Лянка поправлялась долго, целых полторы недели.

Все это время мы провели в семье Елены Ферапонтовны, которая называлась коротко и прикольно: Чуховы.

Семья у нее была большущая: папа Чухов, мама Чухова, то есть сама Елена Ферапонтовна, потом бабушка Чухова и целый выводок Чуховых-детей: Лера, Геля, Паша и маленький Иннокентий Чухов-младший. Младший, потому что папу Чухова тоже звали Иннокентий. Паша – это был не Павел, а девочка Паола. Все вместе они галдели, мелькали, носились, визжали (ну, это в основном про Гелю, и про Пашу тоже) и вообще создавали столько шума, что дом прыгал, как избушка на курьих ножках.

Бабушке Чуховой было лет сто, и она ничего не соображала, но зато все время читала стихи – Пушкина или Лермонтова, но в основном Некрасова.

– В детстве у меня была прекраснейшая память, – рассказывала она папе Чухову, когда тот вылетал на работу. – Я помнила наизусть стихи всех великих поэтов. Больше всего я любила Лермонтова: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Или Некрасова: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

У семейства была своя хата, построенная еще в одна тыща восемьсот девяносто седьмом году, как сказал мне в первый же день папа Чухов и потом говорил еще каждый день по нескольку раз, так что эту дату я запомнил лучше всех остальных дат. Когда-то здесь были коммуналки, но потом Чуховы стали на ноги и выкупили весь дом.

Если смотреть на него со двора – над входом торчала большая надпись «ЧЕРТЕЖНИК». Елена Ферапонтовна рассказала мне, что так назывался клуб, где дедушка Чухов, Петр Фомич, был главным активистом и заводилой. И потом, когда СССР распался, а клуб закрыли, надпись перекочевала в его родовое гнездо. Постепенно «Чертежником» стали называть сам дом, но Елена Ферапонтовна называла его по-своему – Чертюшником. Таких отпетых чертей, как здесь, говорила она, не сыщешь во всем аду.

– Отличное убежище для нас с тобой, – говорила Лянка. – Ведь мы черти лысые, помнишь?

Лера, Геля, Паша и Иннокентий-младший не отлипали от нас. Лысая безбровая Лянка в черном платье поразила их, и Геля спрашивала дрожащим голосом у Елены Ферапонтовны:

– Ма, она умирает, да?

Потом Лянка лежала в кровати, и они игрались ею, как большой куклой: нарисовали ей брови, заново накрасили ее, как клоуна, намазюкали разноцветным лаком ей ногти на руках и ногах, навешали на нее побрякушек, набрызгали ее духами так, что к ней нельзя было подойти… Мама Чухова гоняла их, но без толку, а у самой Лянки не было сил на сопротивление. И ей это, по-моему, только нравилось.

До нее самым безответным в доме был Иннокентий-младший, и они всё то же самое делали с ним. (Ну, разве только не мазюкали его, но зато переодевали в разные наряды по сто раз на дню.) А теперь уже и он отыгрывался на Лянке, будто она была в чем-то виновата, и поливал ее духами, как дихлофосом. Он был гораздо младше всей девчачьей компании: ему еще не было шести. Двойняшкам Пашке и Гельке стукнуло по восемь, а Лере – целых девять с половиной. Они были без ума от Лянкиной взрослой фигуры, от того, что ей подошли мамины лифчики, от ее бритой головы, от ее имени и от наших приключений.

Мы выложили Елене Ферапонтовне все как есть (ну, кроме побега, конечно), та пересказала девчонкам, и предание пошло гулять по Чертюшнику. Уже и папа Чухов озабоченно говорил:

– Надо бы в прокуратуру на эти «Паруса»…

А младший взвод Чертюшника обступал нас и, заглядывая в рот, требовал рассказать все сначала. И мы рассказывали, с каждым разом прибавляя все больше подробностей, причем я в этом деле не отставал от Лянки:

– А он на меня с ножом, прикиньте! Боевой нож, вооот такой!.. А у меня ни травмата, ни даже кастета нормального. Так я ногой ррраз – по яй… ну, то есть одной ногой врезал ему, потом другой… Он такой орет, а я быстренько в машину, и – ввэээээаааууу! – выл я, как Лянка когда-то.

Хоть они и не знали, что такое травмат и кастет, но эти заклинания только усиливали мой героический ореол.

Я интересовал их не меньше, чем Лянка. Меня нельзя было нарядить или накрасить, но зато можно было обступить со всех сторон, дергать за руки-ноги-нос, виснуть на мне, проверять, какой я сильный, предлагать мне попасть яблоком в кота за десять шагов и устраивать мне прочие мужские испытания. Еще со мной можно было бегать наперегонки (с визгом, от которого у меня темнело в глазах, а ноги сами мчались, как страусиные), лазить со мной на дерево и на крышу (то есть я залезал и кричал оттуда, что это не страшно), щупать мне бицепсы и сидеть у меня на коленях до полного их отпадания от туловища. Никогда не думал, что дети бывают такие тяжелые, даже если они сядут на тебя вчетвером.

Всему этому Лянка с удовольствием подвергалась бы наравне со мной, но ее заставляли лежать, и дети бдели этот приказ лучше любой полиции: стоило Лянке встать – и ее тащили обратно в постель. Она возмущалась:

– Девчонки, ну дайте же в туалет сходить, в самом деле…

Трижды в день – за завтраком, обедом и ужином – Чертюшник показывал себя в полную силу. В это время стоял такой галдеж, что зубы сами грызли тарелку вместо булки, а руки лили чай в котлеты. Девчонки визжали, смеялись, канючили, ссорились, ревели и мирились, и все это за полминуты, а Иннокентий-младший перекрывал их всех. Каждый раз, когда его кормили, он требовал зефир вместо каши, и каждый раз у него ничего не получалось, но он не терял надежды. Девчонки втихаря подкармливали его конфетами, и им все время влетало, но они тоже не теряли надежды. И Лянку они кормили, как попугая, пихая ей в рот шоколад с фрикадельками, сыром и зефиром вперемешку. Меня эта участь миновала: как видно, героев не полагалось кормить, потому что они сами накормят кого угодно.

Вначале дети Чуховы казались мне одинаковыми и я даже не мог отличить Иннокентия-младшего от Пашки или Гельки. Но за пару дней привык, потому что они хоть и шумели одинаково, но на самом деле были очень разные.

Пашка была самой визгливой из всех. Визг рвался из нее без повода и эмоций, и она все время выпускала его из себя, как пар из паровоза. Из-за нее семейство запаслось берушами, и только Гелька, Иннокентий-младший и еще Лянка могли выдержать ее невооруженным ухом.

Гелька была шкодная, как настоящий черт. Наверно, она и стала такой назло своему имени – Ангелина. Она дергала за волосы Пашку, Леру и Иннокентия-младшего и была очень расстроена тем, что нас с Лянкой не за что дергать. Впрочем, Лянке она не делала никаких шкод, а наоборот, готова была облизывать ее, как любимую богиню. Она до ночи сидела у Лянкиного изголовья и шептала что-то свое, и ее загоняли спать всем Чертюшником – по двадцать раз.

Лера была необычной девочкой. Во-первых, она была сказочно красивой, и во мне все время что-то дрожало, когда она сидела у меня на коленях, прикасалась ко мне или просто смотрела на меня. Ее глаза были похожи на многоцветные живые драгоценности, которые все время светились разным светом, то спокойным, то тревожным, а пушистые волосы окутывали ее до колен, и я игрался с ними, заплетая ей косички, и даже научился делать ей несложные прически. Она больше всех липла ко мне, и я чувствовал, что с ней надо вести себя как-то очень осторожно – так, как я не умею. Я хотел поговорить об этом с Еленой Ферапонтовной или с Иннокентием Петровичем, но все время забывал.

Во-вторых, у нее было необычное для девочки увлечение: она мастерила модели автомобилей, почти как настоящие, не хуже магазинных игрушек. Она строила их из покупных конструкторов, а также из чего попало – из металла, из пластмассы, из дерева и картона, – и сама паяла детали, красила, шлифовала – короче, делала всю мальчишескую работу. У нее скопился уже целый автопарк – от первых неуклюжих развалюх до роскошных кабриолетов, на которые было сладко и волнительно смотреть, хоть я уже не играл с машинками хренадцать лет с хвостиком.

Ее модели охранялись семейным табу – их разрешалось трогать только родителям и нам с Лянкой. На них постоянно покушался Иннокентий-младший, самый вредный и невыносимый субъект Чертюшника. Полка с Лериным автопарком висела высоко – так, что сама Лера приставляла табурет, чтобы добраться до нее, а мне приходилось вытягиваться, как коту, который ворует рыбу со стола.

Кот, кстати, у них тоже был, и его звали Агафон. Была и собака, которую звали банально – Рекс – и с которой мы так и не наладили отношений. Рекс сидел в конуре и исправно тявкал на нас с Лянкой, а весь Чертюшник хором орал ему: «Фууу!..»

На другой священной полке жили Лерины стройматериалы: кусочки металла, пластмассы, дерева и специальные краски, которые папа покупал ей в интернете за дикие бабки. Эта полка расположилась не так высоко, но Иннокентия-младшего она, слава Богу, интересовала гораздо меньше, чем готовый автопарк. Он постоянно устраивал под ним диверсии, громоздя табурет на табурет, и не раз пикировал оттуда носом в пол, отчего был весь в вавках. Лера сделала специально для него несколько простеньких машинок, но он не игрался ими: запретный плод был слаще.