуги и с золотистым пушком на голове, как у новорожденных. Макушка у нее вся была изрисована цветными маркерами.

Лянка была такой забавной, что я не выдержал и хихикнул. Она тут же поддержала меня – и через минуту мы опять ржали, как психи, попадав в ее кровать.

– Ахахаха… кха-кха! – снова закашлялась Лянка, и я лупил ее рукой по спине, а она меня. И потом это переросло в жестокий бой на кровати, и подушки мелькали, как секиры… и в конце концов Лянка сидела на мне и душила меня одеялом:

– Жри! Жри, обормот!..

– Дааа… Ты явно поправляешься, – сказал я, когда отдышался.

– Ну! Я ж тебе и говорю… А знаешь…

– Что?

Лянка помолчала. Губы ее по инерции улыбались, а глаза стали серьезными.

– Так странно… Этот наш побег длился три неполных дня, а кажется, что так долго… Год как минимум. А тут наоборот: мы уже который день в Чертюшнике, и кажется, что въехали час назад. Почему это?

– Не знаю, – сказал я. – Может, если много всего, оно медленнее длится?

– Вот как раз в Чертюшнике оооочень много всего. Одной Гельки так много, что я не знаю, куда от нее деваться. Она уже и на унитазе сидит со мной… Но она супер, я больше всех ее люблю. А ты кого любишь?

Я хотел сказать правду – и вовремя прикусил язык.

– Я? Я всех одинаково люблю.

– Вот все вы, мужики, такие. Не расколешь вас на откровенность… А по-моему, к тебе Лера прикипела. Только ты с ней осторожней, она уже не совсем маленькая… Она красотулька такая, да?

– Да, – сказал я, потому что здесь уже врать было нельзя.

– Ну вот…

Мы снова помолчали. Но это молчание уже было не такое, как до подушечного боя, а почти такое, как в Нашем Месте.

– Слышь, Кошмарик…

– А?

– Я осталась бы здесь навсегда. Понимаю, что нельзя, но… Жила бы здесь, девчонок нянчила и Иннокентия, чтобы он получился такой, как… У тебя есть братья-сестры?

– Нет.

– И у меня нет… Но ведь нам надо идти, да? – она посмотрела на меня.

– Ты про Озеро?

– Угу.

– Да. Надо, – сказал я.

(А что мне было еще сказать?)

– Ведь если мы не дойдем – получится, что все это зря… Скажи, вот почему так бывает: чего-то хочешь, что-то делаешь, и потом оно надо просто потому, что надо?..

Она запуталась, но я понял ее.

– Вот я иногда думаю про войны всякие… Стопицот человек замочат с одной и с другой стороны, и уже никому не понятно, кто за что воюет, потому что ни у кого нет ни сил, ни оружия что-то там завоевывать. И воюют только потому, что, если прекратят, тогда получится, что все это было зря…

Мы снова помолчали.

Я знал, про что она думает, и сам думал про то же самое, но это была запретная тема – наши мамы.

– Пойду смоюсь, – сказала Лянка и встала. – Глаза чешутся от их мазилок.

И тут вдруг послышался звук мотора, и скрип двери, и голос Иннокентия Петровича за стеной:

– Ляяянааа! Мааарииик! Вы тут?

Мы впустили его к нам в бункер, и он выпалил:

– Леночка там не справляется с ними!.. Все мозги нам вынесли: хотим, говорят, Ляну и Марика!.. Без них пикник не пикник!.. А полная лажа!.. Лена сказала: под вашу ответственность!.. Помрет у вас Ляна – я не виновата!.. Так что идемте скорей!.. Аделаида Семенна!.. – позвал он бабушку Чухову. – Одеваемся и выходим!

– Уряяяяяа! – завизжали мы не хуже Пашки с Гелькой, и Лянка на радостях опять завалила меня в подушки.