1

От Памирского плато, называемого «Крышей Мира», в разные стороны расходятся величественные горные хребты, образуя естественные барьеры, отделявшие, а затем удерживавшие вместе народы мира в их древних миграциях. Один из этих хребтов называется Тянь-Шань, что в переводе с китайского значит «Небесные горы». Он тянется на несколько тысяч верст на северо-восток, плавно переходя в Алтай или Цзинь-Шань, «Золотые горы». Это самая красивая горная страна в мире. Ее населяют дикие племена калмыков, телеутов и кумандинцев. Значительно менее миролюбивые, чем монголы, они выступили против вмешательства в свои дела самозваных спасителей, белых генералов.

От озера Зайсан Алтай тянется на юго-восток, и здесь его долины с древнейших времен служили путями сообщения с монголами. Как следствие, их обитатели были хорошо осведомлены о том, чего стоит власть барона и его людей. И сейчас, придя в эту местность, нам стоило большого труда объяснить диким кочевникам, что мы те несчастные, кто до последнего сохранил верность своему Белому Хану. Они звали нас бандитами. Действительно, дикари и дети имеют свою логику, бесстрашную манеру называть вещи своими именами.

Неделю мы двигались на юг через горные перевалы Танну-Ола и наконец спустились в долины, ведущие на Алтай. Еще через десять дней мы достигли вершин Золотых Гор. За этими величественными хребтами высотой более четырех тысяч метров лежат два важных населенных пункта, Кобдо и Улясутай. Сейчас один находился под контролем полковника Кайгородова, второй – полковника Казанцева. Первый был благородным человеком, второй – бандитом.

После разгрома барона Казанцев попытался бежать в Маньчжурию, но столкнулся с красными в Хатхыле и был вынужден вернуться назад в Улясутай. Там он обнаружил, что его столица занята монголами, которые вырезали всех русских, взяв женщин в заложники. Гарнизон, оставленный в городе, бежал, спасая свою жизнь. Комендант полковник Ванданов[129] переоделся монголом и отправился на восток в Ургу, куда и прибыл в конце концов, но уже в качестве пленника монголов, передавших его большевикам. Там его и казнили.

Казанцев взял Улясутай штурмом и повесил всех предводителей монголов, включая самых почитаемых лам[130].

Однако в своей столице он не остался, опасаясь последствий. Восток был закрыт, и ему пришлось отступать на запад в Кобдо. По пути он грабил и убивал кочевников направо и налево, пока наконец не прибыл к Кайгородову. Там он был немедленно отстранен от командования и отправлен рядовым в одну из своих сотен. Кайгородов вскоре покинул Монголию и какое-то время успешно воевал с известным красным партизаном Байкаловым. Но однажды ночью его отряд окружили, и он погиб в бою. Казанцева взяли в плен, судили в Иркутске и расстреляли[131].

Узнав, как обстоят дела в Кобдо и Улясутае, мы решили пройти между этих двух городов, пересечь Джунгарию и выйти к Урумчи на Тянь-Шане.

Однажды в наш лагерь на маленькой горной речушке приехали два пьяных монгола. Один был местным нойоном, а второй его личным советником. Они решили по-хорошему убедить нас покинуть их владения и для храбрости напились перед ответственной дипломатической миссией. Они заявили нам, что за ними стоят могущественные силы, призванные через мистические обряды ламами их монастыря, которые обрушатся на нас всею своей смертельной мощью, если мы откажемся подчиниться и останемся здесь.

В ответ мы от души рассмеялись, налили им еще выпить и отправили восвояси, велев передавать привет ламам.

Всю следующую ночь шел дождь. Все тридцать пять человек набились в одну палатку и к утру, наверное, задохнулись бы там, не подними часовые тревогу. Огромная масса воды неслась вниз по долине, превратив речушку, на которой мы стояли, в бурлящий поток. Мы схватили оружие и поплыли на лошадях через вспенившееся течение. Добравшись до возвышенности и оглянувшись назад, мы увидели, что лагерь наш уже под водой. Мы потеряли все припасы и теплую одежду.

Когда мы достигли хребта и стали спускаться в широкую долину на той стороне, дождь внезапно кончился. Налево от нас виднелась одинокая скала, торчащая посреди равнины. До нее было около десяти верст. Там мы решили отдохнуть после бессонной ночи. Спустившись к подножию, мы услышали одинокий выстрел в отдалении. Осмотрев в бинокли окрестности, мы обнаружили, что нас окружают ламы, быстро спускающиеся с гор на свежих лошадях. Время от времени они стреляли в нас, но расстояние было слишком велико, и пули не долетали.

Путь в горы был отрезан, и мы бросились к одинокой скале слева. Началась гонка: монголы попытались отсечь нас от этого единственного убежища. Тогда Михаил приказал нескольким людям, имевшим лучших коней, остаться с ним прикрывать отход основной группы. Своими новейшими дальнобойными винтовками они могли удерживать лам на почтительном расстоянии.

Остальные же бросились вперед, но большей частью пешком, так как лошади были уже загнаны. Добравшись до спасительной скалы, мы забрались наверх, на господствующие позиции, и стали ждать приближения врага. В тот момент мы вспомнили жуткую гибель лучшей офицерской сотни барона, пытавшейся дезертировать из белых войск. Они умерли с голода в осаде, а с теми, кто выжил, зверски расправились чахары.

И все спрашивали себя: «Неужели с нами будет то же самое?» Михаил приказал каждому оставить один патрон «для собственного употребления», как он выразился в своей циничной манере.

Монголы подошли к скале и стали медленно карабкаться вверх. Наш снайпер вскоре подстрелил одного из монахов, который зарычал от боли, как раненый вепрь. Двое казаков воспользовались замешательством среди врагов, спустились вниз и захватили его в плен. Они подняли ламу на наши позиции и пригрозили перерезать ему горло в случае малейшей провокации. Он был одет в дорогой халат и вооружен прекрасным, отделанным серебром ружьем. Не обращая внимания на протесты, мы жестоко избили его, и он признался, что был у противника главным. Мы подняли его на самый верх, занесли над головой шашку и приказали отозвать своих людей или… Он всё понял. Огонь сразу же прекратился, как только монголы увидели своего вождя в таком опасном положении, и было запрошено перемирие. Они торжественно поклялись, что не будут препятствовать нам пройти через их территорию. В знак клятвы командиры, наш и монголов, поцеловали ножи друг друга, и мы покинули поле боя в противоположных направлениях.

Через несколько дней мы вышли за пределы этой враждебной области и вошли в другую. Однажды, решив дать отдых лошадям, отряд остановился возле небольшого ручья. Двое казаков пошли за водой. Их долго не было, и Михаил отправил нас на поиски. Мы нашли одного из них в кустах неподалеку. Он медленно полз на локтях в нашу сторону. Рот его был открыт, а лоб покрылся крупными каплями пота. На губах застыла синеватая пена. При виде нас в его потухших глазах засветилась радость, и, собрав последние силы, он хриплым неестественным голосом крикнул:

– Яд!

Затем уронил голову и умер, счастливый, что смог выполнить своё последнее важное дело. Второго мы нашли мертвым на берегу.

Мы снова оседлали лошадей и стали подниматься в горы, пока, после целого дня пути, не оказались в месте, населенном лишь горными козлами. Вокруг лежала каменистая пустыня. Растительности было мало, и мы разбрелись кругом, пытаясь собрать хоть немного корма для наших истощенных животных. К счастью, неподалеку оказался источник. Мы осторожно попробовали воду, она была чистой. Отряд простоял тут лагерем ночь и весь следующий день, добыв себе вдоволь еды охотой.

Через день мы двинулись на юг, сильно страдая от холода и особенно жажды, так как других источников воды найти не могли. На четвертый день мы забили лошадь и пили ее кровь. Затем поужинали кониной и, накрывшись попонами, завалились спать огромной человеческой кучей. Положение становилось всё более отчаянным, и Михаил решил попытаться под покровом темноты спуститься вниз в долину.

Внизу было значительно теплее, и мы быстро нашли воду. Вдоволь напившись, отряд вернулся в лагерь на вершине. Следующим утром мы проснулись от звуков выстрелов. Монголы окружали нас и уже успели убить пятерых. В гневе Михаил застрелил часового, заснувшего на посту, остальные же открыли огонь по нападавшим. Монголы спрятались за камнями, и наступила мертвая тишина. Но за каждой скалой вокруг чувствовалось присутствие врага. Они отрезали нас от воды и три дня держали в окружении. Нам пришлось есть лошадей и пить кровь из свежего мяса. На третью ночь Михаил с двумя казаками покинул лагерь.

– Надо попытаться взять одного из этих чертей, – сказал он перед тем, как скрыться в темноте.

И действительно, через несколько часов тревожного ожидания они притащили с собой перепуганного ламу. Тот был очень толст и держался с достоинством. Его желтый халат указывал на принадлежность к одной из высших тибетских каст. Под одеждой у него в нескольких местах кровоточили раны от ножей казаков, убеждавших его в серьезности своих намерений. Но это было ничто в сравнении с теми пытками, что он перенес потом, прежде чем согласился вывести нас из смертельного окружения той ночью. Обмотав копыта лошадей тряпками и взяв их под уздцы, мы по одному двигались в темноте за ламой. Видимо, Михаил обращался с ним правильно: всю дорогу лама не проронил ни звука, и примерно через час сказал нам, что теперь можно ехать верхом.

Всю ночь мы спускались с гор и наконец вышли на ровное плато, пройдя которое, снова оказались на голых камнях. Мокрые и скользкие от утренней росы, они были похожи на надгробия старого, заброшенного кладбища. В породе, очевидно, содержалось большое количество железной руды, ибо с рассветом валуны приобрели темно-красный оттенок, будто прошлой ночью кто-то полил их кровью. Это мрачное ощущение сильно давило на нас после того кошмара, через который нам пришлось пройти. Когда взошло солнце, мы прошли мимо глубокого колодца и внезапно очутились перед бескрайним морем песка. Это была знаменитая пустыня Гоби или Шамо, простирающаяся на тысячу восемьсот верст через холмы Центральной Азии от русского Туркестана до Китая.

Пораженные, мы остановились и молча смотрели на белоснежные дюны, катившиеся волнами за горизонт.

«Вот она, наша могила, – подумалось каждому из нас. – Стоило ли бороться и терпеть столько лишений, чтобы в награду за стойкость, мужество и преданность получить лишь смерть в пустыне?»

Резкий звук выстрела вывел нас из оцепенения. Один из часовых всадил пулю в пытавшегося бежать ламу. Выстрел был точным и оставил отряд без проводника. Теперь нам придется искать дорогу в пустыне самим. Михаил чуть не прибил часового, но сделанного не воротишь. Мы вернулись к колодцу и расположились на отдых.

Пока одни развьючивали лошадей, другие разошлись по сторонам, собирая всю скудную растительность, которую можно было жечь. С колодцем пришлось повозиться. Он был не больше полуметра в диаметре, и около четырех метров глубиной. На дне лежали мертвые животные, и вода была грязной и вонючей. Первое поднятое ведро имело цвет крепкого кофе. Потребовалось немало времени, чтобы выкачать колодец и достать, наконец, воду, пригодную для питья. За завтраком мы обсудили сложившуюся ситуацию и решили оставить планы достичь Индии; вместо этого мы будем двигаться в восточном направлении, пока не выйдем на караванную дорогу из Улясутая в Калган. И если обстоятельства позволят, продолжим путь по этому «шоссе» в Китай.

Закончив с обедом, отряд сел на коней и двинулся вниз по крутому склону к пустыне. Спустившись в долину, мы оказались среди высоких песчаных холмов. Песок был мягким, и нам не хватало ставшего уже привычным цоканья лошадиных копыт по камням. Зигзаги узких проходов между дюн не позволяли держать направление строго на восток.

Внезапно мы услышали радостные крики и увидели, что те, кто ехал впереди, спешились и побежали к низкому кустарнику, торчавшему повсюду из твердой песчаной почвы. Оказалось, что эти кусты усыпаны сладкими и сочными ягодами. Это был первый сюрприз, преподнесенный нам пустыней Гоби. Ведь уже полтора года никто из нас не видел ни одного фрукта, овоща или ягоды. И вскоре все мы уже лежали вокруг кустов, напоминавших плакучие ивы, и жадно глотали крупные, красные, аппетитные ягоды, а затем уснули на мягких и теплых песчаных постелях. После бессонной ночи нам было позволено отдохнуть до вечера.

Мы проехали около десяти верст и вступили на твердое плато, которое плавно спускалось вниз еще столько же, пока наконец не превратилось в бескрайнюю плоскую равнину. Белые движущиеся дюны исчезли, и пустыня, как таковая, кончилась. Здесь Гоби представляла собой твердую каменистую поверхность с торчащими тут и там пучками дикого лука, чахлыми кустами караганы[132], голубоватыми холмами на горизонте и большими оазисами в двух-трех днях пути друг от друга. Самые крупные из них населяли монголы, которые то и дело попадались нам на пути. Лишь несколько видов газелей, волки да дикие ослы веками спокойно обитали на этой равнине, и наше путешествие было относительно легким и приятным.

Пустыня – это поэма, красоту которой невозможно описать, и любой, кто прикоснется к ней, останется ей верен до конца своих дней. Жизнь здесь течет вне времени; это жизнь в небытии или истинной Нирване. Долгих девяносто восемь дней она держала нас в своих объятиях, и лишь тринадцать человек смогли выйти из нее живыми. Остальные остались в пустыне навсегда.

2

На закате мы подошли к небольшому холму, где было удобно разбить лагерь, чтобы провести нашу первую ночь в Гоби, и тут же столкнулись с проблемой отсутствия дров. Мы тщетно рыскали вокруг в поисках чего-нибудь, что могло гореть, как вдруг наткнулись на маленькую скрытую ложбину, где лежали кучи свежей шерсти и деревянные инструменты. Похоже, монголы совсем недавно здесь делали войлок.

Наши казаки собрали несколько шестов и деревянных обломков, не нужных для производства, и уже собирались уйти оттуда, как вдруг на гребне холма появился всадник. Несколько минут он стоял неподвижно, но затем любопытство пересилило страх, и всадник стал медленно спускаться, чтобы посмотреть на русских. Это был старик, одетый в длинный синий халат. Его послушный бурый пони осторожно нес его на своей широкой спине и, вместе они являли собой картину абсолютной уверенности и самодостаточности.

Казаки настолько не ожидали увидеть человека на этом «кладбище», как они называли Гоби, что впали в ступор, пока монгол не подъехал и не сказал своё «сайн байна, орос». Не торопясь, он подошел к нашим лошадям, отвязал свои деревяшки и медленно отнес их на прежнее место.

– Они вам не понадобятся, – сказал он надтреснутым старческим голосом.

Наши ребята по-прежнему стояли неподвижно и с любопытством, граничившим с суеверным страхом, смотрели, как старик идет обратно. Он сел на землю возле небольшого колючего кустика высотой сантиметров тридцать, и, чиркнув несколько раз огнивом, поджег сухой мох в руке. Затем сунул тлеющий пучок в куст караганы и изо всех сил подул на него. Куст почти мгновенно вспыхнул.

– Вот видите, в Гоби полно топлива, – гордо сказал он, глядя на нас.

Мы отсыпали старику табака и пригласили разделить с нами ужин. Все с восхищением смотрели на него, и особенно Михаил. Наш атаман чинно обменялся с монголом трубками. После обычного вежливого и ничего не значащего разговора старик поведал, что он дважды в своей жизни был в Улясутае, и, кроме того, периодически встречал проходившие тут караваны.

– О, да, я всё знаю о белых людях, – значительно произнес он и посмотрел прямо в лицо Михаилу, как будто не был уверен, стоит ли продолжать свою мысль.

– Продолжай, – сказал Михаил с любопытством.

– Пять долгих лет вы убивали друг друга. Вы разрушили свои города, истощили запасы еды и теперь бродите оборванные и голодные, как дикие звери. Злой дух обуял белую расу. Убив своего правителя, вы, как овцы без пастуха, потерялись в этом мире. Вы отказались от Бога, и Бог покинул вас. Опомнитесь, пока еще не поздно, и Священный Яма[133] не призвал вас к себе.

Старик резко прервался и низко наклонился к огню, как будто ожидая удара от Михаила. Он был беззащитен, как дитя, но мы с уважением отнеслись к его смелости. Наш командир с улыбкой посмотрел на него и хлопнул по плечу, сказав:

– Ты заслужил свой ужин, старик. Но посмотри на небо. Эй, казаки, привязывай лошадей и прячь сумки. Живо!

Темные грозовые облака ползли в нашу сторону, и мы заметались по лагерю, пытаясь спасти свои пожитки от надвигавшегося дождя.

– Чего вы испугались? – закричал монгол. – Разве вы не верите в своих богов?

– При чем тут боги? – нетерпеливо бросил Михаил.

– Смотри, как мои боги помогут мне, – гордо сказал старик. Он забрался на вершину холма, снял свой широкий халат и стал махать им во все стороны, громко выкрикивая в небо заклинания. Сверкнула молния, затем прогремел гром такой силы, что, казалось, разверзнется земля. Тут же с другой стороны холма стеной хлынул дождь, но на нас не упало ни капли. Мы были поражены таким совпадением, а монгол с трудом скрывал переполнявшую его радость победы. «Теперь эти белые черти будут знать, с кем имеют дело», – говорил он всем своим видом и сделался любезным и разговорчивым, как будто жалея нас.

После ужина мы собрались вокруг костра и закурили наши длинные восточные трубки. Монгол достал четки, тихим шепотом сто восемь раз прочитал знаменитую мантру «Ом маани бадмээ хум» и затем медленно произнес:

– Я мог бы рассказать вам одну легенду, важную и поучительную сагу. Если вы послушаете внимательно и примете то, что в ней говорится, это изменит вашу судьбу.

Помолчав немного, он начал рассказывать нараспев, в манере, которой кочевники обычно читают отрывки из своих скрижалей:

– Ом маани бадмээ хум. О Жемчужина в Цветке Лотоса! О милосердный Будда, помоги мне открыть истину этим людям, блуждающим во мраке невежества и греха.

Далеко на юге в Джамбудвипе[134] находится потайное ущелье, ведущее в подземный мир. Там правит Великий и Мудрейший Яма, Верховный Судья.

Его дворец построен из драгоценных камней, платины и золота. Потолок украшает изысканная мозаика из желтых, розовых, зеленых и голубых, оранжевых и бурых, белых и черных бриллиантов, плавно переходящих в александриты, звездчатые сапфиры и лунный камень на стенах. Гранат, камень постоянства; аметист, камень искренности; изумруд – честности; аквамарин – храбрости; опал – надежды; сардоникс – счастья; бирюза – богатства; сапфир – мудрости; и множество других камней, как звезды на небе, украшают высокие стены. Пол же дворца вымощен затейливым узором из золотых слитков.

Но ничто не может сравниться по красоте со справедливостью Великого Ямы. Ом маани бадмээ хум…

Сюда души умерших являются на свой последний суд, и могущественный Бог спрашивает их, видели ли они Старость, слышали ли его предупреждения и следовали ли его наставлениям.

– Нет, – отвечает большинство из них.

– Не хотите ли вы сказать, что никогда не видели, как стареет человек, как выпадают его зубы, седеют волосы, темнеет и сморщивается кожа, сгибается спина и дряхлеют ноги, как трясется на тонкой шее его голова, сохнут губы, горло и язык, и мучительная одышка приходит на смену здоровому дыханию? Не хотите ли вы сказать, что не видели всего этого?

– Да, мы видели Старость, но не придавали этому значения, – отвечают в смущении грешники.

– Видели ли вы Болезнь? – снова спрашивает Яма. – Видели ли вы человека, в котором нарушилась гармония всех составляющих его тело элементов, и который, страдая, проводит дни и ночи в постели?

– Да, мы видели Болезнь, но не придавали этому значения.

– Тогда видели ли вы Смерть? – в гневе вопрошает Яма. – Видели ли вы, как Священный Дух покидает тело, а друзья и родственники обряжают умершего в его лучшее платье, кладут в гроб и несут процессией на кладбище? Как они снимают свои украшения, распускают волосы и посыпают голову пеплом, когда с плачем и стонами идут за усопшим?

– Да, мы видели Смерть, но не придавали этому значения, – все так же отвечают грешники.

Тогда Яма поднимается и говорит:

– Вы вели себя неправильно и беспечно, презрев все мои предупреждения, и сейчас получите то, что заслужили!

И делает знак своим стражникам бросить грешников в огненное жерло вулкана. Но прежде, чем они упадут в кипящую лаву, их сердца перестанут биться от ужаса. Ом маани бадмээ хум еще тысячу и один раз.

Старик окончил свой рассказ и в сильном возбуждении стал перебирать четки. Притча сильно потрясла нас, и мы продолжали сидеть неподвижно после того, как он умолк. Кто-то из казаков перекрестился по-русски и прошептал:

– Господи Иисусе, прости нас.

Ночь была тихой. Легкий бриз приносил таинственный аромат спящей пустыни. Мы лежали кругом, глядя на горящие в черном небе звезды. В абсолютной тишине слышалось мерное дыхание лошадей. Внезапно Михаил резко вывел нас из задумчивости. Он хлопнул старика по плечу и сказал:

– Ну, теперь, когда ты позаботился о наших душах, может спасешь и наши тела?

Монгол повернул к нему старческое, морщинистое лицо, пошевелил сухими губами и беззубым ртом произнес:

– Я могу завтра отвести вас в ближайший оазис к своему внуку. Он проводит вас дальше к мудрецу по имени Гончик. Слушайтесь его, ибо он единственный, кто может вас спасти, если захочет. А сейчас я устал и хочу спать. Спокойной ночи.

Три дня мы ехали на юг по пустыне, тревожно глядя на копыта лошадей. Они все больше кровоточили от острых камней, и нам пришлось обмотать их тряпками. Не было сомнений, что животные так долго не протянут, и их надо как можно скорее обменять на верблюдов. Проблема была лишь в том, где и как взять этих верблюдов.

К полудню третьего дня мы заметили табун диких лошадей. Бесшумно, как золотая вуаль, они исчезли из виду, и только вожак остался наблюдать за нами. Один из наших казаков выстрелил и попал в него. Размером он был с обычного пони, чистой золотой масти с черной гривой и хвостом и узкой черной полосой вдоль всей спины. Его уши были немного длиннее, чем у наших коней, а хвостом он напоминал мула. Монголы зовут их чигетай. Из его шкуры мы сделали кожаные онучи для наших лошадей и несколько дней ели мясо, оказавшееся очень вкусным.

Колумб, вероятно, был не так счастлив, увидев землю, как мы при виде оазиса в тот вечер. Невозможно описать восторг, в который нас привела зеленая точка на горизонте. Мы боялись верить своим глазам, думая, что зеленый остров – это мираж. Однако постепенно он становился все больше и больше, и вскоре уже можно было различить кусты и изумрудно-зеленые луга между ними. Лошади ускорили шаг, и скоро мы достигли оазиса.

В центре его находился колодец, а сам он занимал не больше версты по площади. На три метра вокруг колодца земля была покрыта соляным осадком. Остальная же территория поросла высокой травой и двухметровыми кустами ивняка. Мы уже встречали эти кусты раньше, их снова усеивали сладкие ягоды. Но особенно приятной для глаз выглядела юрта. Внук нашего старика жил здесь со своей небольшой семьей. Он был рад увидеть деда и обещал обменять нам лошадей на верблюдов. Однако сейчас он мог дать только пять штук. Узнав, что мы готовы заплатить обычную цену, он обещал съездить к своим друзьям на холмах, которые, возможно, смогут дать еще двух или трех. Он собирался отправиться туда завтра, а пока предложил накормить и напоить животных, а также поесть и отдохнуть самим. В тот вечер мы попробовали мясо верблюжонка, считающееся у монголов деликатесом. Оно оказалось съедобным, но гораздо большее удовольствие нам доставил сон в душистой траве. Я обратил внимание, что в чистом сухом воздухе пустыни звезды казались ярче, чем в лесистой Внешней Монголии и Сибири.

Весь следующий день мы были заняты бесконечным торгом и к вечеру стали наконец обладателями пятнадцати верблюдов. Взамен мы отдали самых усталых из своих лошадей, несколько ружей и немного серебра. В обмен на свой бинокль я получил огромного зверя с диким нравом. Белый цвет верблюда был признаком хорошей породы, быстроходных качеств и выносливости. Его хозяин поначалу отказывался даже обсуждать сделку, но когда увидел в бинокль свою юрту, находившуюся в десяти верстах от того места, то был так впечатлен, что, не колеблясь, отдал мне животное. Он спрятал бинокль за пазуху и прижимал руки к груди все время, пока не ушел из лагеря.

У верблюдов плохой характер, но мой оказался послушным и забавным. Он обладал одним замечательным качеством, которое не встречается больше ни у одного другого животного – полным философским безразличием. Он не заботился о еде, воде, тяготах пути или времени суток. Казалось, чем хуже обращение, тем больше оно ему нравится. И от слишком мягких условий он впадал в тоску. Верблюд идеально приспособлен для верховой езды и при этом является выносливым вьючным животным, что само по себе уже редкое сочетание. Он предпочитает горячие, сухие и безжизненные плато на высоте свыше тысячи метров над уровнем моря. Ему не нравится сочная трава, есть он любит только дикий лук, полынь, сухую листву, чертополох и колючие кусты караганы, которые мы прозвали колючей проволокой. Но больше всего моему верблюду полюбилась старая соломенная корзина.

Утром верблюд обычно сварлив и раздражителен, как офисный клерк по понедельникам. Он шумно протестует против навьючивания, и его голос представляет собой забавное сочетание рева, стона, рыка, брюзжания, клекота и крика. Оседланный и нагруженный, он, однако, беспрекословно отправляется в путь и идет без остановки двенадцать часов и более. При ходьбе он вырабатывает такой ритм, что всадник может безопасно спать всё это время. Путешествуя от одного оазиса к другому, он до четырех дней может не беспокоить своего ездока просьбами о воде, и при необходимости способен идти без единой капли целую неделю. Верблюд делает пятьдесят верст в день с грузом или сто пятьдесят с одним седоком. Это почти в три раза больше, чем лошадь.

Верблюды – добрые животные. Холодными ночами мы укладывали их в ряд и ложились спать между ними. В течение всей ночи они никогда не сделают движения, которое может повредить человеку. Таким же образом они укрывали нас во время песчаных бурь. Ночью один из верблюдов всегда не спит, охраняя остальных. Он медленно крутит головой, осматривая окрестности, но как только увидит, что кто-то другой проснулся и поднял голову, тут же кладет свою на землю и засыпает, передавая пост товарищу. Так они меняются до самого утра.

Мы находились в двухстах пятидесяти верстах от владений Дзасакту-хана, чьи люди почти уничтожили нас. Пройдя в семидесяти пяти верстах к югу от знаменитого Шара-нора, мы вышли на широкую открытую равнину, имея по левую руку голубые силуэты священных гор Арца-Богдо. Следующие четыре дня мы не знали отдыха, забираясь все дальше и дальше в пустыню. Днем стояла невыносимая жара, ночью – невыносимый холод. Заканчивалась еда, а с водой дела обстояли совсем плохо. Кроме того, не имея привычки к передвижению на верблюдах, мы страдали чем-то вроде морской болезни. При каждом шаге животные раскачивались из стороны в сторону, взад и вперед, вверх и вниз. И лишь значительно позднее мы смогли овладеть этим искусством и даже полюбить его. Но в тот момент мы были полностью истощены – и почувствовали огромное облегчение, когда на четвертый день увидели наконец оазис, где жил Мудрец.

Оазис оказался большой зеленой долиной, скрытой между высоких песчаных дюн. Около сотни овец паслось на одном из ее склонов, а в кустах виднелось несколько верблюдов. Посередине стояли три юрты, из которых столбом поднимался прозрачный дым в неподвижный вечерний воздух. Картина была настолько прекрасной, что мы, зачарованные, на какое-то время застыли у края оазиса. Наконец из одной юрты выбежал старик, вскочил на лошадь и поскакал к нам. «Сейчас начнутся проблемы», – подумали мы.

– Орос, орос! – кричал монгол, – Орос, сайн байна!

Он был настолько рад, что мы не верили своим ушам. Подскочив к нам, он спрыгнул с коня, второпях набил трубку и подал ее одному из казаков. Затем он ходил между нами, хлопая всех по плечам и восторженно что-то крича. Он настаивал, чтобы мы немедленно прошли в его юрты, выпили архи и отведали угощений. Нам ничего не оставалось, как последовать за этим сумасшедшим.

Он рассказал, что раньше занимался торговлей в Урге, часто бывал в Китае и несколько раз в Сибири, а однажды добрался до самой Москвы. Затем ушел в Гоби, чтобы дожить свои последние годы в медитации и покое. Звали его Гончик, но для жителей пустыни он был Мудрец.

Вся семья старика вышла встречать нас. Гончик что-то прокричал им, и они тут же засуетились как пчелы, готовя угощение. Мы съели двух жирных овец, выпили три ведра архи и закончили великолепным чаем, «который полезен для глаз, ушей, носа и языка, для тела и разговора, и вообще для всего», как описал его Гончик. Затем набили трубки свежим табаком и слушали, как дочь старика играет на двухструнном подобии скрипки и поет красивейшую песню пустыни.

Фиолетово-черная теплая ночь погрузила нас в безмятежный сон, и нам приснилась счастливая мирная жизнь в довоенной России, видение, которому уже никогда не суждено было сбыться.

3

Несмотря на безумную радость, проявленную при нашем появлении, Гончик оказался человеком спокойным и замкнутым. Он любил оставаться один и часами сидел на гребне холма, погрузившись в медитацию. Особенно ему нравилось время рассвета и заката, когда он был свободен от дневной рутины. Однажды он сказал мне:

– Как спокойная река оставляет на дне свой осадок и несет вперед только чистые воды, так и человек может, находясь в покое, отбросить все свои суетные земные мысли и узреть истину.

– А что есть истина? – спросил я.

– Их много, но самых важных две: земля является частью вселенной, и всё, что есть на земле – тоже часть вселенной, и потому смерти нет. Вторая истина гласит, что человек – это не тело с душой, а душа с телом. Душа свободна, и человек свободен тоже, поэтому печаль есть невежество.

Меня всегда удивляло противоречие между глубиной восточной философии и невежеством народных масс, и я спросил Гончика, почему так происходит. Тот ответил по-восточному:

– Открывать истину невежественным бесполезно и опасно, люди должны сами найти свой путь спасения через персонифицированных богов, как это делаете вы, белые люди.

В связи с этим мне вспомнилась хитрость индийских брахманов, провозгласивших философа Будду реинкарнацией бога Вишну, после чего глубокое философское учение было легко подменено шумными ритуалами. Брахманы заменили Будду Священной Троицей: Брахма, Создатель; Вишну, Хранитель; и Шива, Разрушитель. Отсюда произошли десять заповедей и огромные материальные дивиденды от неграмотных масс.

Гончик достал нам еще двадцать верблюдов, и теперь наш караван состоял из тридцати пяти «кораблей пустыни». Взамен мы отдали оставшихся лошадей и все, какие были, ненужные предметы, которые так нравились никогда не видевшим их кочевникам. Кроме того, пришлось расстаться с частью имевшегося у нас серебра.

Старик посоветовал путешествовать ночью, а не днем. Под солнцем верблюды едва могли делать четыре версты в час, тогда как холодной ночью легко проходили семь. Также он подсказал нам другой маршрут, где было больше корма, вода встречалась чаще, а камни не такие острые. Говоря вкратце, нам следовало пройти по широкой «долине» между хребтами Гурбан и Арца-Богдо, протянувшейся на восемьсот верст до реки Хуанхэ. Гончик вызвался проводить нас до китайского города Аче на этой стороне реки; дальше нам предстояло пройти еще две сотни верст через пустыню Ордос до Великой Китайской Стены. Пропустить ее было невозможно, так как она тянется вдоль всей северной границы Китая от Тибета на западе до Тихого океана на востоке. Далее следовало добраться до крупного города Юй Линь, оттуда резко повернуть на восток и двигаться вдоль стены около шестисот верст до железнодорожной станции Калган.

В оазисе Гончика мы отдыхали три дня. Наконец всё было готово к дальнейшему путешествию. Под руководством нашего нового друга мы оседлали и навьючили верблюдов, выстроили их в линию и по его команде покинули на закате это гостеприимное место. Много слез было пролито нам вслед темноглазыми женщинами, успевшими за эти дни завести романы с некоторыми из наших парней.

На закате пустыня представляла необычайно красивое зрелище. Жара отступила, но было еще тепло. Воздух стал свежим и бодрящим. В сумерках пески не выглядели такими голыми и холмы в отдалении казались наполненными жизнью. Садившееся солнце окрасило их в черный, багряный и золотой и мягким розовым светом покрыло бескрайнюю равнину вокруг. Мы двигались прочь от этой феерии в темноту, черневшую на востоке. Когда опустилась ночь, Гончик затянул одну из своих монотонных, но красивых песен, и верблюды двигались в темноте на ее звук. Между их горбами было очень удобно, тепло и уютно. Когда меня стало клонить в сон, я обнял горб впереди себя, положил голову на его широкую, покрытую шерстью поверхность и крепко заснул.

Утром взошедшее солнце разбудило меня. В полной тишине раздавался один-единственный звук: медленный размеренный шаг огромных животных. Их большие, широкие ступни издавали мягкое шуршание, как будто были одеты в галоши. Они гордо несли свои головы, безразличные ко всему, что происходит вокруг, и жевали съеденную еще вчера траву. Их безграничная уверенность в собственных силах сильно впечатлила меня. Казалось, они могут идти так вечно. Я протянул руку и похлопал своего верблюда.

– Всё в порядке, старина?

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его больших, с длинными ресницами глазах читался ответ: «Не волнуйся, брат. Разве может быть иначе?»

Вскоре Гончик резко повернул караван к холмам. Через час мы остановились в закрытой от ветра долине, где имелась растительность и множество кустов караганы.

– Цок, цок, цок, – прокричал Гончик, и его верблюд опустился на колени. Остальные тут же последовали за вожаком.

– Здесь есть колодец, – сказал старик, – останемся тут до вечера.

Все мы хорошо выспались прошлой ночью, и такой способ путешествия пришелся нам по душе, ибо теперь мы имели целый день блаженного безделья. Мы снова веселились как дети, позабыв обо всем, кроме жажды новых приключений. Солнце было уже высоко, и, пока повар готовил завтрак, мы решили принять душ, доставая ведром воду и поливая друг на друга. Вода была ледяной, мы кричали и смеялись, а затем голые начали боксировать и бороться, пока солнце полностью не обсушило тела. Мы так шумели, что даже Гончик не удержался и принял участие в общем веселье. Затем все утомились и легли спать. В полдень снова был душ, затем небольшой послеобеденный сон и игра в мяч. Потом мы поужинали, и поскольку не имели посуды, то и мыть нам ее не пришлось. Вместо этого мы оседлали верблюдов, пожелали друг другу спокойной ночи и тронулись в путь. Такой образ жизни очень понравился нам, и вскоре мы стали также уверены в будущем, как наши верблюды.

Мы двигались по огромной равнине между двух горных хребтов, едва видимых на горизонте. Каждое утро Гончик приводил караван к новому колодцу, где было полно корма для верблюдов. Мы также имели возможность пополнить наши запасы у часто подъезжавших к нам монголов с окрестных холмов. Дни шли один за другим, и мы потеряли счет времени, двигаясь всё дальше и дальше на юго-восток.

Однажды к нам приехали два богато одетых монгола из Улан-нора и предложили продать кое-какие припасы. Они сразу показались нам подозрительными. Во-первых, они были на лошадях, и, следовательно, не принадлежали к жителям пустыни; во-вторых, носили богатые шелковые халаты, которые не могут себе позволить простые кочевники. Несмотря на это, мы все же решили поехать с ними, так как очень нуждались в том, что они предложили. Озеро Улан-нор находилось по ту сторону хребта Арца-Богдо, и путь туда лежал по крутому скалистому склону. Тут же обнаружилось, что тропа была слишком крутой, а камни слишком острыми, и мы испугались за верблюдов. Первым запротестовал Гончик, а затем и все мы остановились, наотрез отказавшись сделать еще хоть шаг на север, куда вели нас монголы. Гончик сказал, что эти люди были из Сайр-Усу, где большевики платили по пятьдесят долларов за каждого доставленного белого. Мы поверили ему и, отхлестав двоих умников, отправили их восвояси, велев передавать привет нанимателям. Из предосторожности мы той же ночью изменили маршрут, пересекли хребет Гурбан и вошли в безжизненные пески Голбын-Гоби.

Здесь нам при очень драматичных обстоятельствах пришлось расстаться с одним из наших товарищей. Он всегда был очень нервным и легко выходил из себя, но сейчас его раздражительность дошла до предела. Мы пытались быть терпимыми, но, когда он в ссоре чуть не застрелил одного из казаков, было решено изгнать его из отряда. Бедняга побелел как привидение, когда услышал свой приговор, но не просил пощады. Мы оставили ему верблюда и немного продуктов. Когда в тот вечер отряд покинул лагерь, он один остался у костра. И еще много верст я видел его свет, наводивший на мысли о жестокости, на которую способны человеческие существа. Разорвав одну из своих старых рубах, я время от времени бросал лоскутки на землю, чтобы бедняга мог идти по следу каравана. Что с ним стало потом, мне неизвестно.

В другой раз мы расстреляли двоих казаков, которых застали дерущимися на дуэли за холмом на одной из стоянок. У нас было два пути: поддерживать дисциплину и порядок, и тогда, возможно, выбраться отсюда живыми – или позволить каждому делать, что он захочет, и погибнуть. Еще одного человека казнили за то, что он спал на посту: вина, которой не может быть оправданий ни при каких обстоятельствах.

Так из тридцати пяти человек отряда, когда мы добрались до Борцзона, оставалось только двадцать четыре. Здесь мы наткнулись на группу из нескольких сот монголов, готовых напасть на нас. Положение было на грани. Если бы мы вступили в схватку, то неизбежно погибли бы либо в бою, либо, что более вероятно, в осаде от голода. Кроме того, монголы легко могли отравить колодцы по пути следования. И как обычно, нас выручил Гончик, придя на помощь мудрым советом. Он предложил, чтобы мы притворились мирными русскими беженцами из Улясутая. А он вместе с Михаилом отправился бы к монгольскому нойону и пригласил его в наш лагерь, где мы могли подкупить его угощением и подарками. План был хорош, но мы боялись за Михаила. Нельзя сильно доверять азиатам. Если они возьмут его в заложники и потребуют выкуп, которого мы не сможем заплатить, то он умрет. Однако Михаил настоял на том, чтобы ехать.

Тем временем мы спрятали винтовки под одеялами и устроили лагерь так, чтобы он производил мирное впечатление. В качестве одного из подарков был выбран мой американский «кольт». Нам не пришлось долго ждать возвращения послов, которые приказали срочно готовить угощение. Однако мы успели сделать лишь чай, когда на гребне холма появились два всадника и быстро поскакали к нам.

Это был князь со своим адъютантом. Он был одет в ярко-синий шелковый халат, богато вышитый красными, желтыми и зелеными узорами. Голову его венчала высокая монгольская шляпа с черным бархатным низом и алым верхом, украшенная лентами и перьями. Ружье он имел необычной системы, похожее на те, что используют арабы, с изысканной серебряной отделкой. Он производил впечатление властного человека, уверенного в своей силе.

Князь вежливо ответил на наше приветствие, слез с коня и прошел в палатку. Там он получил церемониальный хадак и отведал нашего лучшего китайского чая со сладостями. Из предложенных подарков принял только кавалерийскую саблю и мой «кольт», даже не притронувшись к остальным, как будто они были ниже его достоинства воина. После ритуального обмена трубками с нашим вожаком он внезапно встал на ноги и громко выкрикнул в пустыню какой-то приказ. Через мгновение на холмах вокруг показалось множество всадников в разноцветных халатах, устремившихся к нашему лагерю.

– Стойте возле оружия, – незаметно приказал Михаил, чтобы не возбудить подозрение монгола. Мелкими группами мы рассредоточились по лагерю, заняв позиции у одеял, под которыми были спрятаны винтовки.

Дикие всадники спешились и составили свои ружья в пирамиды по пять штук, как это принято в армии. Выставив часовых, они безоружными подошли к нам и стали неспеша бродить по лагерю, любопытно осматривая всё вокруг. Но когда один из них неосторожно зацепил край одеяла и увидел оружие, они тут же оставили свою бесцеремонность и сделались намного вежливее. Монголы улыбались нам, а мы им, но обе стороны внимательно следили за лидерами. Всё, однако, закончилось мирно. Князь убедился в наших добрых намерениях, сказал дружеское «кале-пе-а» и легко запрыгнул в седло. В следующую секунду монголы ринулись прочь и исчезли так же быстро и загадочно, как появились. А мы остались гадать, были ли они действительно здесь, или всё это нам только привиделось. Впрочем, «кольт» исчез по-настоящему.

Несколько недель спустя отряд монгольских разбойников двое суток преследовал нас, но затем исчез, так и не решившись подойти близко.

К концу четвертой недели мы вступили в пределы Внутренней Монголии, население которой напоминало татар и исповедовало ислам[135].

Однажды вечером, когда мы разбили лагерь возле каких-то ржаво-красных холмов, к нам подъехал старый и дряхлый кочевник, прибывший, как он объяснил, «по официальному делу». Этот дедушка был слаб и немощен как ребенок, но оказался не больше и не меньше, чем пограничной стражей Китайской Республики. Мы так обрадовались, что готовы были расцеловать его. Теперь мы знали, что Хуанхэ находится уже рядом, и, хотя до нее оставалось еще три сотни верст пустыни, путь лежал по китайской территории.

Наш друг Гончик был очень грустен последние дни, и сейчас со слезами на глазах объявил, что должен покинуть нас.

– Вас всех, без сомнения, вздернут китайцы, но я должен возвращаться и не увижу этого, – сокрушенно сказал он.

Мы поняли чувства старика и заплатили ему, как было договорено, а в добавок дали еще двух верблюдов, палатку, одеяла, меховую шубу, ружье и много других вещей, необходимых в дороге. Каждый дал что-то от себя в благодарность за доброту и дружескую помощь, которыми Гончик столько раз выручал нас. Старик был так тронут, что расплакался, и на наших глазах тоже навернулись слезы. Обратно он отправился в обход по южному маршруту, так как боялся быть ограбленным кочевниками, с которыми мы торговали по пути сюда. Мы взобрались на вершину холма и долго махали оттуда уходящему вдаль философу пустыни, пока он не исчез из виду.

4

В течение нескольких недель мы двигались по следам отступавших китайских войск, бежавших в панике на юг после поражения под Ургой прошлой зимой, и имели возможность убедиться в правоте того, что сказал Гончик. Нас всех безусловно должны были повесить по прибытии в Китай. Это представлялось вполне естественным.

Дорога была усеяна обломками повозок и скелетами животных. Очевидно, они бросали своих раненых и больных, ибо мы также находили и человеческие останки со следами ранений. По некоторым из них можно было прочитать жуткую историю их гибели.

Через день после ухода Гончика мы вошли в узкий проход в горах Шань[136], ведущий к Аче, первому китайскому поселению на нашем пути. Здесь мы встретили отряд всадников, похожих на китайский дозор. Мы с готовностью ответили на все заданные вопросы, ведь им ничего не стоило перестрелять нас в этом коварном ущелье. Мы прекрасно понимали, что находимся полностью в их власти, и нам не следует вступать в бой, пока нас не припрут к стенке.

Отряд молча продолжал двигаться вперед, когда нашим глазам вдруг открылась обширная равнина. В четырех-пяти верстах впереди высились стены китайского города. Сизый дым поднимался из труб в мягком свете уходящего дня. Зрелище было настолько мирным и красивым, что мы позабыли все страхи и сомнения. Долгие месяцы мы мечтали об этой минуте, и вот предмет наших грез стоял перед нами всего в нескольких минутах езды. Даже циник Михаил преобразился. Внезапно он скомандовал:

– Шапки долой! «Коль славен»!

Мы торжественно сняли шапки и запели этот священный гимн всех славян:

Когда мы закончили петь, наш командир выстроил отряд в парадный порядок и повел вниз по долине. Как было принято в русской армии, мы пели одну за одной лихие походные песни, пока не достигли стен города.

Выжившие

Нас встретил адъютант коменданта и направил на боковую аллею, чтобы обойти толпу на улицах. Вскоре мы прибыли к казармам и вошли в маленький двор, примыкавший к офицерским квартирам. Здесь для нас поставили несколько палаток. Адъютант попросил сдать оружие, и мы выдали всё вплоть до перочинных ножей. Он выбрал несколько лучших винтовок, револьвер и полевой бинокль, попросив не говорить об этом его начальству. Через пару минут солдаты принесли несколько чанов с горячей едой, и нас оставили одних. Когда мы закончили есть, адъютант вернулся и сказал, чтобы отряд выбрал представителя для немедленного доклада коменданту, Его Превосходительству генералу Ли По Тану. И поскольку я свободно владел китайским, отправили меня.

Письмо, датированное сентябрем десятого года Республики (1921), в котором Аляоши извещает родственников в Харбине о своем прибытии в Хуачен (Аче) и сообщает, что до 20-го числа может оказаться в Пекине.

Генерал жил в роскошном доме со множеством слуг. У высоких ворот стоял караул, а во дворе я заметил два пулемета, направленных в сторону входа. Внутри размещался конный взвод, а у массивных входных дверей стоял навытяжку еще один часовой. Никто не удивился моему приходу. Я вошел в дом и прошел через приемную во внутренние покои коменданта. Еще один часовой открыл дверь, и я оказался в маленькой чистой комнатке с письменным столом, большой мягкой кроватью, закрытой ярким восточным альковом, и цветочными горшками на подоконнике. Белые стены были увешаны длинными картинами без рам. Адъютант предложил мне сесть на один из прямых жестких стульев, накрытых красными ситцевыми накидками, и удалился.

Через несколько минут вошел генерал. Он выглядел вполне мирно, в противоположность окружавшей его военной обстановке. Это был маленький тщедушный человек в больших очках в роговой оправе, куривший дорогие гаванские сигары и предпочитавший говорить по-английски. Он хорошо разбирался в международных делах, знал о русском бедламе и симпатизировал тем, кто боролся с коммунистами. Позже выяснилось, что одно время он был влиятельным человеком в Пекине, но вследствие интриг оказался в этом отдаленном углу республики. Мы говорили на разные темы, но каждый раз он возвращался к большевикам, ибо коммунистические идеи были очень популярны в Китае в тот момент. Многие опасались, что в стране может установиться советское правительство под руководством многочисленных русских советников во главе с Бородиным[137].

Мятеж на какое-то время удалось подавить с помощью японских штыков, и заговорщики бежали в Москву. Знаменитая вдова Сунь Ятсена[138], основателя партии Гоминьдан, бежала вместе с Бородиным[139].

Комендант принадлежал к партии противников коммунистов. В расплывчатых выражениях он предложил нам остаться в качестве инструкторов в его частях, однако я предпочел сделать вид, что не понял этого, и тема была оставлена. Чтобы еще больше отвлечь его внимание, я перешел с английского на китайский. Генерал был одновременно удивлен и польщен этим.

Я говорил на так называемом мандаринском наречии, используемом образованными людьми. Он спросил, где я выучил его, и мне пришлось рассказать свою историю: всю жизнь я прожил с родителями в Маньчжурии и рассчитывал сделаться консулом где-нибудь вдоль пяти тысяч верст русско-китайской границы. Я учился на последнем курсе Университета Владивостока и готовился занять должность секретаря русского консульства в Калгане, когда начавшаяся война разрушила все планы. Помолчав пару минут, генерал в отеческой манере произнес:

– Передайте своим людям, чтобы не волновались. Вы останетесь здесь, пока мы не продадим ваших верблюдов. Этих денег должно хватить на дорогу до Калгана. Поскольку у вас нет оружия, я дам вам эскорт для защиты от бандитов. Проживание будет бесплатным. В Калгане вы за счет нашего правительства сядете на поезд до Пекина, где вас встретит русский консул. А теперь можете идти. До свидания.

От души поблагодарив генерала, я вышел после двухчасовой аудиенции. Самым замечательным было то, что он ни разу не упомянул о событиях в Урге, полностью простив нам наши грехи. Он притворился, что поверил в историю о мирных беженцах из Улясутая. Возможно, ему просто не хотелось омрачать впечатление от интересной встречи, нарушившей монотонность его жизни здесь, и он решил сыграть в человека благородного и широких взглядов. Как бы там ни было, мы испытывали большую признательность ему.

Удивительно, как мы не умерли от переедания в Аче. Никогда не забуду наш первый обед там: русские щи, свиные отбивные с луком, картошкой и морковью, соевые бобы и лепешки из кукурузной муки, дюжина жареных цыплят со спагетти и печеными яблоками, полдюжины зайцев с гречневой кашей, жареным хлебом и свеклой, и в конце рагу из всего, что осталось, ибо мы не решились ничего выбросить. На десерт было китайское вино и выпечка, а закончили мы крепким черным кофе. Для развлечения я читал и переводил китайскую газету своим товарищам, всё еще продолжавшим есть огромные дыни. Так продолжалось три дня: обед утром, обед днем и обед вечером, не считая перекусов между ними. Поскольку мы всё еще были под подозрением, я отправил своё первое письмо домой в Харбин на китайском, попросив родителей выслать мне денег в Калган на адрес одного из знакомых.

На четвертый день мы выехали в Калган, решив двигаться по течению Хуанхэ, чтобы не пересекать пустыню Ордос. Каждые три-четыре версты нам попадались живописные деревушки, трудолюбивые обитатели которых были мирно заняты своим ежедневным трудом. Мы видели множество красивейших храмов и монастырей, воздвигнутых на вершинах холмов, и наконец добрались до Великой Китайской Стены, этого чуда инженерной мысли, огромной змеей тянущегося от холма к холму полторы тысячи верст. Здесь мы окунулись в шумные улицы крупных городов и поселков.

Наконец наш отряд прибыл в Калган, центр провинции Чахар и главные ворота в Китай со стороны Монголии. Здесь мы сели на поезд до Пекина и, как дикари, восхищались скоростью этого средства передвижения. За несколько часов мы проделали путь в сто двадцать пять верст до Пекина, и вскоре поезд уже полз вдоль величественных стен этого города.

Мы были встречены нашим консулом, остававшимся де-факто представителем всех русских людей в Китае, хоть Российская Империя и перестала существовать. Здесь мы в последний раз собрались вместе за одним столом на прощальный ужин.

У каждого были свои планы. Двое казаков тем же вечером собирались уехать во французский Индокитай, чтобы поступить там на службу в знаменитый Иностранный Легион. Михаил и еще несколько человек направлялись во Владивосток, чтобы затем присоединиться к генералу Пепеляеву в его походе на Якутск. Виктор принял предложение своего знакомого стать управляющим беговых конюшен в Шанхае, и Марьяна, естественно, следовала за ним. Я был единственным, кто не имел планов. Они появились позже; а пока смертельная пустота заполнила моё сердце. Это был конец большого этапа жизни, и я еще не знал, будет ли начало нового.

Вечером я вернулся в свою гостиницу один. Китайский мальчик принес мне чайник свежезаваренного чая, поставил его на угли и тихо вышел из комнаты. Я снял плащ и подошел к окну. Улицы были заполнены яркой восточной толпой, а в туманной дали возвышались фантастически красивые здания, напоминавшие картины со старыми видами Киохи и Исиды. Башни бесчисленных храмов изящно поднимались в темнеющее небо. Издалека до меня доносился звон Великого Колокола Пекина, отлитого за четырнадцать веков до рождения Христа.