1

Мы провели не лучшую ночь в своей жизни. Конечно, можно было в темноте пробиться через людей Дугэр-Мэйрэна, но спасение стало бы временным. Наш отряд насчитывал всего двадцать два человека, в то время как у него три с половиной сотни отличных наездников. Он мог легко нагнать и остановить нас. Мы могли быть сколь угодно опытными и отважными бойцами, но результат такой неравной схватки был бы тот же, что и у отряда Ружанского, пытавшегося уйти от барона: их окружили и вынудили голодать. Тех же, кто пытался вырваться, монголы отстреливали из-за камней[61].

Прежде чем мы смогли бы сделать что-нибудь, надо было достать лошадей. Незаметно завести их в шатер невозможно, нас прикончили бы еще до начала схватки. Мы могли бросить их здесь и проделать пешком те пятьдесят верст, что отделяли нас от России, но ничего бы этим не добились. Там нас слишком хорошо знали, и ясно было, что красные никогда не простят нам бойни на Оке.

С другой стороны, путь на юг также исключен. Пройти полторы тысячи верст по пустыне Гоби, особенно зимой – сущее безумие. Восток наводнен людьми барона, а запад теперь закрывает Дугэр-Мэйрэн.

Мы молча сидели вокруг костра в полной растерянности. Безнадежность положения злила нас. Признавать поражение не хотелось, быть обхитренными монголом казалось особенно обидным.

Михаил первым пришел в себя и в своей полушутливой, иронической манере пропел хриплым баритоном слова известной рыбацкой песни: «Плыви, мой кораблик, по волнам…». И затем добавил убедительно:

– У кошки семь жизней, а мы живем только раз. Разве мы не казаки? Разве мы боимся новых приключений и крови? И разве война не единственное наше занятие? Будь что будет, на всё воля Божья. Ложись спать, братва. Утро вечера мудренее.

Утром Дугэр-Мэйрэн прислал нам большой чан горячего мяса и несколько кувшинов монгольского чая с пожеланиями мира, здоровья и благополучия.

Этот человек был одним из новых лидеров свободной Монголии. Он верил в идею Великой Азиатской Империи, которую барон собирался создать на территории Монголии, Маньчжурии и Забайкалья. Разве не здесь были исконные владения Чингис-хана? Эти земли должны принадлежать его людям. Ему нужна сильная армия, и он рассчитывал, что мы, русские офицеры, можем сослужить ему службу в качестве инструкторов. В этом крылись истоки его гостеприимства.

Возможно, что, помимо чисто материальных соображений, мы понравились ему лично, как люди того же типа: сорвиголовы и головорезы, не знающие страха и играющие в рулетку с судьбой. Мы никогда не говорили между собой о погибших в боях товарищах. Они были неудачниками, смытыми из жизни и нашей памяти. Наш черед тоже придет, но эта неизбежность смерти придавала особую остроту борьбе за жизнь. Мы дрались не потому, что любили жизнь, а потому, что нам нравилось обманывать смерть.

После завтрака Михаил и я, как его адъютант, были приглашены в юрту Дугэр-Мэйрэна для получения инструкций барона. Князь жил в большом, идеально чистом шатре из свежего войлока, с полом, устланным шерстяными коврами. Великолепная бронзовая статуя Будды стояла на высоком красном сундуке с восемью горящими масляными светильниками. Дугэр-Мэйрэн восседал на желтой подушке. Его сабля, ружье, богато отделанное серебром, и плетка были сложены на ковре перед алтарем. Правым локтем он опирался на роскошное седло, а в левой держал необычно хорошо вырезанный молитвенный барабан. На коленях у него лежал какой-то загадочный предмет в черном лакированном футляре около двух метров длиной.

Он встретил на нас со скрытой улыбкой. Лукавая и озорная искорка, как вспышка, на мгновение осветила его узкие глаза, когда он произносил своё замысловатое приветствие. Мы совершили церемонию обмена трубками, и монгол предложил нам чай с лепешками и сыром. Выдержав паузу, намеренно долгую, чтобы вызвать у нас любопытство и унять тревогу, он медленно продолжил свою речь в пустое пространство, словно не обращая на нас ни малейшего внимания.

Он похвалил Михаила за его мудрое решение «плыть по течению» и отказ от попытки соединиться с Кайгородовым. Очевидно, ему было известно содержание наших бесед прошлой ночью, и теперь он наслаждался тем, что застал нас этим врасплох. Нам действительно нечего было сказать, и мы ждали следующего его шага.

– Не расстраивайтесь, ибо вы все равно в итоге встретитесь с ним, – сказал он, недобро улыбаясь. – Я собираюсь наведаться к нему тоже, и, будьте уверены, приведу его с собой к Его Превосходительству барону.

Дугэр-Мэйрэн был очень вежлив, но в его речи и отношении к нам чувствовалась какая-то хитрость. Он знал, что мы находимся полностью в его власти, но у него хватало ума не подчеркивать это.

Михаил попросил князя передать наилучшие пожелания нашему общему другу Кайгородову. Однако он опасается, что Дугэр-Мэйрэн может никогда не вернуться оттуда. Сказав это, он посмотрел прямо в лицо монголу, чтобы увидеть эффект, произведенный скрытым смыслом своих слов. И, увидев поднимающийся гнев, невинно добавил:

– Алтай – красивая страна и может слишком Вам понравиться. Кроме того, Кайгородов в состоянии создать для Вас и Ваших людей все условия, так как обладает очень большими силами.

Михаил значительно посмотрел на меня, и я, кивнув, добавил:

– Конечно, ему будет непросто найти дополнительные пастбища для Его Чести князя Дугэр – Мэйрэна с отрядом, так как его собственная армия слишком велика, но сосед и личный друг Кайгородова, генерал Бакич, вероятно, сможет помочь. Вы ведь знаете, что он владеет такой огромной территорией на западе, что его пятитысячное войско едва заметно в этих степях. Ваша Честь сможет найти его в Чугучаке. А дальше на запад в Туркестане стоит атаман Анненков с двадцатью пятью сотнями оренбургских казаков, но не думаю, что у Вашей Чести будут проблемы с этими достойными людьми.

Дугэр-Мэйрэн понял наш вызов. Он стал быстро вращать свой молитвенный барабан и заметно разозлился. Тогда он подумал, что мы просто лжем, но позднее, вероятно, вспомнил наши слова, когда едва остался жив после столкновения с Кайгородовым. Всего лишь с несколькими телохранителями ему удалось в конце концов вернуться к Унгерну. И ни Кайгородов, ни генерал Бакич, ни атаман Анненков так никогда и не встали под знамена «безумного барона»[62].

В юрту вошел человек и сказал что-то Дугэр-Мэйрэну. Тот отдал резкий приказ, и человек исчез. Повернувшись к нам, князь извинился за необходимость отвлечься на небольшое дело по наказанию одного из всадников за увечье, нанесенное лошади.

– Оставайтесь здесь, – сказал он любезно. – Это займет не больше минуты.

Мы поняли, что сейчас должна последовать демонстрация его власти над своими людьми.

Невидимая рука открыла дверь юрты, и мы увидели небольшую группу людей снаружи. Дугэр-Мэйрэн по-прежнему спокойно сидел на своей подушке. Тот же человек, что перед этим заходил с докладом, вполз на коленях в юрту, с руками, протянутыми вперед, как будто для получения чего-то. Когда он подобрался к князю, тот торжественно положил ему в руки лакированный футляр, и человек задом попятился к выходу. Там он сел на землю, открыл футляр и стал разворачивать предмет, находившийся внутри. Он был завернут в несколько слоев синего, красного и желтого шелка, и в конце концов оказался бамбуковой палкой, отполированной до блеска, как какой-то сакральный артефакт. Бамбук был обрезан в виде планки так, что с внутренней стороны осталась полая бороздка. Экзекутор поднялся на ноги и вышел наружу, где несчастный всадник уже лежал распростертым на земле с голой спиной. Двое человек держали его, один сидел на шее, другой на ногах. Экзекутор медленно закатал рукава и поднял бамбук. Он ждал команды князя.

– Раз, – произнес Дугэр-Мэйрэн, и бамбук опустился на тело. Кровь брызнула из-под планки. Палач поднял ее снова, и снова застыл в ожидании команды.

– Два… три… четыре… пять… хватит.

За всё время экзекуции жертва не проронила ни звука, только голос Дугэр-Мэйрэна и свист палки нарушали мертвую тишину. Дверь юрты закрыли, а палач вполз внутрь. Он вымыл бамбук, тщательно вытер его одеждой жертвы и стал заворачивать сначала в желтый, затем в красный и наконец синий шелк. Закрыв черный футляр, он на коленях отнес его князю, затем отполз назад, прочитал молитву и вышел из юрты.

Дугэр-Мэйрэн ожидал произвести на нас сильное впечатление, однако был очень удивлен, когда Михаил сказал:

– Вам следовало бы посыпать ему раны солью. Вы действительно очень мягки со своими людьми.

– Мои люди расставлены по всему маршруту. Каждый день они будут снабжать вас свежими лошадями и едой. Прощайте, идите с миром.

Мы с отвращением покинули этого монгола, и, тут же оседлав лошадей, отправились без всяких сожалений на восток к Урге и барону.

Вся Монголия поделена на уртоны или почтовые станции, стоящие на расстоянии двадцати пяти верст друг от друга. Человек, следующий по правительственным делам, может получить здесь свежих лошадей и оставить своих утомленных животных под хорошим присмотром. При острой необходимости монголы могут делать таким образом до трехсот пятидесяти верст в день. Перед тем как отправиться в путь, они плотно обматывают себя шелком во избежание сотрясения внутренних органов, которое может легко обернуться смертью. Они также одевают маленькие колокольчики, чтобы люди на уртонах слышали их издалека и заранее готовили свежую лошадь, на которую путешественник пересаживается сразу по прибытии. Барон был известен такими поездками на всю Монголию.

Мы всегда завидовали тем, кто мог пользоваться этим сервисом, и теперь вдруг обнаружили его доступным для нас самих. Следуя в указанном нам направлении, мы вскоре достигли первого уртона. Он состоял из одной-единственной пустой юрты. Четверо пастухов сидели внутри вокруг небольшого костра и курили трубки. На полу не было никаких подстилок, как не было в юрте и обычной посуды. Отсутствовал даже непременный красный ящик с изображением Будды на нем. Юрта была старая, вся в дырках, черная от дыма и ужасно грязная.

Как только монголы увидели нас, они вскочили на коней и исчезли. А через несколько минут к нам уже несся галопом приличных размеров табун. Пастухи предложили нам взять себе на выбор нужное количество лошадей, и мы выбрали отличных полудиких мустангов. Нам едва удалось заседлать их, настолько горячими и необъезженными оказались эти животные. Но мы были молоды и воспользовались случаем хорошо прокатиться. Как ветер, дикие скакуны пронесли нас по долине, и впервые езда доставила настоящее удовольствие. И что нам было с того, что лошади утомятся? Мы обменяем их на следующем уртоне. В тот день мы меняли коней еще трижды и проделали в общей сложности около восьмидесяти верст, пока наконец не устали и не остановились на ночлег. Было еще не так поздно, когда капитан Иванов вдруг объявил, что покидает нас и отправляется на север, в Сибирь.

– Смерть лучше, чем барон, – коротко объяснил он. С ним вместе уходил также лучший и самый сильный из наших казаков.

Мы все посерьезнели и с уважением смотрели на двух товарищей, чью гордость оказалось невозможно купить даже ценой самой жизни. Наконец Михаил ответил за всех нас:

– Мы понимаем. Если вас схватят, говорите, что я послал вас в Хангу за забытыми припасами. И, ради всего святого, будьте жесткими с монголами, требуйте лошадей на уртонах и ведите себя независимо. Теперь только дерзость может помочь вам. Мы же попытаем счастья с бароном.

Мы дали им четырех лучших коней и вдоволь патронов. Без долгих прощаний, стараясь не показывать своих чувств, мы смотрели, как оба всадника тронулись в путь и вскоре скрылись из виду за горным хребтом на севере. Позже я слышал, будто капитан Иванов сформировал отряд в Урянхае и двинулся с ним на Урал, на границу с европейской частью России.

Теперь наш отряд состоял из двадцати мужчин и одной женщины, и мы торжественно поклялись держаться друг друга при любых обстоятельствах, «пока смерть не разлучит нас». Увлеченные разговорами, мы не замечали, как летит время, пока наконец не прибыли в Хатхыл, резиденцию гостеприимного друга всех русских беженцев, доктора Гея. Однако его дом-крепость оказался пустым. Старый монгол-сторож сказал нам, что нойон был мобилизован и три дня назад уехал с женой и дочкой в Бангай-хурэ, где известный полковник Казагранди собирал войска. Доктор Гей был богат, а Казагранди сильно нуждался, и эти два обстоятельства вместе предвещали беду. Мы решили отклониться от маршрута и проехать через Бангай-хурэ, чтобы убедиться, что с нашим другом всё в порядке. Однако нам никогда уже не суждено было увидеть его снова.

В Хатхыле мы провели несколько дней. После мобилизации инициатива выскользнула из наших рук, и мы потеряли всякий интерес к направлению и времени. Нам было неважно, где находиться, до тех пор, пока мы могли придумать объяснение задержке. Мы отчаянно хотели помыться, выстирать одежду и отдохнуть. В горах мы лишь обтирались снегом и сушились затем у костров. Вот уже несколько месяцев как мы не снимали с себя одежду, всегда готовые к встрече с врагом, и результат нетрудно себе представить.

Теперь же у нас появилась возможность воспользоваться баней и прачечной. До Рождества оставалось несколько дней, и мы хотели встретить его в достойной обстановке, пока нас не поглотила армия «мясников» барона.

Праздновали мы скромно, но с большим воодушевлением. Небольшая ель была украшена цветными лентами из рваной одежды и гирляндами блестящих гильз на ветвях. Дерево посыпали солью, а у основания наложили белой овечьей шерсти. Сказать по правде, мы забыли большинство рождественских песен, но те, что помнили, пели торжественно и изо всех сил. Затем все двадцать человек уселись за праздничный стол. На угощение у нас была оленина, пельмени, шашлык из баранины, монгольский бренди и сюрприз от Марьяны – огромная ватрушка. А на десерт каждому достался небольшой кусочек настоящего хлеба, деликатеса, произведшего наибольшее на нас впечатление. Этот мастерский жест нашего шеф-повара затмил собой всё, что было до этого. Ватрушка, конечно, хорошо, но хлеб – настоящее наслаждение.

После ужина начались выступления актеров, певцов и танцоров. Из добровольцев образовали оркестр, игравший на расческах, пустой бочке, стаканах с водой и цимбалах из двух сковородок. Смех и веселье продолжались до поздней ночи. В полночь я оставил компанию, отправившись дежурить свои два часа в карауле.

Стоя один на посту, я вдруг заметил вдали какое-то движение, как будто дерево сошло с места. Я не поверил глазам и стал пристально всматриваться в окрестности. Еще одна тень слева тоже пришла в движение. А справа от меня я заметил темный силуэт неподвижного всадника.

– Ух-ху, Ух-ху! – прокричал я филином, подавая сигнал тревоги. Свет в доме немедленно погас, и люди с оружием по одному молча высыпали из темной двери. Они заняли позиции вдоль забора, а Михаил подошел ко мне за объяснениями. Мы говорили шепотом, разглядывая темных всадников на опушке леса, которые продолжали стоять, не двигаясь.

Несколько часов прошло в напряженном ожидании атаки, но ничего не произошло. Мы знали, что будь это красные или китайцы, они обязательно напали бы. Кто же тогда эти люди, следящие за нами таким необычным образом? На рассвете мы решили прорываться через кольцо, кто бы это ни был. Морозная ночь тянулась очень медленно. Марьяна несколько раз приносила нам чай, чтобы не замерзнуть. К нашему удивлению и разочарованию, противник исчез с первыми лучами солнца. Мы оседлали лошадей и, плотно позавтракав, оставили крепость, двинувшись вниз по долине. Высоко по самым вершинам холмов неизвестные всадники следовали за нами. Нам удалось снять двоих выстрелами, но остальные не отвечали, а лишь скрылись за хребтом.

Вечером их темные силуэты снова появились на горизонте. В ту ночь мы спали, не разводя костров, а еду готовили в нескольких сотнях метров от основного лагеря.

Эта изнурительная игра продолжалась несколько дней. Теперь мы спали от рассвета до полудня и ехали остаток дня. Следует признать, что хитрая восточная тактика Дугэр-Мэйрэна – а преследовавшие нас люди принадлежали, видимо, ему, – удалась. Однако мы решили не дать им сломать нас, поэтому двигались медленно, останавливаясь на сон и еду. Время от времени мы подстреливали одного или двух из них, но остальные никогда не отвечали на огонь. За два дня до прибытия в Бангай-хурэ наблюдатели исчезли.

Этот инцидент сильно вымотал нас. Мы предпочли бы схватиться с монголами и решить проблему раз и навсегда. Но жить семь дней в постоянном страхе быть окруженными и отрезанными в горных теснинах; бодрствовать ночью и спать в постоянной готовности днем; двигаться на скудном пайке и не знать отдыха – было не лучшим опытом в жизни.

В Бангай-хурэ мы прибыли днем. Город буквально наводняли русские солдаты, одетые в форму с царскими погонами на плечах. На большинстве из них были монгольские небесно-голубые халаты, белые папахи и высокие бурятские сапоги. И все они буквально раздувались от собственной важности. Мы направились в штаб, размещавшийся в одной из многочисленных китайских укрепленных лавок. На окружавшем ее высоком заборе сидел, раскорячившись, человек. Наш проводник объяснил, что тот сидит уже несколько дней в наказание за какую-то провинность.

– Даже нескольких часов такого сидения хватает, чтобы изувечить ноги, – с улыбкой добавил он. – Еду и питьё ему подают на шесте, и спит он тут же, на заборе. Так что будьте осторожны, ребята.

Мы прошли сквозь ворота с часовыми и оказались во дворе, заставленном множеством повозок, в основном местного производства. В дежурном помещении сидел адъютант полковника Казагранди и пил чай из блюдечка. Он явно был произведен в офицеры из урядников лишь совсем недавно. Бросив на нас небрежный взгляд, адъютант без лишних вопросов вышел доложить о нашем прибытии.

Пару минут было тихо, а затем раздался громкий и грубый голос Казагранди, ругавшегося как извозчик. Адъютант вернулся и, прикрыв за собой дверь, скучающим тоном произнес:

– Как я и думал, полковник сказал, что вы все можете убираться к черту. Найдите пока себе место в какой-нибудь казарме. И не обращайте внимания, если вас будут вышвыривать, где-нибудь приткнетесь.

– С чего вдруг такое обращение? – спросил я адъютанта.

– Как вас Вас зовут, уважаемый? – с улыбочкой ответил он вопросом на вопрос. Я назвал своё имя, он записал его и резко бросил: – Можете быть свободны… пока.

Мы разместились в одном из полупустых бараков. Толпа грязных людей в богатых китайских шелках обедала, орудуя ножами в котелках и сковородках. Меню состояло из целого набора деликатесов, приготовленных и поданных местными китайскими торговцами, бледными и испуганными до смерти.

Нам тут же под шутки и смех новых товарищей принесли огромный чан китайских пельменей. Однако они не слишком обращали на нас внимание, увлеченные обсуждением вчерашней занимательной казни.

Женщина, отказавшаяся от мобилизации на военные работы, была обвинена Казагранди в большевизме. Ее арестовали вместе с двумя детьми, семи и десяти лет, и притащили на свалку за городской чертой. Мать казнили первой: исполнял всё бывший капитан царской армии.

Он вынул шашку и ударил женщину по голове, но промахнулся и отрубил ей руку. Кровь хлынула на одежду. Испуганные дети кинулись на помощь матери. «Мама… мама, что они делают?» – кричали они в ужасе. Капитан тем временем продолжил своё дело. «Сопляк, он не смог бы убить ее, даже если б хотел», – сказал кто-то из сборища, и вся казарма разразилась хохотом. Говорят, капитан помутился рассудком, когда наконец прикончил женщину. С детьми он так и не смог ничего сделать, и товарищам пришлось прийти ему на помощь, чтобы срубить им головы.

История казалась рассказчикам настолько забавной, что сидевшие у стола никак не хотели оставлять эту тему и вспоминали всё новые и новые подробности, ко всеобщему удовольствию присутствовавших.

– А глаза, глаза пацана!.. – пробормотал кто-то с нар в углу помещения. Толпа смеялась, свистела и улюлюкала.

От этой «смешной» истории по спине у меня пробежал холодок. «Это вот и есть армия освободителей», – подумал я безнадежно.

После обеда мы могли идти, куда пожелаем. Отряд Казагранди из пяти сотен человек только что вернулся с массового разграбления Гэгэн-хурэ, третьего по величине города Монголии в трехстах пятидесяти верстах к юго-востоку отсюда[63].

Люди отдыхали, и я решил сходить навестить господина Зимина, моего знакомого со времен, когда я учительствовал тут прошлой осенью. Он закончил университет во Владивостоке, там же, где и я в своё время прослушал курс консульских дисциплин. По окончании попал на дипломатическую службу в Монголию, а с началом русской революции занялся разведением скота. Быстро преуспев, он, однако, по-прежнему не мог позволить себе дом, в каких жили другие купцы, но купил у местного князя Дайчин-вана большую юрту. Ее поставили посреди большого двора, окруженного обычным высоким частоколом из кольев, и он поселился в ней с женой и двумя маленькими дочерьми.

Зимин был интересным человеком. Хорошо начитанный и много повидавший, он обладал редким даром рассказывать о своих похождениях самым захватывающим образом. Аристократ по натуре, он был очень демократичен в повседневной жизни. Обставив юрту дорогой европейской мебелью, он при этом предпочитал спать на полу на медвежьей шкуре. Шиповниковая трубка, короткие завитые усы и дружеский проницательный взгляд делали его вид незабываемым.

– Здравствуй, дорогой Дмитрий Григорьевич! – воскликнул он, увидев меня на пороге. Жена, неси нам бренди и чего-нибудь закусить.

Две маленькие девочки выбежали ко мне и чуть погодя смогли наконец вставить свои несколько слов между нашими расспросами и ответами.

– Дмитрий Григорьевич, вы нарисуете нам такую же картинку, как в прошлом году? – взмолились они.

– Конечно, дорогие мои. Несите бумагу.

Поведав друг другу наши личные обстоятельства, мы перешли к политике. Зимин рассказал, что никто из старых русских колонистов не верит в барона. «Но этот черт заставил всех нас помалкивать. Казагранди только что повесил священника, который рискнул публично усомниться»[64].

– Доктор Гей был здесь? – спросил я.

– Был, но его больше нет, – ответил мой друг и грустно покачал головой. Полушепотом, чтобы не слышали дети, он рассказал мне жуткую историю убийства этого честного и благородного человека, помогавшего всем русским беженцам в Монголии, включая и самого Казагранди.

– Ты ведь знаешь, он был богатым человеком, – начал Зимин. – Вдобавок к своим сбережениям он продал всё имущество в Хатхыле и привез с собой две телеги серебра. И все деньги пожертвовал на создание новой армии для борьбы с большевиками в России. Потом это серебро Казагранди обменял на золото и зашил в свой пояс, который никогда не снимает. А история такая: доктор Гей был якобы назначен агентом обратно в Хатхыл, но маршрут его спланировали так, чтобы он не мог поехать вместе с женой и дочкой. Их отправили отдельно короткой дорогой под конвоем нескольких казаков. Офицер, который сопровождал доктора, выстрелил ему в голову сразу же, как они покинули Бангай-хурэ, а вот казакам пришлось помучиться с женщиной. Она пустила лошадей в галоп и стала отстреливаться из маленького браунинга. Кони понеслись и вскоре перевернули на ухабах повозку. Тяжело раненая, она из последних сил пристрелила дочь и умерла сама[65].

В тот вечер мы больше ни о чем не могли говорить, а просто пили бренди и закусывали, пока Зимин не уснул. Я отправился в казарму. Все уже спали, и в помещении стоял тяжелый запах грязных сапог, меховых тулупов и немытых человеческих тел. Дежурный с мерзкой улыбочкой доложил, что меня вызывают к коменданту. Когда я повернулся идти, он робко дотронулся до моей кожаной куртки и попросил:

– Отдай ее мне.

Я удивился, не понимая, с чего это вдруг, но он услужливо объяснил: «Тебе ведь она больше не понадобится» – и снова неприятно ухмыльнулся.

Я всё понял и мгновенно протрезвел. «Ну вот, пришел и мой черед отправиться на свалку». Выйдя на темную улицу, я оторвал подкладку тулупа, где был спрятан стрихнин, старый, проверенный яд, которым мы убивали волков, нападавших на лошадей по ночам. Сплюнув на ладонь, я растер яд в пасту и спрятал ее между пальцев и в волосах. И, покончив с этим, отправился наконец к коменданту.

– Комендант сейчас один вон в той избе, – сказал солдат на воротах. Еще один часовой охранял входную дверь.

Войдя внутрь, я увидел за пустым столом человека, обхватившего обеими руками голову с густой черной шевелюрой. На столе перед ним стояла бутыль самогона. Свет свечи, вставленной в пустую бутылку, отбрасывал на стену его огромную тень. Он, как безумный, напряженно уставился в стол, вид у него был необузданный и дикий.

– Ну? – не меняя позы, свирепо прорычал он.

– Капитан Алёшин имеет честь доложить…, – начал я по-уставному.

– Ну и когда ты хочешь умереть? Сегодня или завтра? Сегодня я что-то устал, – спросил он, не поднимая глаз.

– Я не хочу умирать.

– Не валяй дурака! А то ты не знаешь, зачем тебя послали сюда, – сказал он, подняв на меня мутный змеиный взгляд.

Спустя пару минут, показавшихся мне вечностью, он откинулся на спинку стула, в несколько шумных глотков осушил стакан самогона и, сплюнув на пол, спросил:

– Мы с тобой раньше не встречались? Где-то в другой, прошлой жизни, может детьми? Кто ты такой, черт возьми?

И пока я рассказывал ему, кто я и где служил в армии, то вдруг вспомнил невероятно ленивого парня, постоянно списывавшего у меня домашние задания в Харбинском Коммерческом училище несколько лет назад. С тех пор прошло пять военных лет, и мы порядком изменились. Мы улыбнулись, затем расхохотались, затем вместе выпили несколько раз. А потом Филька, ставший теперь комендантом, вдруг схватил мою руку и стало внимательно ее разглядывать.

– Стрихнин! Черт меня подери!

Лицо его побледнело, а глаза сделались большими и испуганными. Он стал макать мои пальцы один за одним в стакан с водкой, отчищая их от яда.

– Дмитрий, я все равно обязан казнить тебя, – шепотом сказал он. – Слушай, у меня есть план. Вот бумаги одного парня по фамилии Пото. Возьми их и забудь, что тебя когда-либо звали Алешин. Я выпишу на Пото пропуск, и ты немедленно поскачешь в Ургу, чтобы быть там не позднее чем через сутки. По приезду явишься в штаб барона под этим именем. Ну а дальше уже действуй сам. Но советую тебе держать язык за зубами. И никаких возражений, понял?

Извинившись, Филька взял меня за шиворот и, открыв ударом сапога дверь, грубо вышвырнул наружу. Выйдя следом с револьвером в руке, он громко выругался и стал толкать меня перед собой.

– Помочь, Ваше Благородие? – спросил часовой.

– Не надо, – грубо отозвался Филька. – Сам его кончу.

На улице он наконец ослабил хватку и снова извинился. Мы проскользнули в узкий проулок монгольского квартала и встали перед воротами. Филька постучал несколько раз ручкой револьвера. Ворота открылись, и мы вошли.

В тусклом свете я едва различил плоское лицо и бритую голову монаха. Филька велел ему подготовить меня к езде, и я пошел за ним в юрту. Там он достал несколько длинных кусков шелка, туго обмотал меня ими и строго-настрого запретил что-либо есть во время поездки. Затем оседлал лошадь и аккуратно подсадил в седло. Филька открыл задние ворота, и я увидел раскинувшуюся передо мной степь.

Лошадь загарцевала, я, пригнувшись пониже, отпустил поводья и рванул вперед.

2

Проскакав бешеным галопом верст тридцать, я уже не мог выбраться из седла без посторонней помощи. В тот день я сменил еще множество седел, пока мчался, туго перевязанный и почти без сознания, от уртона к уртону. Холод был жуткий, но еще хуже был ветер. Я замотал лицо шарфом, оставив лишь узкую щель для глаз, но даже их открывал с трудом. В животе нарастал комок боли, становясь все больше и больше. Казалось, мир вокруг кружится в огромном вихре, и я почувствовал себя очень плохо. От тряски появилась тошнота и потом рвота. Затем пошла носом кровь. Мои колокольчики издали оповещали людей на уртонах, и они действовали, не задавая вопросов. Я заметил, что они стали привязывать меня к седлу так, чтобы я не упал в дороге. Они выполняли свою работу буднично, как будто в ней не было ничего особенного, как всего лишь еще одно дело, которое необходимо сделать.

Поздно вечером я прибыл в лагерь барона на реке Керулен. Подробностей своего прибытия не помню. Помню лишь, что проснулся в палатке от дикого крика. В нем было столько ужаса, боли и протеста, что я сел на полу и в страхе спросил людей вокруг очага, что это было.

– Да ничего особенного. Очередного мобилизованного недоноска допрашивают. Он потерял сознание от порки бамбуком, и его сунули в огонь, чтобы очухался.

Я смотрел в темноту широко раскрытыми глазами и слушал крики задыхавшегося от дыма человека. Затем снова послышались свист и удары бамбуковой палки. Заткнув уши и перегнувшись через свои сумки, я тихо заплакал горькими слезами. Чтобы люди в юрте меня не услышали, я до крови бил себя кулаком по губам. Было темно и, изможденный, я снова провалился в глубокий сон.

Проснулся я уже поздно следующим днём. Рядом со мной сидели за обедом пять человек. Выглядели они ужасно; заросшие и грязные, одетые в лохмотья монгольских одежд из шкур. Ели руками, помогая себе устрашающего вида ножами. Как я узнал позже, барон и сам не следил за чистотой, и естественным образом его люди уподоблялись своему начальнику. Один из них заметил, что я сел, и спросил:

– Это еще кто такой?

– Не переживай, там узнают, – ответил другой, и все захохотали, как будто это было смешно.

Я почувствовал, что лучше будет что-нибудь сказать и спросил:

– Как мне найти Чайника?

– Чайника? – переспросили они странным тоном, как если бы это имя им было слишком хорошо знакомо и неприятно.

– Да, у меня письмо к нему, – сказал я, ничего не подозревая. Люди, которые только что смеялись надо мной, внезапно стали очень предупредительными и предложили мне миску с едой, чай и табак. Они интересовались, как я себя чувствую и не потревожили ли они меня. В их лицах читался животный страх, и от этого я почувствовал себя еще более неуютно.

Позже я узнал, что Чайник был личным адъютантом Унгерна. Это был огромный, очень сильный человек. Он всегда присутствовал при беседах барона с посетителями. И если тот просил подать «чайник», он тихо заходил гостю за спину, внезапно обхватывал его шею могучими руками и душил.

Филька дал мне письмо к этому человеку. Но оказалось, что он отсутствует в лагере вместе с бароном, и мне придется ждать его возвращения до вечера. Я решил использовать представившееся время, чтобы лучше уяснить себе обстоятельства, в которых теперь оказался. А обстоятельства эти были не очень…

Войско барона состояло из нескольких частей. Каждая из них управлялась отдельно и по-своему. Ближе всех его сердцу была чахарская сотня под командой Баир-гуна, молодого и статного монгольского князя. Эта сотня имела все возможные привилегии, лучшее вооружение, экипировку, лучшую из имевшейся в наличии еду[66].

Барон всегда держал чахар отдельно, и на ночь они обычно располагались на позиции, господствовавшей над остальным лагерем на отдалении в одну-две версты.

Довольно странно, что позднее эта самая сотня в походе по Забайкалью подняла мятеж, убила всех русских офицеров и дезертировала в Монголию. Только половина из них смогла вернуться домой в провинцию Чахар, остальные же были убиты китайцами на границе. Это случилось в Маймачене, прямо напротив русской Кяхты. Силы китайцев были слишком малы, чтобы сражаться с чахарами, и они прибегли к хитрости, пригласив их отпраздновать своё счастливое освобождение от барона и его ненавистных казаков. Когда гости были уже достаточно пьяны, китайцы неожиданно набросились на них. Из примерно пятисот чахар триста были зарезаны, остальным удалось спастись[67].

Когда Унгерн бежал в Монголию, он призвал чахар, профессиональных разбойников[68], присоединиться к нему в его авантюрах. И, зная барона как отчаянного бандита, они охотно встали под его знамена.

Вторыми по степени расположения командующего были буряты, чей командир, капитан Степанов, был недавно казнен за опоздание его людей к ночному биваку. Командование ими теперь принял капитан Сухарев. Бурятам было заплачено 175 рублей золотом первого жалованья при поступлении на службу. Свою юрту барон всегда ставил среди бурятских всадников.

Третьим был татарский полк под командой генерала Резухина. Его фамилия, происходящая от слова «резать», полностью отражала его сущность головореза. Резухин был близким другом Унгерна с первых лет их военной службы. Он очень завидовал положению барона и, когда позиции того пошатнулись, дезертировал, спасая свою никчемную жизнь[69].

Следующим шел японский отряд под командой полковника Хатакэямы. С этими людьми обращались ужасно, и их полковник в конце концов сбежал к китайцам в Ургу, где его сразу и повесили[70].

Русские части в армии барона находились в жалком положении. Они состояли в основном из мобилизованных колонистов, мирно живших до того в Монголии[71].

И то, что барон не осмеливался делать с азиатами, он легко применял к соотечественникам. Именно здесь его террор проявлялся с особенной силой. Обязанности палачей исполняла комендантская рота полковника Лауренца, а полковник Сипайлов изобретал самые изощренные пытки. Но из всех из них особой лютостью выделялся хорунжий Бурдуковский.

Далее шли монголы, набранные из местного населения. Состав этого подразделения постоянно менялся. Монголы массово дезертировали, и все время приходилось мобилизовать новых[72].

В самом низу иерархии барона находились бывшие представители русского военного сословия. Их сторонились, как парий, как морально и физически неприкасаемых. В прошлом все они были офицерами Русской Императорской Армии. Поскольку они представляли класс, в своё время изгнавший барона с позором из своих рядов[73] и заставивший его бежать в Монголию, он воспользовался шансом излить на них всю свою ненависть. Он понизил их до уровня рядовых и ставил под команду самых подлых и грубых персонажей, произведенных из нижних чинов. Эти люди имели свои счеты с прежними начальниками. Моральный дух бывших офицеров был сломлен настолько, что они уже даже не жаловались. Их дневной рацион состоял из двух фунтов мяса и одной шестнадцатой фунта муки[74].

Свирепствовала цинга, и многие оказались в госпитале, пока главный врач, доктор Клингенберг, не на начал жаловаться на перегруженность своего персонала. Он намекнул барону, что от больных хорошо бы избавиться, и с его разрешения отравил всех своих пациентов[75]. В результате все, кто был плох, избегали просить медицинской помощи, предпочитая тихо умирать в своих юртах.

Бывшие русские офицеры носили лохмотья, а вместо обуви обматывали ноги лоскутами кожи[76].

Небритые и грязные, циничные и трусливо жестокие, они превратились в окончательно потерянных для мира людей. Смерть была всегда желанной для них, и они дрались как черти. Презираемые и отверженные, они, тем не менее, являлись той цементирующей силой, которая скрепляла всю армию. Без них вся монгольская авантюра была просто невозможна, и барон превратился бы в мыльный пузырь, в чем он вскоре смог убедиться сам, слишком поздно, однако, чтобы спасти себя.

Наступил вечер, и сотни костров зажглись по всему лагерю. На фоне кроваво-красного неба фигуры бойцов выглядели темными и зловещими. По традиции азиаты неторопливо начали свой отвратительный обряд резания барана. Животному разрезали грудь, засовывали глубоко внутрь руку и резким движением вырывали еще трепещущее сердце.

Мои соседи по юрте живо обсуждали вопрос, может ли только что убитая женщина представлять интерес с сексуальной точки зрения. Они не пришли к единому мнению и делали ставки на то, чтобы разрешить свой спор на практике при первой возможности, которая, судя по всему, должна была представиться очень скоро, так как барон обещал отдать Ургу на разграбление на три дня после взятия. Никаких ограничений не было, и победители могли вести себя, как им вздумается. Люди с удовольствием предвкушали, как будут врываться в дома и брать вино, еду, деньги, драгоценности, шелка и женщин, каких захотят.

Внезапно в лагере всё стихло, и послышался шепот, что возвращается Чайник. Все попрятались в юртах, только повара остались у костров. Вскоре я услышал тяжелые шаги и странный свист. Это была не мелодия, но лишь одна высокая нота, прорывавшаяся сквозь плотно сжатые зубы. Мои соседи молча курили трубки, тщательно прислушиваясь и выглядывая наружу. Они становились всё мрачнее и настороженнее по мере того, как шаги приближались к нашей юрте. Чайник остановился у двери и распахнул ее мощным ударом своей тяжелой ноги. Все лица в страхе повернулись ко входу.

Чайник, он же хорунжий Бурдуковский, был велик ростом и чрезвычайно силен физически. Его огромное тело с широкой грудью, толстыми руками и ногами, как у слона, венчала маленькая голова с вьющимися светлыми волосами. Маленькие бесцветные глазки ничего не выражали и смотрели всегда прямо из-под узкого лба. Небольшой нос практически терялся на плоском лице, а широкий прямой рот был плотно сжат. Говорил он сквозь зубы, и слова как будто срывались с уголков его толстых, презрительно скривленных губ[77].

– Так! – зычно прогремел он и осмотрелся вокруг, не поворачивая головы. – Кого вы тут, свиньи, прячете? Получите у меня по пятьдесят палок!

Тут он повернулся в мою сторону и, сильным рывком схватив за шиворот, поднес к своему лицу. Затем, не говоря ни слова, вытащил меня наружу и, держа по-прежнему за шиворот, поволок за собой. Я чуть не задохнулся, пока смог наконец сказать ему о письме. Он резко повернул к одному из многочисленных загонов, позволив мне упасть на землю. Внимательно и быстро он прочитал бумагу, при этом лицо его по-прежнему не выражало никаких эмоций, и, наконец произнес:

– Хорошо, но здесь тебе оставаться не стоит. Я спрячу тебя пока среди погонщиков гурта. Туда много ссылают на перевоспитание таких, как ты, так что никто не обратит внимания на еще одного доходягу. И держись подальше от Джамболона, он старший там.

Сказав это, он взял из загона взнузданную лошадь и коротко бросил:

– Скачи на запад четыре версты, там найдешь их.

Затем повернулся обратно к лагерю и исчез среди темных палаток.

Один в сумерках, я погнал свою неоседланную лошадь на запад. И вскоре она уже сама прибавила ходу, почувствовав близость большого табуна на пастбище. Мы прибыли на место, и я остановился, как было указано, у первой дымящейся палатки. Здесь я должен был доложить о себе Митьке, старшему пастуху.

Внутри палатки вокруг небольшого очага сидело полдюжины небритых существ в грязных лохмотьях. Они вели себя очень осторожно, чтобы никто не увидел их ужин из краденого мяса. Весь день они возили в седельных сумках мясо убитого ими теленка. Моё появление никого не удивило, все лишь подвинулись, освободив место у огня, и протянули мне миску супа. Никто ничего не спрашивал, ибо задавать вопросы в этой армии было небезопасно.

Митька оказался худым и проворным парнем, не произведшим, однако, на меня никакого впечатления. Он был одним из тех миллионов людей, что пришли в армию во время войны, и чьё образование началось и кончилось в казарме. Главным достоинством его была веселая исполнительность, но не от ума, а от глупости. Жизнь свою он считал принадлежащей вышестоящим начальникам, и эти начальники одни составляли весь его ограниченный мир. Должно быть, он был хорошим солдатом; глупый, но преданный, как сторожевой пес. За пределами служебной рутины он относился к своим людям хорошо.

Работу мне дали несложную. Три дня я отлично проводил время, присматривая за скотом и лошадьми общим числом в несколько тысяч. Вольная жизнь дикого табуна была особенно завораживающей. Каждая лошадь имела свой характер, резко проявлявшийся в самые неожиданные моменты. Они дрались и влюблялись, и были очень смышлеными в поисках мест, где еще сохранилась под снегом прошлогодняя трава. В самом табуне выделялись отдельные группы, державшиеся всегда вместе и ревностно отгонявшие чужаков. Они уважали только сильных и смелых пастухов, а слабаков презирали. Последних могли лягнуть или укусить, зная, что с такими людьми можно вести себя, как угодно.

Среди погонщиков скота оказался мой старый товарищ по Торам, экс-губернатор. Он рассказал мне, как они с дочерью бежали из Тункинской долины и как, после многих приключений, с большими надеждами наконец добрались до лагеря Унгерна. Он организовал изысканный обед и отправил дочь пригласить барона, рассчитывая таким образом представиться ему в лучшем свете и получить какое-нибудь назначение. Барон, однако, воспринял это как форму подкупа и отреагировал соответствующе. Губернатор получил пятьдесят палок, лишился всего имущества, а его дочь отправили работать в госпиталь прачкой. С тех пор он обитал среди коров, овец и лошадей, без каких-либо перспектив улучшить своё положение. Но больше всего его беспокоила судьба дочери, которой приходилось постоянно отбиваться от приставаний в госпитале. Чтобы хоть как-то обезопасить себя, она нарочно опростилась и приобрела вид грязный и неухоженный.

Январь подошел к концу, и по лагерю разнеслась весть, что скоро предстоит новый поход на Ургу. По совету прорицателей барон назначил штурм на первое февраля. Для выработки стратегии и тактики наступления он советовался с самыми авторитетными монгольскими ламами. Одним из наиболее доверенных его советчиков и близких друзей был главный пастух бурят Джамболон.

Джамболон сделал карьеру от простого погонщика до главного поставщика скота еще в Даурии. Он был крайне щепетилен во всех нюансах, которых в этом бизнесе очень много. Когда казначей дивизии, генерал Казачихин сбежал со всеми деньгами, Унгерн поручил Джамболону управление своей личной казной, насчитывавшей двадцать фунтов золота в слитках. После бегства из Даурии барон считал эти деньги потерянными, но Джамболон доставил золото в Монголию вместе со всем скотом. В награду он был произведен в офицеры. В Монголии Джамболон стал незаменим в поисках и установлении контактов с нужными людьми. Он не только говорил на местном языке, но мог читать и писать по-монгольски. Он быстро получал повышения и наконец стал личным советником барона.

Кроме всего прочего, Джамболон хорошо разбирался в гадании. Барон был абсолютно несведущ в военной науке: не умел управлять войсками, не знал, как правильно выбрать позицию и момент для атаки. Его личная храбрость была лишь помехой для подчиненных, ибо, находясь всегда в первой линии и бросаясь в гущу сражения, он не мог нормально координировать взаимодействие частей. В поисках средства от своего невежества и нерешительности барон обращался к помощи прорицателей. И Джамболон пришелся тут очень кстати. Сколько бараньих лопаток было высушено в золе, и сколько замысловатых трещинок изучено со всей тщательностью, чтобы определить, где расставить войска и как вести наступление!

Однажды барон послал шпиона разведать обстановку в Урге, а затем убил его ударом своего ташура, когда тот вернулся с информацией, которая барону не понравилась. В ярости Унгерн поскакал в Ургу сам, избил двух китайских солдат на вражеском посту и, выведав всё, что было нужно, той же ночью невредимый вернулся обратно.

Положение в Урге было неблагоприятным. Китайцы не только имели численное превосходство один к десяти, но и располагали сильной артиллерией против всего трех орудий барона. Помимо этого, противник находился за укреплениями, обнесенными несколькими рядами колючей проволоки. Кроме очевидных позиционных преимуществ, солдаты противника спали в теплых помещениях и не испытывали недостатка в еде и патронах. И этой силе барон мог противопоставить только горстку полуголодных и плохо одетых людей, с крайне ограниченным запасом боеприпасов.

Для пополнения армии людей сгоняли отовсюду. Митька остался с табунами, а все остальные были направлены в строй. Губернатор и я попали в Татарский полк под командой генерала Резухина.

Никогда не забуду ту чудовищную проверку, которую мы прошли по прибытии на призывной пункт. Минуты казались вечностью, и все находились на грани нервного срыва. Здесь я впервые увидел барона – и ни разу не пожалел, что не сталкивался с ним раньше.

Он был высоким и стройным, с бледным, изможденным лицом аскета. Голубые водянистые глаза смотрели неподвижно и пронизывающе, обладая опасным даром проникать в мысли других людей. Твердая воля и непреклонная решимость в его глазах достигали такой крайности, что граничили со зловещим безумием. При виде их холодок пробежал по моей спине. У него были необычно длинные руки и неестественно маленькая голова, сидевшая на широких плечах. Высокий лоб нес на себе жуткий след от сабельного удара, пульсировавший красными венами. Бледные губы были плотно сжаты, а длинные белесые усы свисали в беспорядке на тонкий подбородок. Один его глаз казался выше другого. Одет он был в грязную папаху, короткий китайский кафтан вишневого цвета, голубые бриджи и высокие бурятские сапоги. В правой руке он держал свой знаменитый ташур и другого оружия при себе не имел.

Проверка осуществлялась им лично. Останавливаясь у каждого человека отдельно, он несколько секунд смотрел тому прямо в лицо и резко бросал: «В строй!», «Назад к табунам!», «Убрать!» Все, кто имел какие-либо физические недостатки, были расстреляны. Также он уничтожил всех евреев независимо от пола, возраста и состояния. Сотни невинных людей были «убраны» таким образом до окончания проверки[78].

Полурыцарь-полуразбойник по происхождению и привычкам, барон жил яркой жизнью нескончаемых приключений. Будучи лишь немногим за тридцать, он, однако, по своим взглядам и склонностям принадлежал далекому прошлому. Родись он в Средние века, Унгерн, без сомнения, стал бы великим завоевателем. Но в веке двадцатом он явно находился не на своем месте. Мечта барона о создании Центрально-Азиатской Империи с ордами всадников под его началом была не из нашей эпохи. От своих буддистских наставников он усвоил теорию реинкарнации и твердо верил, что, убивая немощных, совершает благо для них, ибо в следующей жизни они обретут больше сил. Это учение о «сверхчеловеке» сделало его беспощадным к себе и другим. Барон был провозглашен Цаган-Бурханом[79] или перерожденным Богом Войны, и его больное сознание уверовало в свою миссию спасения мира.

22 января по старому стилю мы покинули лагерь на реке Керулен и двинулись в сторону Урги. Согласно предсказанию знаменитого Хушиктэн-ламы из монастыря Брэвен-хийд, штурм следовало назначить на пятый день первого лунного месяца или первого февраля, когда Живой Будда Богдо-гэгэн Хутухта будет освобожден из дворца в Урге, где он удерживается китайцами.

Три месяца назад барон сделал первую попытку взять Ургу с налета. Темной зимней ночью местный проводник вывел русские полки к священному городу, но безуспешно. Русские попали под сильный перекрестный огонь китайцев. Барон отступил в окрестные сопки, где дивизия стояла с двадцать шестого по тридцать первое октября, ожидая новой одобренной предсказателями, даты. Из-за не прекращавшейся все эти дни метели его войска замерзли практически насмерть. Люди дошли до такого состояния, что готовы были идти драться хоть с самим чертом. И барон снова повел их на ургинские укрепления. В отчаянной схватке китайцы были разбиты, а захваченная у них еда и боеприпасы в спешке погружены и отправлены в южную часть города людьми Унгерна для дальнейшей эвакуации по первому сигналу. Ситуацию, однако, спас один храбрый молодой китайский офицер, который собрал горстку смельчаков и повел их в успешную контратаку против русских.

Китайцы были отрезаны от своей страны несколькими тысячами верст смертельной и непроходимой зимой пустыни Гоби. Они понимали это слишком хорошо, и потому бросились вслед за своими героями в отчаянную схватку. Барон приказал отступить на Тэрэлджийн-гол, куда стали прибывать новые силы мобилизованных русских. Там он перегруппировал войска и отступил с ними еще дальше, на Керулен.

Передвигаясь по Монголии, Унгерн выбирал места для стоянок в соответствии с древними монгольскими пророчествами. Для простых кочевников всё это выглядело как чудо, и они еще больше уверились в том, что барон – переродившийся Бог Войны, посланный на землю с великой миссией. Когда же он объявил священную войну за Желтую Веру, в сердцах монголов не осталось больше сомнений. Они охотно и без оглядки присоединились к нему.

И сейчас семнадцать сотен отчаянных бойцов, которым нечего было терять, медленно приближались по лесистым холмам и снежным равнинам к Урге, чтобы дать последний и решительный бой.

3

Два дня и две ночи люди гнали своих низкорослых лохматых лошадок, пока все, и всадники, и животные, не вымотались до предела. Плато, ведущее к Урге, известно своими зимними бурями. Даже когда пурга прекращалась, ледяной ветер продолжал пронизывать до костей. Продвижение было медленным и мучительным. В сильном снегопаде люди то и дело терялись, и части смешивались. Наконец барон объявил дневной отдых.

Даже в открытой степи передышка была желанной. В небольшой впадине тут же поставили палатки, окружив их защитным кольцом из повозок, в центр которого загнали лошадей. Мы покормили животных и приготовили еду себе. Те, у кого оказалось спиртное, начали было веселиться, но, когда над лагерем понеслись песни, их всех в наказание отправили «на лед». Любителям выпить пришлось сидеть на льду реки, есть только сырое мясо и жевать снег, чтобы утолить жажду. И чтобы сделать их положение еще более невыносимым, им приказали каждому развести на берегу отдельный костер и поддерживать его всю ночь, возвращаясь затем на лед. По тем же, кто пытался задержаться у огня дольше необходимого, часовые в лагере открывали огонь. Бедняги не имели ни сна, ни отдыха. Около полуночи на них напали волки, и на льду вспыхнула отчаянная схватка между безоружными людьми и голодными хищниками. Лагерь проснулся и спас оставшихся в живых. Барон приказал вернуть им оружие с условием, чтобы они немедленно отправлялись маршем в сторону Урги. Голодные и обмороженные люди шли, подгоняемые страхом замерзнуть насмерть, пока мы не подобрали их вечером следующего дня.

Но удивительно, насколько все-таки вынослив человек. Никто из тех пьяниц не умер и даже не бросил пить, несмотря на полученный урок.

Мы шли еще три дня, пока наконец двадцать девятого января не достигли Убулуна с расположенным в нем древним монастырем Дзун-хурэ. До цели оставалось всего около тридцати верст. Костры были запрещены, и даже чахар нещадно били за попытки приготовить еду на огне. Их командир получил больше всех ударов ташуром, после чего был отправлен пешком к другим несчастным, стоявшим лагерем на окружающих Ургу сопках.

Поздно ночью наши аванпосты захватили два автомобиля с еврейскими беженцами, бежавшими из Урги, среди которых оказался и бизнесмен из Швейцарии по имени Стефан. Всех их весело казнили, а имущество конфисковали в казну дивизии.

Той же ночью командир японской сотни полковник Хатакэяма бежал в Ургу, но барон сделал так, чтобы китайцы узнали, будто он отправил его туда в качестве шпиона. И полковника, естественно, казнили.

На следующий день мы были уже в окрестностях Урги, и войсковые предсказатели снова принялись за работу. Каждый полк имел своего ламу-специалиста по чтению зигзагов на обожжённых бараньих лопатках. Кроме того, некоторые части прибегали к дополнительным услугам, как то: гадание по картам, руке, хрустальному шару или тарелочкам. Я был как раз одним из таких медиумов, обладавших таинственным даром угадывать прошлое, настоящее и будущее. В основном я предпочитал тарелочки, открывавшие больше возможностей. Вы закрываете глаза и сквозь ресницы смотрите, как тарелка движется туда, куда вы ее направляете. Я приобрел такую популярность, что меня приглашали даже в другие полки.

Но в дивизии все же был один человек, безнадежно отставший от времени. Звали его полковник Дубовик, и он оказался настолько безумен, что подготовил детальный план предстоящего наступления. Это выглядело очень забавно, как будто наших тщательных предсказаний было недостаточно, и мы все смеялись над ним.

Чтобы сэкономить время, патроны и нервы, барон отправил китайцам ультиматум с требованием сдаться, великодушно обещая принять их на службу в свою армию. В ответ китайцы арестовали всех русских в Урге и бросили их в тюрьму. Среди этих несчастных было около сотни забайкальских казаков. Кроме того, они разграбили принадлежащие русским золотые прииски, местное отделение Центросоюза, здания консульства и церкви. Живого Будду, поддерживавшего русских, заставили выплатить контрибуцию в двести тысяч долларов.

Перчатка была брошена, и вызов принят. Мы стали готовиться к сражению. Барон издал необычный приказ: всей армии разделиться на группы по три человека и разжечь на сопках, окружавших Ургу, большие костры. Следует признать, зрелище получилось внушительным. Создавалось впечатление, что русских не меньше ста тысяч, в то время как в реальности дивизия насчитывала всего семнадцать сотен. Китайцев же было двенадцать тысяч. Как стало известно позднее, они отправили специального гонца в Пекин с просьбой о подкреплении. Так они рассчитывали окружить нас, ударив одновременно с фронта и с тыла, и уничтожить всё войско барона.

Мы рвались в бой, так как Урга обещала всё то, чего нам так недоставало: еду, одежду, боеприпасы и теплый ночлег. Кроме того, у нас имелись старые счеты с китайцами за унижения и страдания, причиненные ими прошлой осенью. Наступление планировалось вести с трех направлений. Хоботов с пятью сотнями людей должен был двигаться по руслу реки Толы и атаковать укрепления с фронта, сковав главные силы противника; генерал Резухин с тремя с половиной сотнями атаковал с юга, чтобы отрезать китайцам путь к отступлению по единственной караванной дороге, ведущей в Калган. Две с половиной сотни Тубанова и шестьдесят тибетцев имели задачу зайти с тыла через священную гору Богдо-ула и выкрасть Живого Будду из дворца, где он находился под домашним арестом. В резерве у нас были два монгольских полка Найден-гуна и две сотни чахар. И нам повезло, что их держали позади всех, так как в самом начале сражения они в панике бежали.

Ночь на первое февраля была очень холодной. Сильный ветер мешал продвижению войск, и нам пришлось спешиться. Пешком мы вышли на исходные позиции к одиннадцати часам. Здесь мы, теряя драгоценное время, ждали подхода артиллерии, медленно ехавшей на волах. Когда наконец они прибыли на рассвете, китайцы обнаружили нас и открыли ураганный огонь из орудий и пулеметов. Чахары и монголы тут же бежали. Так мы потеряли фактор внезапности и все наши резервы. Теперь каждая часть могла рассчитывать только на себя, ибо спасать их теперь было некому.

Рассыпавшись в цепь, мы вышли в тыл противнику, засевшему в Верхнем Маймачене, пригороде Урги. Китайцы были вынуждены отойти в траншеи у Нижнего Маймачена[80].

Тем временем Хоботов тоже продвинулся в своем секторе, захватив два орудия и двести винтовок. Он тут же повернул трофейную батарею против китайцев. Обе группы, наша и Хоботова, дрались отчаянно, чтобы отвлечь внимание врага от его тылов, где Тубанов выполнял главную задачу дня. Согласно монгольским легендам и предсказаниям, Живой Будда должен был быть освобожден из китайского плена в первый день битвы, первого февраля, и барон стремился воплотить это пророчество в жизнь любой ценой. Он верил, что обладание Живым Буддой обеспечит ему поддержку и ресурсы всей Монголии. Однако уже очень скоро нам всем пришлось избавиться от этих иллюзий.

Тубанов успешно выполнил свою миссию, застав охранявших дворец китайцев врасплох. Богдо-ула – священная гора, и лишь несколько избранных лам имеют право входить на нее. Противник не ожидал появления наших частей с этого направления и стал легкой добычей казаков. Пока в помещениях дворца кипела рукопашная схватка, ламы вывели Живого Бога во двор, где его тут же окружили тибетские тангуты. Он был слепым, и ламы, поддерживая под обе руки, посадили его на лошадь, после чего все скрылись в темноте. В ходе операции Тубанов уничтожил около тысячи китайцев[81], захватил несколько пулеметов и много боеприпасов, включая ценные ручные гранаты. Все эти трофеи были потом использованы в главном сражении за Ургу.

Позже тем утром мы нажали на противника так сильно, что он отступил к мощным Булунским казармам, русскому консульству и укрепленному комплексу зданий золотодобывающей компании. Около двухсот китайцев дезертировали и двинулись на север в сторону Советской России, чтобы там быть интернированными красными. Победа была практически в наших руках, но пророчество гласило, что мы победим врага четвертого февраля, и, поскольку наступил только первый день месяца, мы должны были ожидать еще двое суток в бездействии. Таков был приказ барона. Весь остаток дня мы укрепляли наши позиции, собирали раненых и грузили их на повозки для отправки в обоз, который находился в тридцати пяти верстах к северу на заимке Сухарева. Представьте себе страдания тех несчастных, кому пришлось проделать этот тяжелый путь на грубых двухколесных телегах по полному бездорожью! Многие замерзли насмерть, не доехав до госпиталя.

Ночью кто-то в наших траншеях выстрелил в небо из ракетницы. Китайцы тут же открыли беспорядочный ураганный огонь. Пулемёты строчили без остановки. Искушение было слишком сильным и, вопреки приказу, мы бросились вперед в атаку. Барон тоже поддался бешеному порыву, и мы увидели его несущимся на белой кобыле впереди наших цепей, к рядам вражеской колючей проволоки. Пока мы навязывали китайцам штыковой бой, наша кавалерия зашла с тыла. В Маймачене начался пожар. Город осветился заревом многочисленных огней, зажженных нашими добровольцами в Урге, которые уже не рассчитывали пережить накрывший их кошмар. Мы увидели, что подошли вплотную к укрепленным стенам, за которыми укрылся противник. Ворота, двери и окна были выбиты ручными гранатами, и началась финальная бойня. Жестокость уличных боев можно оценить по тому факту, что в живых осталось всего восемь сотен китайцев.

Обезумевшие от ненависти и жажды мести победители начали грабить город. Пьяные всадники носились по улицам, стреляя и убивая ради одной забавы. Они врывались в дома, выбрасывали имущество наружу, одевались в дорогие шелка, найденные в лавках. Возле китайских банков образовались очереди из желающих запустить окровавленную руку в бронированный ящик и вытащить то, что принесет удача. Некоторым крупно везло, и они доставали золотые монеты и слитки, другие лишь серебряные, но большинству попадались бумажные деньги и банковские билеты, которые они тут же бросали на землю, как ничего не стоящие. Игра наподобие лотереи очень забавляла всех: никто не знал, что ему выпадет. Но каждому разрешалось попытать счастья только раз. Шутки и смех перекрывали даже шум сражения. Сцена, достойная кисти великого художника: вереница диких, забрызганных с ног до головы кровью людей перед банковскими сейфами в ожидании своей очереди пограбить. Свет многочисленных пожаров сделал их лица бронзовыми. Удивительно, что никто из них не обращал ни малейшего внимания на свои раны: то ли возбуждение было слишком велико, то ли они просто привыкли к порезам и контузиям, не знаю. Возможно, и то, и другое вместе.

Когда открыли китайские тюрьмы, и русские пленники вышли на свободу, произошел один драматический инцидент. Обезумевшие от голода узники бросились искать еду и стали рвать сырое мясо зубами, как дикие звери. В приступе радости они целовали всадников, тех, до кого могли дотянуться. Однако, когда один из них попросил лошадь на случай, если русские вдруг отступят, его тут же пристрелили на месте. Банда под предводительством доктора Клингенберга врывалась в дома евреев, убивая всех без разбора. Насилие над женщинами было столь чудовищным, что я видел, как один офицер вбежал в дом с бритвой в руке и предложил девушке самой убить себя, пока на нее не напали. Со слезами на глазах она поблагодарила его и перерезала себе горло. Некоторые пытались спастись в доме американского гражданина Гуппеля, другие бежали к монгольскому князю Тогтохо-гуну, но оба они были принуждены выдать своих друзей под страхом собственной смерти. Пьяная толпа придумала состязание по убийству людей на улицах ударом дубины по лицу. Один казак стал убивать собственных людей направо и налево, пока его не подстрелили. Юнкер Смирнов душил старух, наслаждаясь тем, как они корчатся под его пальцами, когда он ломал им шеи. Датского подданного Олсена[82] таскали по улицам на веревке, привязанным к лошади, пока тот не умер. Он поплатился за то, что протестовал против творившихся на его глазах зверств. Другой иностранец по фамилии Олай[83] умер мучительной смертью из-за того, что доктору Клингенбергу понадобились его запасы медикаментов. Многие женщины с дочерьми пытались продать себя в обмен на жизнь для мужей и братьев, но, как правило, после бывали обмануты.

Кровавый кошмар длился трое суток: барон выполнил своё обещание[84].

На утро четвертого дня он издал приказ, что повесит каждого, кто будет замечен в грабежах и насилии над местным населением. А пойманных пьяными ждало наказание в виде порки ташуром: сто ударов офицерам, пятьдесят нижним чинам и двадцать пять гражданским. И действительно, те, кто не услышал приказа и пытался продолжить мародерство, были повешены на воротах ограбленных ими лавок. Полковник Сипайлов, новый комендант Урги, разослал по городу своих людей ловить нарушителей.

Полковник Лауренц, командир комендантского отряда, был обвинен в неподобающем поведении и приговорен к расстрелу. Исполнить приговор барон приказал есаулу Макееву. Они поехали в автомобиле на свалку за городской чертой, где тело казненного затем досталось бы диким собакам, во множестве бродящим вокруг. Наконец они остановились и посмотрели друг другу в лицо: один – криво ухмыляясь, другой – трясясь от волнения, потому что должен был совершить убийство. Так прошло несколько минут, и водитель начал проявлять нетерпение из-за того, что его держат на открытом ветру в холодный зимний день, когда дело можно решить за секунду.

Наконец полковник проговорил медленно и с усмешкой:

– Ну же, давайте, будьте мужчиной.

Есаул, как робот, поднял руку и нажал на курок револьвера. Пуля ранила жертву в голову так, что кровь залила глаза. Лауренц засмеялся. Затем силы оставили его, и он упал на колени. Сплевывая кровь, полковник воскликнул с издевкой: «Позор армии, в которой такие офицеры, как вы!» Голос его внезапно перешел в рык, и он скомандовал, как привык это делать раньше: «Стреляй между глаз, засранец!»

Но «засранец» уже не владел собой. Пистолет выпал из его рук и покатился по земле. Водитель с отвращением выпрыгнул из автомобиля и, подобрав оружие, выстрелил четыре раза в полковника, который тут же упал навзничь. Они не стали проверять, умер он или нет, а, вскочив в машину, помчались обратно в Ургу[85].

Серию расправ, учиненных бароном над своими людьми и населением, пришлось остановить с получением вестей о подходе с юга китайских подкреплений. Эти войска общим числом в несколько тысяч не знали, что Урга пала, и потому не приняли необходимых мер предосторожности. Одна группа находилась уже совсем близко, а вторая в пяти сотнях верст в пустыне Гоби между Калганом и Ургой. На севере ситуация была тоже печальной, так как китайцев не пустили в Россию, и они повернули назад, двигаясь в сторону Китая на юго-запад.

Барон послал своего соперника[86] генерала Резухина навстречу передовой группе войск, идущих с юга. Генерал совершенно обезумел и, когда встретил китайцев в двадцати пяти верстах от Урги, приказал своим казакам не брать пленных. В общей сложности было убито около тысячи человек[87].

Сам барон тем временем отправился в Чойрын[88] через Монгут, где сменил лошадей на верблюдов и стал быстро двигаться к Сайр-Усу на перехват второй группы китайцев, шедших из Калгана. Внезапной ночной атакой его полки под командованием Парыгина и Дугэр-Мэйрэна разбили их и заставили бежать в пустыню. Отступление их через Гоби было очень тяжелым, и позднее, оказавшись в Китае, я узнал, что большинство замерзло насмерть или умерло от голода и жажды. Лишь немногие смогли добраться в Калган. Там они рассказали, что встретились с самим дьяволом и, конечно, не могли победить в схватке с ним.

Теперь барону оставалось решить последнюю проблему с остатками китайских войск, приближавшихся с севера. Они намеревались спастись от него в Удэ у реки Хара-Бусу[89].

Но, добравшись туда, обнаружили, что окружены русскими со всех сторон. Сражение длилось трое суток, и в конце концов две тысячи китайцев сложили оружие[90].

Так как барон нуждался в пополнениях и уже имел восемь китайских сотен в своем войске, он даровал пленным жизнь. Они сдали всё оружие и боеприпасы и встали лагерем в долине. Глядя ночью на их костры, я не мог понять, как такая огромная масса людей могла быть разбита горсткой казаков. Утром мы обнаружили, что нас надули. Костры горели всю ночь, но лагерь был пуст: китайцы ушли в пустыню. Не дав нам времени позавтракать, барон приказал седлать коней и преследовать беглецов. Мы догнали их через несколько часов, одержав легкую победу. Все офицеры и командиры были убиты на месте, остальных же под конвоем отправили в Ургу, где из них сформировали отдельный дивизион[91].

Чтобы прикрыть себя со стороны Советской России, барон отправил в качестве заслонов 2-й и 3-й полки на север к реке Иро.

Будучи человеком энергичным и целеустремленным, Унгерн принялся за коренное переустройство всей монгольской жизни. Он учредил кабинет министров, ввел валюту и бумажные деньги, организовал сбор налогов и таможенных пошлин, начал формирование местной армии[92].

Было открыто военное училище, в котором обучалось сто молодых людей из лучших семей Монголии. Барон заботился и о развитии производства, открыв несколько мастерских и обучая монголов передовым методам пошива одежды, выделки кож, изготовления седел и инструментов. На одной из сопок, окружавших город, он приказал установить радиостанцию для поддержания связи с союзными отрядами Казагранди в Улясутае, Казанцева в Кобдо, Кайгородова на Алтае, бурята Тапхаева, а также Бакича, Дутова и Анненкова на западе[93].

Для налаживания взаимодействия он отправил отряд во главе с капитаном Безродным провести полную инспекцию всех белых сил в Монголии. Единственным, кто отказался выполнять его приказы, был Тапхаев. Он даже вступил в бой со специальной карательной экспедицией, посланной бароном под командой прапорщика Рудакова, после чего отступил на север и встал у советской границы, готовый в любой момент уйти в Сибирь, если его условия не будут приняты. Унгерн предоставил ему независимость и право самому принимать решения в обмен на обещание поддержки в случае наступления красных[94].

К тому времени я заслужил доверие высшего начальства настолько, что меня решили отправить связным и наблюдателем в отряд Казагранди. Отбыть следовало в течение трех дней, как только мои бумаги будут готовы. Пока же я имел возможность получше изучить самый интересный город Монголии.

Урга поделена на пять частей: непосредственно сам город с монастырями или дацанами, в которых живет пятнадцать тысяч красных и желтых лам; дворцовый комплекс Богдо-хана; китайский квартал Маймачен; иностранный поселок с преимущественно русским населением; и золотодобывающая компания Монголор.

Город с сияющими куполами богатых храмов и дацанов выглядел очень красиво. В центре его стоял храм Майдари, выстроенный в живописном стиле тибетских башен высотой в двадцать метров. Здесь находился тронный зал Богдо или Живого Будды. Вокруг него на огромной площади были разбросаны многочисленные дацаны. Против каждого из них установлено множество огромных вращающихся молитвенных барабанов. Странники из самых отдаленных уголков страны крутили их, и с каждым полным оборотом колеса мелодичный звон сообщал, что молитва доставлена Будде. Другие паломники ходили процессиями вокруг монастырей, преклоняли колени или падали ниц в знак особого преклонения перед божеством. Между стенами дацанов шла оживленная торговля скотом, сеном, шерстью, седлами и прочими простыми изделиями монгольских ремесел. Блеяние овец, вопли верблюдов, ржание лошадей, звуки труб и барабанов паломников, крики торговцев и лай тысяч собак смешивались здесь в один огромный восточный бедлам.

На холмах перед городом виднелись ярко-зеленые, красные и белые постройки дворцов. Богдо-хан жил в каждом из них по очереди в соответствии с предписаниями ученых лам. Дворцы были забиты множеством нужных и ненужных предметов. Все сокровища Азии перемешались здесь с достижениями западной цивилизации: фонографами, пианино, химическими приборами, хирургическими инструментами, оружием всех типов, коллекцией часов и автомобилями с кузовами, выполненными в стиле китайских императорских паланкинов. Узнав, что у европейцев популярны зоологические сады, Богдо также приказал устроить у себя зоопарк. В ходе недавних боев испуганный слон убежал из него в лес. И, поскольку он считался незаменимым, его стали искать и вскоре обнаружили мирно пасущимся со стадом верблюдов в нескольких сотнях верст от Урги.

Однако была у монгольской столицы и другая, откровенно неприятная сторона. На улицах стояла такая непролазная грязь и вонь, что ходить приходилось только по узким протоптанным тропкам. Кроме того, город кишел огромным количеством угрожающего вида собак, и было чрезвычайно опасно выходить на улицу, не имея при себе специальной палки с острым железным наконечником. Ужаса ко всему этому добавлял монгольский обычай выносить умирающих людей на улицу, когда «санитары города» окружали еще живого человека и терпеливо ждали его последнего вздоха, чтобы приступить к пиршеству. Тело, нетронутое собаками, считалось отвергнутым богами. Впрочем, такое случалось крайне редко[95].

В половине версты от главного дворца возвышалась покрытая густым лесом гора Богдо-ула, ревностно охраняемая ламами. В 1912 году начальник русского консульского конвоя отправился туда на охоту за редким видом горного козла и добыл двоих. Ламы заявили, что эти животные являлись перерождениями дяди и тети Живого Будды и немедленно начали серию сложных церемоний. Под давлением монгольского правительства виновника отозвали в Россию и инцидент посчитали исчерпанным. Но в какой-то момент негодование было настолько сильным, что русские в Урге всерьез опасались погромов. Позднее именно через эти леса Хоботов со своими тангутами[96] совершил рейд против китайцев и освободил Богдо. Однако в тот раз вероятно, осквернения священного урочища не произошло. И действительно, Богдо даровал барону титул хана, возведя его таким образом на самый верх монгольской иерархии. Он получил богатый желтый шелковый халат, шляпу с перьями, золотую упряжь для лошади и другие знаки отличия князя. Чтобы ответить взаимностью, Унгерн назначил на следующий день коронацию Богдо со всей пышностью, на какую был способен монгольский двор[97].

Таким образом оба, и барон, и Богдо-гэгэн-хутухта, остались чрезвычайно довольны оказанными друг другу знаками внимания.

В буддизме существует три главы: Далай-Лама в Лхасе на Тибете является главным администратором желтой веры, Панчен-Лама в монастыре Ташинлумпо на западе Тибета выступает духовным лидером, а Богдо-хутухта в Монголии представляет реинкарнацию самого Будды и потому зовется Живым Богом[98].

Сведения о реинкарнациях Будды записаны в священных книгах, лишь начиная с 1573 года. Первым историком был Джебцун Дараната Гунга Ньинбо[99] из тибетского монастыря в Варанге. Семь реинкарнаций пришлось на Индию, восемь на Тибет и одна на Монголию. Похоже, что перерождения мигрировали на запад вместе с самой Желтой верой.

Вместе с историческими записями в монастырях сохранялись и тела Богдо-хутухт. В течение двух месяцев их бальзамировали в сидячих позах, после чего лица покрывали позолотой, а брови и губы ярко накрашивали. Затем эти человеческие статуи помещали на огромные серебряные лотосы, называемые субурганами[100], и ставили в храмах. С этого момента они назывались «шарил»[101], И паломникам разрешалось молиться перед ними за небольшое воздаяние монастырю.

После смерти Хутухты множество лам отправлялось по всей стране в поисках детей, родившихся в день и час смерти Живого Бога. Они отбирали двенадцать мальчиков и доставляли их в Поталу, дворец Далай-Ламы в Лхасе. Здесь их тщательно изучали и обследовали, оставляя только троих, представляющих воплощение Духа, Тела и Разума усопшего. Реинкарнация духа зовется хубилганом: он и есть истинное перерождение Будды. Двое других мальчиков, считаясь ниже рангом, становятся настоятелями самых почитаемых монастырей.

Богдо-гэгэн-хутухта, о котором я рассказывал, родился в Тибете в 1869 году. Пять тысяч монгольских лам встречали его на пути в Ургу. Поездка обошлась казне в двести тысяч долларов, не считая огромных взяток, заплаченных диким племенам тангутов, населяющих восточный Тибет. Большая часть этих денег потом вернулась в качестве пожертвований от бандитов монастырям.

Как Живой Бог, Хутухта не знал ограничений, все его желания и фантазии выполнялись немедленно. В детстве ему очень нравились европейские игрушки, особенно механические. Он обожал журналы с яркими картинками. Как многие дети, испорченные недостатком строгости, Богдо вырос жестоким. Однажды он поджег голову одному из своих лам, облив ее керосином и поднеся спичку. Ему нравилось натравить на людей собак или ворваться верхом на всем скаку в толпу паломников. Позже к его порокам добавились пьянство и женщины, вследствие чего он заболел и лишился зрения[102].

Во время восстания боксеров в Китае и позже, в русско-японскую войну, Богдо открыл территорию своей страны для транзита русских войск и военных грузов. За это русский царь освободил Монголию от китайского гнета и выделил пять миллионов золотых рублей. Не только сам Хутухта, но и все монголы боготворили могущественного белого хана в Москве[103].

Когда русский консул проезжал по улицам Урги в своем автомобиле, толпа бежала за машиной, чтобы вдохнуть священную пыль, поднимаемую колесами. Во многих юртах монгольской знати было принято часами стоять в глубокой медитации перед изображением Николая II, уперев лоб в портрет и держа руки у сердца[104].

Вместе с Индией и Тибетом монголы верили в русского царя, как единственного спасителя. Во всех этих странах существуют легенды о том, что русские освободят их и вернут былое величие.

Утро коронации было холодным и ветреным. Пять тысяч всадников выстроились в линию от дворца к храму, где находился древний тронный зал. Мы прождали несколько часов, прежде чем наконец услышали звуки монгольских церемониальных флейт и гонгов. Вскоре в конце длинной улицы появилась процессия.

Телохранитель Богдо-гэгэна, рост 2 метра 26 сантиметров.

Впереди двигались четверо лам, вооруженных барсучьими шкурами, свернутыми в виде плеток и рассеивали толпу, освобождая дорогу для шести флейтистов, за которыми шли двадцать четыре личных телохранителя Богдо. Величественный паланкин, в котором, на высоте трех метров над землей, восседал Хутухта, несли восемь гэлунов[105].

За паланкином торжественно следовала группа высшей знати. Далее шли министры и бесчисленные желтые и красные ламы. Замыкала процессию толпа гражданских. Мы стояли по стойке смирно, пока наш оркестр играл русский гимн, ибо монголы не имели своего[106].

Церемония внутри храма, которую я не видел, длилась около двух часов, после чего барон произнес речь о былой славе Монголии и Чингис-хане, призвав его потомков к возрождению, через которое страна снова займет достойное место среди великих наций мира. Хутухта ответил в том же духе, после чего пригласил всех на празднование.

С точки зрения нас, обывателей, коронация не слишком удалась, так как угощение нам досталось скудное.

4

В роскошных апартаментах русского консульства, обставленных с европейским комфортом, три барона обсуждали пути и способы спасения России от большевиков. Это были: Его Превосходительство барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг, начальник Азиатской конной дивизии; барон Тизенгаузен, управляющий русскими золотыми приисками в Монголии; и барон Берг[107], управляющий русскими угольными копями в Монголии. Хозяйкой вечера была госпожа Архангельская, гражданская жена Тизенгаузена.

Присутствующие единогласно пришли к мнению, что русский народ устал от радикалов и мечтает о восстановлении монархии с великим князем Михаилом на престоле. Но люди нуждаются в лидере. Поэтому барон Унгерн, уже показавший себя непревзойденным полководцем и государственным деятелем, вернется в Сибирь, где сможет легко поднять население на новую революцию. Поднятый им меч, без сомнения, объединит всех русских людей, которые во множестве потекут под его знамена, как только он провозгласит свои намерения. Поэтому начальный размер войска барона не имеет никакого значения. Нужно только зажечь искру восстания на как можно более широком фронте, и через несколько месяцев они уже будут под стенами Москвы. Соответственно, было решено отдать приказ всем отдельным русским военным отрядам в Монголии перейти в наступление и атаковать Советскую Россию одновременно на фронте в несколько тысяч верст от Забайкалья до Туркестана. Военные действия следует начинать ранней весной, когда погода станет более благоприятной, и для скота откроются пастбища по пути на север. Тем временем, пока стоит зима, войска нужно перевооружить, одеть и обучить. И, конечно, необходима железная дисциплина. Поэтому полковнику Сипайлову следует дать все полномочия по управлению военным и гражданским населением Урги.

Вести об этой встрече быстро распространились среди нас и были встречены одобрительно, так как все наши прежние грехи теперь оправдывались патриотическими соображениями.

К концу февраля я был готов покинуть Ургу и отправиться в Бангай-хурэ. Поскольку путь предстоял трудный, и путешествовать в это время года опасно, я решил посоветоваться со своим монгольским другом. Кочевники очень искусны в сборе разного рода информации, которую потом любят выдавать под видом предсказаний, к великому изумлению слушающего. Не желая упустить возможность узнать что-нибудь полезное, я попросил своего друга погадать мне.

Монгол нагрел баранью лопатку и вгляделся в зигзаги. Он не сообщил мне ничего нового, но, с другой стороны, дал много поводов для беспокойства. Смерть в лице двух человек, которые будут стрелять в спину, ждет меня на дороге. Поэтому мне лучше ехать окружным путем через Дзаин-шаби. Дорога займет на три дня дольше, но будет безопаснее. Он также посоветовал попрощаться со всеми прямо сейчас, вернуться к нему в юрту и оставаться здесь всю ночь и следующий день, и только с наступлением второй ночи отправляться в путь. План выглядел разумным, и я согласился.

Совет, который мне дал монгол, оказался правильным. Позже я узнал, что полковник Сипайлов, будучи другом Казагранди[108], отправил двух казаков в сопки с приказом убить меня. Им это, естественно, не удалось, так как я всё еще был в Урге. Мой монгол сказал мне, что по возвращении они оба получили по пятьдесят палок.

Я вспомнил прощальный визит к полковнику днем ранее. Когда я пришел, у него была вечеринка для нескольких избранных друзей. Красивая, но полноватая девушка подавала напитки. Она была племянницей атамана Семенова, но Сипайлов затерроризировал ее настолько, что ей пришлось уступить домогательствам и стать его любовницей. Она предложила бокал и мне; я взял, но не стал пить под предлогом того, что должен иметь ясную голову перед дальней дорогой. Я знал, что Сипайлов иногда подсыпал яд в напитки. Полковник не обратил на меня внимания, поглощенный демонстрацией своей коллекции золотых часов и украшений. Каждый предмет он сопровождал рассказом о том, кому тот принадлежал, и какой смертью умер его прежний владелец.

Внезапно, как будто в порыве гостеприимства, он встал и, извинившись, попросил позволения выйти ненадолго, обещая показать гостям что-то особенное. Он вышел в кухню и минут через пять вернулся, таща за собой тяжелый мешок.

– Так! Так! Так! Посмотрите, кто у нас здесь! – сказал он.

Открыв мешок, мы увидели мертвое тело девушки, только что подававшей нам напитки. Он бесшумно задушил ее в соседней комнате.

Я покинул Ургу тайно под покровом ночи и вершинами холмов поехал в Бангай-хурэ. Поначалу я испытывал огромный соблазн сбежать, но здравый смысл заставлял меня продолжать двигаться к Казагранди. Популярность барона среди монголов была столь велика, что, узнав во мне дезертира из «армии» цэриков Богдо, они тут же доставили бы меня к Сипайлову. Кроме того, рано или поздно мне пришлось бы спуститься с холмов в долину, чтобы пополнить припасы. И там пришлось бы давать объяснения встреченным людям.

До Бангай-хурэ я добрался за десять дней. Полковник Казагранди принял меня холодно, но сделать ничего не мог, так как я был человек барона. Даже более того, он назначил меня адъютантом в полк в Хатхыле на почетную должность помощника командира по строевой части.

Мои гражданские друзья, чьих детей я учил несколько месяцев назад, были все мобилизованы и служили на различных должностях. Один из них чуть не лишился головы за то, что доставил Казагранди какое-то мыло, которое ему не понравилось. Разъяренный полковник сильно отхлестал его плетью.

– В следующий раз ты мне что, принесешь пудру и помаду для казаков? – кричал он. – Убирайся вон, крыса, и чтобы я тебя больше не видел.

Ветеринар Якобсон, лечивший меня недавно, подвергался издевательствам на каждом шагу из-за своего еврейского происхождения. Его не пристрелили только потому, что других докторов не нашлось. И полковника не волновало, что Якобсон – специалист лишь по болезням скота, ибо к своим людям он относился тоже как к скоту. Очаровательные жена и дочь доктора были отправлены санитарками в госпиталь, но большей частью занимались пошивом изысканных шелковых рубах для командующего. Особенно искусно они умели вышивать позолотой погоны.

Богатых русских купцов согнали в мастерские тачать сапоги, печь хлеб, забивать свой собственный скот для пяти сотен всадников, доставлять сено и дрова из своих хозяйств, а также зерно со своих полей. Естественно, все они были разорены бесконечными патриотическими реквизициями на нужды армии. Поскольку никто из них не участвовал в Мировой войне и не прошел через ужасы революции, профессиональные военные относились к ним грубо и презрительно. Молодое поколение призвали в строй и сформировали из них отдельный полк. Эту часть всегда посылали в самое пекло, и почти все они погибли, не пройдя даже азов военной подготовки. Те, кто предвидел такое развитие событий, продали свою собственность и бежали с семьями в Кяхту, предпочтя сдаться на милость красных.

Вскоре после того, как я прибыл в Бангай-хурэ, мой кровожадный друг Филька был отправлен на запад с каким-то секретным заданием. Назад он так и не вернулся. Позже мы обнаружили его скелет, свисавший с одинокого дерева на вершине холма. Вороны склевали плоть, и только по погонам и прочим знакам отличия можно было догадаться, кто он. Мне очень хотелось верить, что погиб он не из-за меня.

Я вел свою игру очень осторожно, понимая, что нахожусь на особом счету. И моя поддельная личность тут была не так важна, как множество дружеских связей среди нижних чинов, здорово мне помогавших. Я ничего не ел и не пил, кроме как из общего солдатского котла, и никогда не спал безоружным. Чтобы не быть захваченным врасплох, я держался с Михаилом и его группой. Особенно близки мы оставались с Виктором и Марьяной и втроем задумали бежать от белых при первой возможности. Марьяна, как всегда, была самой жизнерадостной из нас. Она стала нашим поваром, швеей, утешительницей и помощницей во всех неудачах. Все наши двадцать три человека ходили советоваться к ней даже по самым мелким пустякам, ибо она никогда не отказывала в совете или помощи.

Вскоре полковник Казагранди узнал, что я хорошо разбираюсь в пулеметах и умею их чинить. Поскольку людей, знакомых с этим искусством, было немного, мой статус сильно возрос. О многом говорил тот факт, что на ночь он всегда забирал с собой затворы от пулеметов, чтобы никто не мог ими воспользоваться и поднять бунт.

В начале апреля генерал Резухин внезапно подошел и встал лагерем возле Бангай-хурэ. Барон отправил его с целью демонстрации силы отряду Казагранди. Резухин, подлейший из людей, которых я когда-либо встречал[109], провел тщательную инспекцию наших частей и пригласил нескольких лучших офицеров в свое расположение. Часть из них потом вернулась, а часть нет. Среди вторых был полковник Мортон, личный друг Казагранди. В результате организованных поисков его вскоре нашли полуживого в сопках. Он отказывался говорить что-либо кроме того, что его сбросила лошадь. Однако казаки, нашедшие его, говорили о следах порки на теле.

После таких действий Резухина я стал еще более не уверен в своем будущем, ибо для всех в отряде был человеком барона. Со стороны полковника следовало ожидать мести. Однако он боялся тронуть меня в Бангай-хурэ. Однажды вечером он позвал меня к себе и, тщательно подбирая слова, предложил выполнить одну «деликатную миссию».

– Вы ведь знаете, капитан, что скоро мы должны выступить против красных, – сказал он. – И сейчас необходимо установить тесный контакт с другими отрядами на западе. Не многим можно такое доверить, и, тщательно всё взвесив, я остановился на вас. Я хочу, чтобы вы поехали к Тапхаеву[110].

– Отправляйтесь сегодня же вечером. До свидания и удачи. Возвращайтесь как можно скорее; – и протянул мне свою сильную руку.

Он был очень красив и силен, этот человек с итальянскими корнями, возомнивший себя казаком. Всеми силами он старался походить на знаменитого Стеньку Разина и бывал очень польщен, если наши казаки запевали при нем песню о легендарном атамане. Зная эту его слабость, казаки пользовались ей, когда им что-то было нужно от полковника.

Я вышел от Казагранди в задумчивости. «Эти миссии могут быть почестью, но чаще все же оказываются ловушками. С чем я имею дело сейчас?»

Мне дали одну лошадь, но я достал еще двух и проскакал в ту ночь под сто верст. Выбрав окружной маршрут, я благополучно добрался до Булгун Тала, где нашел своих друзей, «дядю» Павла и его брата Осипа. Они были сильно потрясены недавним визитом одного из летучих отрядов барона под командой молодого негодяя по фамилии Безродный. Он чуть было не упек их в монгольскую тюрьму, где они точно умерли бы от холода, голода и жажды. Этот пьяница уехал на запад, где столкнулся с сильным и упорным противодействием творимым им беззакониям со стороны бурята Тапхаева. Между их отрядами произошла стычка, и бурят одержал верх над русским, который в ярости поскакал дальше. Ходили слухи, что сейчас он в Улясутае.

Я пробыл у дяди Павла два дня. Мне была по сердцу мирная атмосфера, царившая в его доме. День начинался с купания в ледяном Эгийн-голе и горячего завтрака. Затем я помогал братьям на мельнице, чинил изгородь и гулял по холмам. Ночью мы ходили бить острогой рыбу, которую приманивали светом, зажжённым на корме лодки. Я был очень рад своему небольшому отпуску, с наслаждением вспоминая дни, когда был свободен от всех военных обязанностей. К Павлу во множестве заезжали по делам монголы. Они приносили с собой новости и сплетни о ненавистных всадниках барона, реквизировавших скот и лошадей для нужд армии. Кочевникам никогда не платили ни за работу, ни за отобранное имущество. И если в столице они называли нас цэриками, воинами Богдо, здесь в провинции русский солдат был никем иным, как «золигом», что в переводе означало «черт».

Однажды вечером приехал старик монгол с сыном, одетым в форму цэрика. Он был из отряда Казагранди, и мы узнали друг друга. Парень сильно перепугался и стал невнятно оправдываться, объясняя свое присутствие здесь, вдали от Бангай-хурэ. В конце концов я разобрал, что высокий нойон Казагранди послал его к командующему Тапхаеву с письмом. Но поскольку он не видел свою семью несколько месяцев, то решил воспользоваться случаем навестить их.

– Ну, не стоит торопиться из-за меня, – сказал я ему. – На самом деле я тоже направляюсь к Тапхаеву, и завтра мы можем поехать вместе.

Тем временем Павел поставил на стол выпивку и сообразил нехитрый ужин. Старик монгол сделался заискивающе почтительным и говорил со мной с величайшим уважением, стараясь всячески показать лояльность его семьи к барону, освободившему страну от китайцев. Я же смотрел на них и думал о письме. Будь это деловое послание, его отдали бы мне. Тогда что же в нем?

Мы выпили и закусили, и я сказал Павлу принести еще, чтобы напоить монголов. Так мы разговорили их, а когда они стали уже совсем пьяны, я вскользь обронил, что, поскольку тоже еду на запад, то могу доставить письмо, а молодой человек погостит дома еще неделю. На обратном пути я захвачу его, и мы вместе вернемся в Бангай-хурэ. Старику идея понравилась, и он стал горячо благодарить меня. Молодой, однако, колебался. Мы выпили еще, и я снова повторил своё дружеское предложение. На этот раз оно было принято, и вскоре монголы в приподнятом настроении уехали, оставив мне письмо. Оно гласило:

«Дорогой нойон Тапхаев, ты очень обяжешь меня, если уберешь того молодого офицера, что я послал к тебе недавно.

Челюсть Павла отвисла от удивления и ужаса. Мы заклеили конверт обратно и сели, молча уставившись друг на друга.

Куда же мне было теперь идти? На севере меня повесят красные. На юг, запад и восток лежали тысячи верст степей, непреодолимых ранней весной. Путь в Туркестан, Маньчжурию или Китай занял бы несколько месяцев. Я не смогу столько времени избегать людей, и, как только попадусь на глаза кочевникам, моя песенка будет спета. Те же самые мысли посещали меня и раньше, но всякий раз я отгонял их, будучи не в силах решить свои проблемы. Сейчас моё положение было отчаянным, как никогда. Но что я мог сделать?

– Дмитрий, друг мой, я знаю, что мы сделаем, – весело сказал Павел. – У меня есть старый амбар в сопках. Ты останешься там до конца весны. Я буду привозить тебе еду, скажем, раз в неделю. Что будет весной, не знаю, но по крайней мере ты будешь до этого времени жив.

– Нет, Павел, – ответил я. – Это невозможно. Если кто-нибудь найдет меня там, погибну не только я, но и ты и вся твоя семья. Этот план не годится.

Мы молча сидели еще несколько минут, затем я поднялся и сказал:

– Готовь моих лошадей. Еду к Тапхаеву.

Последовал жаркий спор, и в конце Павел сказал:

– Может ты и прав. Тапхаев – достойный человек и не обидит тебя, если увидит, что ты не виноват. Будь что будет, на всё воля Божья. Прощай, Дмитрий, и будь осторожен.

Я тут же отправился в путь, чтобы быть вне досягаемости, если монголы вдруг передумают насчет письма. Рано утром я добрался до Мурэн-хурэ, покормил там лошадей, и, отдохнув до полудня, поехал дальше на запад. Через два дня я прибыл к Тапхаеву и был тут же им принят.

Человек, в руках которого находилась моя жизнь, оказался большим и толстым мужчиной с круглой головой и сонными восточными глазами. Он источал ощущение мощной, но скрытой силы. Казалось, ничто не может сдвинуть его с выбранных позиций. Усадив меня перед огнем так, чтобы видеть выражение лица и улавливать скрытые мысли, он лениво передал письмо переводчику – и был нисколько не удивлен и не тронут, когда тот передал ему содержание.

– Знаете, что написано в этом письме? – спросил он через переводчика.

– Да, Ваше Превосходительство, – ответил я. – Там мой смертный приговор.

– Тогда зачем же вы принесли его мне?

– Затем, что не боюсь правосудия, которое рассчитываю найти здесь.

Тапхаев подал мне свою трубку и сказал на хорошем русском:

– А вы смелый, молодой человек, если играете в такие игры. Но мы вернемся к этому делу позже, а пока расскажите мне новости о бароне и его бандитах.

Я рассказал ему всё что знал, и всё, что думал об этом. Монгол несколько раз прерывал мой рассказ крепкими выражениями.

Когда я закончил свой доклад, Тапхаев в ярости зарычал:

– Черт возьми! Они могут делать что угодно с русскими и китайцами, но кто дал им право грабить и унижать моих людей?

Он позвал переводчика и продиктовал письмо Казагранди:

«Рад услужить Вам, нойон. Но у меня здесь несколько молодых людей, и я не знаю, кого именно Вы просите повесить. Не лучше ли приберечь казни для наших врагов, большевиков, чем для собственных людей? И, пожалуйста, не убивайте моего гонца, а отправьте сразу же обратно, так как мне нужны все мои люди.

Желаю удачи».

Тапхаев держал меня при своем штабе несколько недель, пока я не потерял терпение и не спросил, в чем причина.

– Наступает весна, капитан, и белые черти покинут мою страну, чтобы драться с чертями красными. От войска барона ничего не останется, они все погибнут. И тогда вы сможете идти.

Так я оставался в отряде Тапхаева до конца апреля, помогая ему в меру своих знаний и опыта создавать первые подразделения национальной монгольской армии[111].

Местные патриоты снабжали его деньгами и припасами, надеясь, что когда-нибудь он будет в состоянии защитить их от захватчиков и добиться настоящей независимости монгольского государства. Тапхаев постоянно находился в тесном контакте с полковником Кайгородовым на Алтае, настоящим воином и благородным человеком, последним, оставшимся от белого движения в России. Кайгородов ненавидел барона больше, чем красных, с которыми честно сражался в революцию.

Пришла весна. Природа раскинула вокруг ковры цветов и раскрасила холмы свежей зеленью. Перелетные птицы наполнили леса счастливым щебетом и пением. Изможденный и голодный скот отъедался на сочных пастбищах. Пробуждавшийся мир был полон надежд и энергии, и, казалось, всё вокруг переполнялось радостью. Всё, кроме человека.

Пришла весна – и вместе с нею пришли ужасы войны, разрушения, огня и мучительной смерти. Природа цвела, а мы чистили ружья и точили ножи, готовясь снова начать убивать.

5

13 мая 1921 года барон разослал по Монголии свой знаменитый «Приказ № 15». Хотя ранее приказы никогда не издавались, и вышел он тринадцатого числа, ему был присвоен номер пятнадцать, а дата поставлена 25 мая[112].

Это было сделано по совету ученых лам, посредством медитации определивших счастливые числа, которые обеспечат успех. Для надежности барон нанял за двадцать тысяч мексиканских долларов семь тысяч лам провести сложные ритуалы в храмах и обеспечить ему поддержку мистических сил.

К тому времени было получено письмо от атамана Семенова, с сообщением, что он, Семенов, планирует наступление на Россию тремя группами: генерала Сычева с Амура, генерала Савельева с Уссури и генерал Глебова из Гродеково. Сам атаман собирался продвинуться до Верхнеудинска, где и предлагал барону соединиться с ним. И, конечно, он не преминул упомянуть своих друзей японцев, но в неопределенных и двусмысленных выражениях.

27 мая барон провел последний смотр своих войск и в тот же день покинул Ургу, выступив на север. Он приказал полковнику Сипайлову уничтожить всё русское население города, чтобы не осталось свидетелей его правления[113].

В Урге остался лишь небольшой отряд под командованием Джамболона. Он тут же вмешался, и невинные люди были спасены. Сипайлов был трус и легко подчинился. Джамболон с самого начала выступал против беззаконий, жестокостей и грабежей, царивших в Урге долгие месяцы. Он не верил в успех затеи барона и действовал соответствующе. Например, отправил Сипайлова из Урги с несколькими орудиями, рассчитывая, что красные его схватят и повесят. Однако, судьба уготовила для этого чудовища другой, более жуткий конец. Добравшись до Маньчжурии, он был опознан китайцами и посажен в их страшную тюрьму до конца его дней[114].

Барон отправил Резухина в тыл Троицкосавска, расположенного на русской территории напротив Кяхты. Сам же двумя колоннами двинулся через Куй и Дзулзагу, пересек реку Хара-гол и труднопроходимые горы Манхотай, остановившись наконец у Кяхты. Одновременно другие белые отряды с монгольской территории вступили в Россию. Казагранди был примерно в сорока верстах к западу от барона. Я же в начале кампании попал в казачий полк Сухарева и оказался таким образом снова в подчинении того же Казагранди. Но Сухарев не выносил полковника и держал своих людей в нескольких верстах, так что я чувствовал себя в относительной безопасности.

Подойдя к Кяхте, мы получили первые плохие новости. Князь Баир-гун, командир чахарской сотни, оставил позиции на Ибицыке и атаковал красных в одиночку, очевидно, думая, что большевики будут такой же легкой добычей, как китайцы. Однако он был наголову разбит, и не только потерял всех людей, но и раскрыл тем самым наши планы противнику[115].

Барон был вне себя, но исправить ничего не мог. Он посетил раненых, а поскольку людей в госпитале не хватало, многие не получали помощи. Схватив в приступе ярости доктора Клингенберга, он повалил его на землю и стал бить ташуром, пока не переломал ноги и полностью не искалечил. Так в самом начале кампании мы лишились единственной доступной медицинской помощи.

Чтобы переформировать то немногое, что осталось от чахар, барон послал за князем Пунцагом, управлявшим провинцией Бангай-хурэ. Князь, прибыв, высказал сомнения относительно разумности войны с регулярной армией красных, оснащенной самой современной техникой. Барон пришел в ярость и приказал закопать князя живьем, что и было исполнено.

Промедление означало гибель. Чтобы завладеть инициативой, надо было открыть боевые действия. Мы вступили в Россию и подошли к богатому селу Булуктай, где рассчитывали захватить большие запасы муки и зерна. Барон отправил сотника Нечаева охватить поселок и затем совместно атаковать его в условленное время. Однако наши основные силы опоздали. Осознав, что произошло, барон срочно отправил нас ему на помощь. После двух часов бешеной скачки мы наконец достигли фронта и обнаружили, что Нечаев уже занял село. Большинство жителей бежало в панике, что довольно ясно указывало на ошибку барона в его расчетах на поддержку русского крестьянства. В ярости он приказал оставшихся жителей запереть в огромном амбаре и поджечь со всех сторон, чтобы никто не спасся. Во время этой массовой казни барон читал молитву Будде.

Дальше нам предстояло «освободить» от большевистского ига еще одну деревню – Киран. Отряд красных, находившийся в ней, был слишком мал, чтобы сопротивляться, и отступил, оставив нам еще и Усть-Киран. Оба поселка были совершенно пусты, и мы расположились в них на заслуженный отдых. Время года еще не предполагало возможности каких-либо маневров, поэтому большевики не ждали нас так рано в России. Короткими маршами мы легко могли дойти до Верхнеудинска и без труда занять этот важный стратегический пункт. Однако мы упустили эту возможность, так как барон продержал бригаду в Киране без дела три дня. На утро четвертого дня мы получили то, чего следовало ожидать. Нас атаковала подошедшая конница красных. После шестичасового боя им пришлось отступить. Мы стали их преследовать и сделали именно то, что они и хотели от нас: вошли в лес, где стояли в засаде пулеметы и артиллерия. Когда мы углубились в самую середину, красные открыли бешеный огонь. Людей косило как серпом. Всадники и кони валились друг на друга в кровавые кучи. С большим трудом офицерам удалось остановить панику и заставить людей занять правильную оборону. Весь день шел бой с превосходящими силами, и только поздно вечером белым наконец удалось вырваться из ловушки. Изможденные, мы встали лагерем в долине в шести или семи верстах от Кяхты. На утро следующего дня барон назначил штурм города.

За два часа до начала наступления, красные вдруг атаковали наш левый фланг, прорвали оборону и зашли в тыл. Началась паника, едва проснувшиеся и полуодетые люди кинулись бежать сломя голову. Мы бросили одну из батарей и несколько пулеметов. Сам барон был ранен в пах[116].

Тем временем основные силы бригады попытались остановиться и задержать противника на сопках. Однако красные в этот раз ударили с правого фланга, смяли там наши порядки и снова зашли в тыл. Мы оказались полностью окружены. Всё тяжелое снаряжение было брошено, артиллеристы обрубили постромки у лошадей, тянувших орудия, госпиталь оставил раненых, а обозные бросили все запасы продовольствия и боеприпасов. Все, как сумасшедшие, кинулись через сопки к Кирану, проскочили его с быстротой молнии и дошли до Красновки, где остановились перевести дух.

В ту ночь мы обнаружили, что нам нечего есть, так как все припасы были потеряны. Нечем было и заряжать оружие, так как весь обоз достался врагу. Мы потеряли артиллерию и все средства передвижения. Но самое страшное, что наши санитары бросили свои запасы лекарств и перевязочных средств, и теперь раненым приходилось заботиться о себе самим. Удивительно, как мало представления барон имел о стратегии. Он был разбит значительно более слабым противником, имевшим вполовину меньше артиллерии и людей[117].

Так мистика бараньих лопаток была побеждена простым здравым смыслом большевиков.

Сражаться дальше мы уже не могли и с позором отступили назад в Монголию, где воевать с беззащитными китайскими торговцами и русскими купцами было намного легче, а главное, прибыльнее. Путь нам преградила река Иро, и, поскольку времени на постройку моста или наведение понтона не было, нам приказали форсировать реку вплавь на лошадях. Сотня за сотней стали прыгать с высокого берега в бурную воду. Китайскую сотню пришлось заставлять это сделать силой, и многие из них в итоге утонули. Кто-то отыскал узкие монгольские лодки, грубо сделанные из неошкуренных бревен. Китайцы просили у барона позволения переправиться на лодках, и он разрешил с условием, что тот, кто предпочтет лодку своей лошади, получит десять ударов ташуром. Для многих это оказалось более приемлемо. Было забавно смотреть, как китайцы встают в очередь, спокойно получают свои десять палок, прыгают в лодку и благополучно переплывают на тот берег. Мы от души смеялись над нашими желтыми товарищами. Первый раз за сутки мы поели на противоположном берегу реки отвратительно сладкой свежезабитой конины.

Бригада двинулась к реке Хуйтэн и, достигнув Урмуктуя, повернула на запад к Дарха-хийду на Орхоне. Там мы соединились со свежими силами генерала Резухина, а из Урги подошли два монгольских полка. Барон снова обрел уверенность в себе. Он повесил войскового старшину Архипова за то, что тот утаил сто тайно добытых фунтов золота, и сжег заживо доктора Энгельгардт-Езерского, только что спасшегося из Советской России. Казнь производил корнет Степаненко. Большинство людей не обратило на это внимания, давно привыкнув к таким вещам, но среди нас был один новичок по фамилии Петковский, который настолько ужаснулся зрелищем поджариваемого на огне человека, что бросился к реке и утопился. Бедняга предпочел умереть нежели продолжать оставаться среди «белых рыцарей»[118].

Резухин держал большую часть запасов дивизии, и барон за несколько дней перевооружил свою бригаду, объявив новый поход против красных. Но после столь неудачного опыта он решил отправить свою казну, излишки продовольствия, боеприпасов и всё, награбленное у русских и китайских купцов, в Улясутай. Охранять обоз был назначен капитан Баранов с двумя сотнями казаков.

Также барон приказал спрятать серебро на дне реки Орхон у монастыря Эрдэни-Дзу, чтобы никто до него не добрался. Старая легенда гласит, что однажды на Халху напали дикие племена джунгаров. Когда они подошли к монастырю, бог Дзу встретил их со своими львами, и джунгары в страхе бежали. Монголия в то время была вассальной территорией Китая, и китайский император Юнчжэн присвоил реке Орхону титул тушэту-гуна или князя пятой ступени с ежегодным содержанием в четыреста лан серебра. Серебро каждый год привозили из Китая и бросали на дно реки. По самым скромным прикидкам за два с половиной столетия там должно было скопиться до шестидесяти тысяч фунтов серебра. Вместе с бароновским вкладом река хранит целое состояние.

И снова мы двинулись в сторону России, в этот раз вдоль Селенги. Разбив наголову белых под Кяхтой, большевики не ожидали увидеть нас снова. Поэтому мы легко взяли станицы Цежинскую, Атаман-Никольскую и Нарынскую. И снова русские крестьяне не проявили никакого энтузиазма по поводу нашего прихода, а напротив, старались скрыться в тайге и сопках. На отдых мы остановились в Торейском, выбив предварительно оттуда красных. На следующий день была взята Новодмитриевка, рядом с железнодорожной станцией Мысовая. Тут мы столкнулись с упорным сопротивлением дивизии красных, сформированной полностью из идейных коммунистов. Лишь около сотни из них смогли уцелеть, остальные погибли в жестоком бою. Все пленные были нами расстреляны.

Дальше барон повернул на восток в сторону Верхнеудинска, где рассчитывал соединиться с атаманом Семеновым. На Гусином озере мы столкнулись с 35-й кавалерийской дивизией[119] красных и полностью ее разбили, захватив двести человек пленных и артиллерийскую батарею. Пленных заставили копать огромную братскую могилу, затем выстроили их на краю и расстреляли из пулемета[120].

Те, кому повезло, умерли сразу, раненых же засыпали еще живыми землей.

Красных медсестер отдали солдатам, изголодавшимся по женскому телу, и все они погибли от непрерывных издевательств.

Мы понесли большие потери в конском составе, и барон реквизировал всех лошадей у местных крестьян, выдавая взамен расписки, подлежавшие оплате, «когда возьмем Москву». К тому времени мы обнаружили, что три конных полка красных быстро движутся к нам с севера и еще три с востока, юг же был блокирован партизанским отрядом знаменитого Щетинкина[121].

Началась отчаянная схватка: два долгих дня и две ночи мы держались вопреки всему против превосходящих сил противника. Мы надеялись, что Семенов и его три генерала придут нам на выручку, но тщетно. Семенов передумал наступать, узнав, что красные воюют всерьез. Вскоре появились аэропланы и стали нас бомбить. Мы не имели зениток и были беззащитны от атак с воздуха. Началось отступление в Монголию. Во всех населённых пунктах на нашем пути мы казнили раненых красноармейцев и тех местных жителей, кто им помогал. В этих убийствах беззащитных людей особенно отличился капитан Хребтов.

Наконец мы вернулись на свою новую родину, в Монголию. Войска были в плачевном состоянии. Переформирование оказалось невозможно, так как все излишки наших запасов были уже в Улясутае. Кроме того, стало чрезвычайно трудно снабжать людей продовольствием и одеждой, так как всю русскую и китайскую торговлю уничтожили прежними реквизициями и мобилизацией хозяев. Урга находилась в руках красных, так же, как Бангай-хурэ, Дзаин-шаби и Улясутай.

Что стало с нашим обозом и двумя сотнями казаков, никто не знал. Барон решил идти в Урянхай на соединение с генералом Бакичем в Чугучаке[122], месте, знаменитом тем, что русским офицерам там приходилось продавать жен китайцам, чтобы хоть как-то прокормиться.

Пока же мы двигались в сторону Мурэн-хурэ. Буряты и забайкальцы начали массово дезертировать. Местные монголы прятались, и местность выглядела пустынной. Барон с поникшей головой молча ехал впереди дивизии. Он потерял свою папаху и одежду. Его голая грудь была увешана множеством талисманов и амулетов на ярко-желтом шнурке. Своим видом он походил на дикаря. Люди боялись даже смотреть на него.

Примерно в семидесяти верстах от Мурэн-хурэ мы узнали, что город занят красными, так же, как и Хатхыл. Мы снова попали в ловушку, так как на хвосте у нас висел крупный отряд преследователей. Офицеры отправили двоих представителей к Резухину с предложением взять командование на себя, ибо никто больше не доверял барону. Генерал ответил сотней палок каждому из делегатов. И это стало последней каплей – терпение людей лопнуло. Однажды ночью самая доверенная оренбургская сотня открыла огонь из пулемета по палатке Резухина. Он был ранен, и, пока капитан Нудатов накладывал ему повязку, один из казаков приблизился к ним и застрелил генерала. В ту же ночь полковник Евфаритский привел своих пулеметчиков и дал несколько очередей по палатке барона. Барон выскочил, прыгнул на лошадь и ускакал в темноту. На выстрелы прибежал Чайник и встал в изумлении, когда кто-то из казаков замахнулся на него шашкой.

– Меня? Да как ты смеешь? – вскричал он; но в следующую секунду клинок уже опустился ему на голову, а стоявшие вокруг начали палить в него из винтовок.

Внезапно барон вернулся в лагерь, и все застыли, парализованные страхом. В течение долгих кровавых месяцев люди привыкли повиноваться и слушать его, и когда он снова появился перед ними, то все стали беспомощны как дети. Положение спас есаул Макеев. Он выхватил пистолет и выстрелил. Барон пришпорил коня и метнулся в темноту к своему самому верному бурятскому дивизиону. Но не тут-то было, буряты встретили его беспорядочной пальбой. Тогда он повернул к монголам, но те ускакали от своего Цаган-Бурхана. Окровавленный, изможденный и беспомощный, барон фон Унгерн-Штернберг сполз с седла и упал в траву без сознания.

Тем временем восстание понеслось по лагерю. Все палачи и доносчики были схвачены и зарублены разъяренными казаками. Когда жажда мести была наконец удовлетворена, и страсти поутихли, полковник Костромин принял командование и немедленно повернул дивизию на юг. Через несколько дней они миновали Ургу через Хаир Усу, которое находилось в нескольких сотнях верст от наступавших красных, и повернули на северо-восток. После долгого тяжелого перехода они благополучно достигли озера Буир-нор. Там их встретили представители китайской военной администрации Хайлара и предложили переправку по железной дороге во Владивосток в обмен на сдачу русскими оружия. Приняв эти условия, остатки дивизии погрузились в эшелон и через несколько дней уже были в Гродеково среди казаков Семенова. В этом отношении, как и во многих других, китайцы оказались удивительно добры и незлопамятны к противнику, который совершил столько преступлений против них.

А что же барон? Монголы не решились убить Цаган-Бурхана, своего Бога Войны. Кроме того, они твердо верили, что он и не может быть убит. Разве не пришлось им только что убедиться в этом? Ведь не только русские казаки стреляли в барона, но и целый бурятский дивизион дал по нему несколько залпов, и каков результат? Пули не причинили вреда Цаган-Бурхану. И теперь несколько сотен монгольских всадников лежали на земле, обсуждая положение. Наконец они решили послать к изможденному барону самых смелых. Подойдя к Богу Войны, они почтительно связали его веревками и оставили лежать там, где он был. Затем сели на коней и ускакали в разных направлениях, чтобы гнев Цаган-Бурхана не знал, за кем гнаться.

О чем думал барон в ту одинокую ночь? Ужасная боль, причиняемая веревками, вместе с жаждой, голодом и холодом, должно быть, вызвали в его воспаленном сознании мысли о мучениях, причиненных им другим. Смерть таилась в темноте, ибо местность кишела волками. Возможно он вспомнил свою пару волков, которых держал в Даурии и которым скармливал некоторых своих жертв. Ворочаясь в муках, он, вероятно, пережил несколько смертей до того, как взошло солнце.

Когда утро сменилось днем, лучи солнца стали нещадно жечь ему голову, терзая невыносимой жаждой. Снова и снова я представляю, как он впадал в беспамятство, видя себя привязанным к столбу и горящим заживо, как он сжег множество других людей в своей жизни.

Тем временем в долину спустился небольшой разведывательный отряд красных. В отдалении они заметили лежащего на земле человека. Он тихо стонал и елозил лицом по траве, пытаясь спастись от заживо съедавших его муравьев. Красные подъехали ближе и спросили:

– Ты кто?

Барон пришел в себя и рявкнул в своей грозной манере:

– Я барон Унгерн.

Разведчики повернули своих коней так резко, что те встали на дыбы. В следующую секунду они уже бешено неслись прочь, ибо такова была репутация барона, что все испытывали страх перед ним. Однако вскоре красные вернулись, осознав, что глупо бояться человека, чьи руки и ноги связаны. Они спешились, развязали генерала, смахнули насекомых с его лица и дали напиться. До них дошло, что их ждет большая награда и слава, если они доставят этого человека в руки пролетарского правительства. Они будут участвовать в заседаниях суда, их портреты и имена будут прославлять в газетах как героев. И не только эти простые парни, но всё командование красных желало получить свою долю признания. Как следствие, барон содержался со всем возможным комфортом. Он даже был привезен в Верхнеудинск в отдельном пульмановском вагоне первого класса.

Позже, когда он предстал перед судом, все были горько разочарованы, ибо его судили не как воина и вождя, а как обычного бандита[123].

Его признали виновным в убийствах и приговорили к смерти. В виде благородного жеста ему разрешили умереть перед расстрельным взводом, а не в петле.

Когда весть о казни барона достигла Живого Будды, он приказал провести службы во всех храмах Монголии. И под аккомпанемент бронзовых цимбал и огромных барабанов была вознесена последняя молитва о бароне фон Унгерн-Штернберге, воплощении великого Чингис-хана и Бога Войны.

6

Незадолго до мятежа «рыцарей грабежа, огня и убийства» стало известно, что самый доверенный личный советник барона Джамболон бежал в Маньчжурию, прихватив с собой большие сокровища.

Также стало известно, что полковник Казагранди оставил театр военных действий и устремился за другой частью сокровищ барона, которые тот отправил в Улясутай под защитой самых преданных ему казаков[124].

И если Джамболон, бежавший на автомобиле, был недосягаем[125], с Казагранди дело обстояло иначе. Чтобы взять большой, хорошо охраняемый караван, он должен был привести весь свой отряд в пять сотен человек. Барон отправил Сухарева арестовать и доставить к нему Казагранди. Он поклялся показать своим людям такую казнь предателя, что сам дьявол в аду вздрогнет от ужаса. Я отправился вслед за своим командиром Сухаревым и был рад оставить барона, ибо жизнь в его войске стала невыносимой, а кроме того, я мог снова присоединиться к моим друзьям Марьяне и Виктору, под предводительством нашего дорогого циника Михаила.

Тем временем красные наводнили страну большими и малыми группами, и двигаться открытыми равнинами стало чрезвычайно опасно. Во избежание встречи с ними нам пришлось забраться на горные отроги Саян. Форсированными маршами мы быстро приближались к Улясутаю и рассчитывали перехватить Казагранди к концу четвертого дня. И действительно, уже к полудню мы увидели его отряд, стоящий лагерем в закрытой долине. Их лошади паслись, а сами они беззаботно рассеялись вокруг. Многие спали, лежа на траве. Рядом с большим белым шатром командира висел штандарт с образом святого Николая, неподвижный в тихом теплом воздухе. Голубоватый дым поднимался в небо над полевыми кухнями. Чуть поодаль, у небольшого ручья, группы солдат стирали своё белье. Их окружали яркие желтые, красные, синие и зеленые точки, обозначавшие сохнущую на траве, уже выстиранную одежду. Повсюду были свалены грудами седла и сумки, а винтовки в идеальном порядке составлены в пирамиды по пять штук. Позднее летнее солнце мягким покрывалом окутывало всё вокруг; пейзаж был пронизан миром и спокойствием.

– Пора взять их, – сказал Сухарев, и грубый голос нашего командира безжалостно разрушил очарование прекрасного дня. Я испытал шок при мысли о том, что сейчас мы ринемся вниз в сияющую долину убивать своих же товарищей. Это казалось невероятным.

Мы осторожно спустились в лес. Внезапно, как это часто бывает летним днем, пошел дождь. Казалось, будто быстрые, теплые капли воды посыпались на людей как предупреждение о нависшей опасности. Лагерь проснулся, и через несколько минут, прежде чем мы оказались готовы напасть, палатки были уже собраны, лошади оседланы, и всадники длинной вереницей стали подниматься вверх по склону на запад. К огромному своему удивлению, мы увидели, как в тот момент, когда они достигли перевала, раздалась пулеметная очередь, и несколько человек упали на землю. Отряд замешался на мгновение, а затем быстро устремился обратно в долину и занял там оборону против невидимого врага. На наших глазах вражеская конница выехала на вершину холма и стала быстро окружать людей Казагранди. В бинокли мы разглядели, что это красные. Схватка была жестокой, ибо обе стороны хорошо знали, что пощады не будет: лучше умереть в бою, чем попасть в плен живым.

Сухарев спокойно наблюдал за развитием событий внизу. Не обращая внимания на ропот своих людей, он вынул шашку и подал нам знак сделать то же самое. Казалось, он решил предоставить Казагранди его судьбе. Мы молча следовали за командиром. Спустившись в долину, он галопом повел нас к сопкам на западной стороне. Люди молчали, но всё явственнее выказывали нетерпение и возмущение. Мы поднялись на сопку впереди, и нашим глазам открылась панорама боя. Отряд Казагранди быстро отступал. Его люди отчаянно отбивались от наседавших полукругом красных и были обречены на скорую гибель. Ненависть ослепила нас, мы без команды обнажили шашки – и в следующую секунду услышали рев командира:

– В атаку, марш!

Мы ответили громким «Ура-а-а!» и галопом понеслись вниз по склону. Внезапным налетом ударив по противнику сзади, мы смяли его тыл. Началась рубка, но моральный дух красных был подорван столь неожиданно вырванной у них победой. А Казагранди тем временем воспользовался замешательством врага и перешел в атаку. Красные побежали в панике, а мы кинулись преследовать их, рубя направо и налево, пока они не скрылись в лесу. Трубач протрубил сбор в долине, где наши командиры собирали людей в боевые порядки. Держа заряженное оружие в руках, мы медленно двинулись из долины на запад. Авангард и арьергард прикрывали нас от неожиданных нападений. Мы ехали молча, внимательно глядя на охранение, двигавшееся по вершинам холмов.

Людей Казагранди, многие из которых были ранены, мы пустили вперед, а сами для защиты ехали сзади. Я издали видел моего друга Виктора. Похоже, он был ранен, так как на правой руке у него была окровавленная повязка. Марьяна вела коня мужа в поводу, и его винтовка лежала у нее поперек седла. Позже я узнал, что, когда Виктора ранили, она доблестно встала на его защиту.

Мы двигались медленно, в любую минуту ожидая нового нападения, так как охранение сообщало, что красные преследуют нас. Несколько раз мы останавливались, видя удачную позицию, прятались в скалах, кустах и деревьях и ждали, когда противник подойдет поближе. Каждый раз красные несли серьезные потери от нашего огня и быстро отступали назад.

Так мы ехали весь день и к вечеру вошли в длинную, узкую долину, ведущую к Дархат-хурэ. Вскоре мы приблизились к скальной гряде, пересекавшей ущелье и почти полностью загораживавшей выход из него. Здесь было решено разбить лагерь. За нашей спиной долина тянулась еще версты на четыре и резко поворачивала к югу, где стоял знаменитый монастырь.

Не успели наши котелки наполниться свежим мясом, как часовые на вершине скалы подняли тревогу: враг приближался для новой атаки.

Часть наших людей быстро побежала вверх по склону, залегла там цепью и открыла огонь. Другой отряд ушел в лес прикрывать тыл. А оставшиеся образовали конную группу для контратаки. Огонь заставил противника остановиться, спешиться и наступать дальше уже в пешем строю. Тем временем наши всадники атаковали и смяли их левый фланг. Красные стали отступать к лесу, где их встретила огнем вторая группа. Одновременно с этим мы спустились с холма и ударили с фронта. Противник бежал, оставив на поле боя множество убитых и раненых.

Наконец мы смогли съесть свой ужин и лечь в изнеможении спать, не выпуская оружия из рук.

Как и многие другие, я был назначен в ночной дозор. Вместе с пятью моими людьми мне выпало прикрывать участок болотистой низины. Стрелять не разрешалось, выдали только ножи. В случае встречи с противником его надо было снять быстро и бесшумно, ни звуком не выдавая нашего расположения.

Мы спустились и без труда дошли до болота. Примерно через четверть часа я подал своим людям знак остановиться: послышался звук чьих-то шлепающих по воде ног. Этот человек, похоже, был абсолютным профаном, ибо в такой ситуации никогда не следует поднимать ноги из воды, а лишь медленно двигать их вперед. Я знаком приказал своим парням лечь в болото. Мы напряженно вслушивались и услышали, как кто-то снова сделал шаг по воде. Вскоре прямо перед нами появились двое красноармейцев. Мы бросились вперед, свалили их с ног и окунули головы под воду, держа так, пока они не перестали дергаться и не затихли. Дальше пришлось ползти уже на четвереньках. Я подал людям знак двигаться к виднеющейся вдали скале. Там можно было просохнуть и передохнуть. Но когда мы уже почти добрались до нее, скала внезапно зашевелилась. Это был еще один красноармеец, сидевший там неподвижно. Один из наших метнул ему в спину нож. Прежде чем он успел вскрикнуть, мы бросились вперед и столкнули его в воду. Мы снова двинулись дальше и снова убили каких-то неудачливых бедолаг. И так продолжалось до тех пор, пока весь наш сектор не был очищен от противника.

Наконец болото кончилось, и мы прибавили ходу. Вскоре вдали показались костры вражеского лагеря. Ползком по-пластунски мы подобрались поближе и обнаружили, что лагерь пуст, а костры поддерживают лишь несколько человек для отвлечения нашего внимания. Мы немедленно повернули назад и в течение часа доложили обстановку в штаб. Людей тут же подняли по тревоге, оседлали лошадей, и сотни бесшумно покинули лагерь в направлении на юг. Когда противник окружил и атаковал наше расположение, то также нашел его пустым.

Так началась большая игра в прятки. Мы потеряли почти половину людей и должны были соблюдать большую осторожность, двигаясь по стране зигзагами и углубляясь все дальше на юго-запад к Улясутаю, который, как считалось, был свободен от красных. Противник тоже нес большие потери, и мы знали, что без подкреплений он не решится открыто атаковать нас. Кроме того, они удалялись от своих баз снабжения. Мы рассчитывали измотать преследователей безостановочными маршами, а затем атаковать ночью и полностью уничтожить.

Каждая из сторон имела равные шансы перехитрить другую, и обе ждали подкреплений. Мы рассчитывали на две сотни казаков, которых барон отправил со своим караваном в Улясутай, красные же ждали знаменитый партизанский отряд Щетинкина, спешивший к театру военных действий. Через несколько дней мы, однако, обнаружили, что сильно ошиблись в своих расчётах. Люди барона, узнав, что отрезаны красными от Хатхыла и Мурэн-хурэ, зарыли несметные сокровища в какой-то горной пещере и устремились на юг. После невероятных тягот пути они наконец достигли Маньчжурии, откуда китайцы предоставили им свободный проезд на Дальний Восток. Щетинкин же в скором времени присоединился к нашим преследователям.

Внезапно мы обнаружили, что враг переиграл нас и теперь превосходит численно. Наша жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Бойцы Щетинкина отстреливали нас из-за камней, заставляя все время находиться на виду в долине. Ряды отряда стремительно редели. Как-то в один день я потерял сразу троих друзей. Один был смертельно ранен в грудь, когда пытался взобраться на склон в отчаянной попытке захватить плацдарм, чтобы в конце концов мы все могли укрыться в скалах. Другому, подполковнику Дмитриеву, пуля прошла через висок, повредив оба зрительных нерва, и он ослеп. Он сел на землю, а кровь хлестала сквозь пальцы рук, которыми он закрывал лицо.

– Темно… темно… – повторял он в мучениях.

Я бросился к нему на помощь. Услышав меня, он с большим трудом поднялся ноги и резко сказал:

– Кто бы ты ни был, назад на позицию!

Узнав, что это я, он попросил дать ему гранату. Я дал, и он пополз в сторону противника, туда, где стучал пулемет. Прежде чем его убили, ему удалось бросить гранату и уничтожить пулемет с расчетом.

Третий, бывший купец из Дархат-хурэ, получил пулю в лоб и умер мгновенно. Когда я перевернул его на спину, на его губах застыла счастливая улыбка, как будто он наконец попал туда, куда так долго стремился.

Семь дней и ночей красные обстреливали нас с холмов, не оставляя времени на еду и сон. В конце концов мы дошли до того жалкого состояния, когда люди и лошади спят уже на ходу. Были назначены специальные патрули, которые следили за тем, чтобы отряд не спал на марше. Меня самого Марьяна поймала однажды спящим на лошади, шедшей в версте от основной колонны. Потери наши становились меньше, из чего мы заключили, что противник находится в таком же плачевном состоянии, и решили воспользоваться случаем отомстить.

Лишь Богу известно, у какого монастыря мы разбили лагерь на седьмой день, но настоятель с несколькими монахами пришли к нам и попросили уйти, чтобы не пострадали древние храмы. Взамен они обещали всю ночь молиться о ниспослании нам победы в каком-нибудь другом сражении в ближайшем будущем. Мы были разочарованы, так как планировали укрыться за стенами обители, как в крепости, чтобы поесть и отдохнуть. Но времени на препирательства не оставалось.

В результате торга мы быстро пришли к соглашению. Мы покинем монастырь, но монахи сегодня же ночью проведут нас тайными тропами на сопки в тылу врага. Оставив палатки в долине, отряд немедленно выступил и к закату солнца занял отличную позицию позади красных. Теперь мы могли видеть, как они едут по горам, и следовать за ними вплотную. Заметив наш лагерь, красные приготовились к атаке, думая, что мы спим. Мы подождали, пока весь отряд спустится в долину, и внезапно открыли огонь с высот. Теперь они оказались беззащитны, а мы снимали их выстрелами одного за другим. Наконец, побросав седельные сумки и тяжелое снаряжение, красные в панике бросились бежать. Но пути к отступлению были отрезаны, и мы стали бить их, как скот на бойне. Затем каким-то образом они всё же нашли лазейку и вскоре исчезли. Мы никогда больше не видели ни их, ни какого-либо другого отряда. Победа принесла нам большое количество винтовок, боеприпасов, еды и одежды.

В ту ночь лагерь был разбит на самом гребне гор. На господствующих точках выставили часовых, остальные же наслаждались обильной трапезой, после которой наступил многочасовой сон. Там-то, укрывшихся от всего мира, нас и нашли монголы. Они принесли с собой подарки и благодарность настоятеля, передавшего, что теперь мы будем находиться под защитой могущественных духов этих гор и равнин, и нам больше не следует опасаться врагов. Мы могли спуститься с опасных склонов и безопасно ехать низом – окрестности были свободны. Мы от души поблагодарили монахов и послали настоятелю отличную русскую трубку, кожаный портмоне, дешевые наручные часы и прочие мелочи, которые очень нравятся кочевникам.

Насколько мне известно, это было последнее сражение между белыми и красными, закрывшее главу Гражданской войны как для русской революции, так и для нас. По правде говоря, была еще одна попытка выступления против красных, предпринятая генералом Пепеляевым в Арктике, но все ее участники погибли в снегах, прежде чем смогли вступить в бой с большевиками[126].

На второй мирный день мы встали лагерем у небольшой горной речушки, и солдаты пошли купаться. Я был дежурным и, чтобы расставить часовых, поехал вверх по склону осмотреть позиции. Стоя между двумя дубами на вершине, я вдруг заметил что-то блестящее у своих ног. Присмотревшись я увидел, что это золотой погон полковника кавалерии. Рядом валялся еще один, подпоручика. Я подобрал оба и поехал вниз, доложить Сухареву. Тот обеспокоился, и мы отправились обратно, чтобы тщательно обыскать местность вокруг. Под кустами мы нашли два скелета, одетых в форму: у одного во внутреннем кармане лежал старый бумажник с фотокарточкой красивой женщины и письмом двухлетней давности от жены к любимому мужу полковнику Филиппову. Это были два брата из нашего полка, оба кавалерийские офицеры, полковник и подпоручик. Несколько месяцев назад Казагранди отправил их с письмом к Кайгородову, после чего они исчезли и не вернулись. Мы решили, что они предпочли остаться с новым командиром, который был справедливее и добрее к своим людям. Теперь же открылась истинная причина их исчезновения: Казагранди убил их.

Сухарев хотел вздернуть Казагранди немедленно, но испугался возможного бунта. Тогда он решил арестовать полковника и доставить его к барону Унгерну, который, как было обещано, воздаст ему за все прошлые грехи. Слух о казни братьев Филипповых распространился по отряду со скоростью молнии, и Казагранди под предлогом поиска лучшей позиции собрал своих людей и выступил из лагеря. Мы же остались на месте под другим предлогом: служить арьергардом основных сил. Однако, как только люди полковника исчезли, мы тут же отправились за ними.

Казагранди проделал долгий марш длиною в тридцать верст и поздно вечером встал лагерем в узкой, укрытой расщелине между высоких скал. Он не доверял Сухареву и готовился к противостоянию, не подозревая, однако, что мы расположились всего в двух верстах на склоне, господствовавшем над ущельем. Мы были значительно слабее его отряда и потому не могли напасть открыто, но, несмотря на это, утром он оказался у нас в руках.

На рассвете мы спустились с холма и сняли часовых. Наши люди встали у пирамид с винтовками, пулеметов и пушек. Десять казаков Сухарева вошли в палатку Казагранди, забрали оружие, которое он всегда держал у постели, и разбудили его. Невозможно передать изумление полковника, который привык к неограниченной власти над своими людьми. Ему не дали вымолвить и слова, усадили немедленно на лошадь и увезли прочь.

Тем временем лагерь проснулся и с удивлением смотрел на то, что мы сделали. Они были беззащитны, так как мы захватили всё оружие. Им предоставили выбор: присоединиться к Сухареву или отправиться под конвоем в Ургу. И хотя Сухарев был в обращении ненамного мягче, он всё же был справедлив. Кроме того, люди боялись слова «Урга» и хозяйничавшего там безумного барона, и потому охотно присоединились к нам. Им вернули оружие, и мы все, довольные, сели завтракать.

Н. Н. Казагранди, 1918 год

Тем временем десять казаков с Казагранди мчались через равнину и к вечеру достигли места казни братьев Филипповых[127].

Они притащили полковника к скелетам и приказали молиться, ибо собирались казнить его здесь же. Казагранди был полностью сломлен и на коленях просил их не рубить его шашками. Казаки молча привязали его к дереву, на котором были повешены братья, сорвали с него одежду и, достав плетки, стали не спеша пороть полковника. Сначала его тело покраснело, затем стало синим, а потом из порезов хлынула кровь. Так они хлестали его, пока он не умер.

Поздно ночью казаки вернулись в наш лагерь и доложили, что полковник Казагранди попытался бежать, и им пришлось застрелить его. Никто не поверил, но история звучала правдоподобно, и все приняли это объяснение. Однако на следующий день монголы рассказали нам правду. Они также поведали о смерти генерала Резухина, мятеже в дивизии и гибели барона. По их рассказам, полковники Казанцев и Кайгородов были окружены красными и погибли в бою[128]; от белых войск в Монголии не осталось ничего. В таких обстоятельствах единственное, что нам оставалось – спасать свою жизнь. Сухарев настаивал на том, чтобы идти в Маньчжурию; Михаил же предложил двигаться дальше на юг, пройти через Тибет и выйти к англичанам в Индию. Расстояние было примерно одинаковым, около двух тысяч верст. Однако Монголию уже наводнили красные и было опасно не то что пересекать страну, но и даже просто оставаться в ее пределах. Путь же в Индию пролегал по свободной от противника территории. Конечно, нам пришлось бы пересечь пустыню Такла-Макан и забраться на Каракорум, но все же Индия была безопасней.

Кроме того, Михаил не хотел быть втянутым в новую политическую авантюру, в которую не имел веры, и следовать за людьми, которым не доверял. Последовавшие затем события показали, что он был прав. Отряд Сухарева, за исключением нескольких человек, перебили китайцы, а сам капитан покончил с собой, застрелив перед этим жену и четырехлетнего сына.

В тот вечер, когда мы разделились, большинство решило принять план Сухарева. Они возражали против нашего ухода, и так резко, что мы боялись быть арестованными в случае, если не прекратим спор. Тем не менее Михаил, наш вожак, передал нам, чтобы с наступлением темноты мы по одному незаметно уходили из лагеря. Местом сбора были назначены скалы в двух верстах к югу отсюда. Каждому велели взять с собой двух лошадей.

После ужина я, как обычно, сидел в палатке и курил трубку. Затем, поднявшись, сказал, что собираюсь пойти перекинуться в картишки с приятелями. Выйдя наружу, я взял в темноте лошадей и за несколько минут доскакал до места встречи.

– Кто идет? – раздался приглушенный голос.

– Индия, – ответил я так же тихо.

– Проходи, – сказал невидимый друг.

Наши казаки были расставлены так, чтобы никто не пропустил место сбора. Сам Михаил прибыл последним, убедившись, что все, кто хотел, ушли. Он пересчитал людей, и мы немедленно тронулись в путь, начав подъем на высокий отрог Алтайских гор. Достигнув вершины, мы поскакали галопом по плавно снижавшемуся плато, в темноте не видя ничего перед собой. Только чудом никто не убился в этой скачке. Но еще чудеснее было то, что лошади в конце концов собрали нас всех вместе. Мы сделали привал, и Михаил снова пересчитал отряд. Все были в сборе, кроме одного парня по имени Амбуша. Он исчез вместе с коробкой, в которой были наши главные ценности. Позже мы узнали, что он присоединился к красным в Урге.

Мы проскакали примерно тридцать пять верст той ночью и для надежности встали лагерем в скалах, на случай, если Сухарев решит напасть. Однако ему хватило ума отпустить нас, может быть, потому, что он считал нас и так обреченными. Так мы стали потерянным батальоном на диких просторах Азии.

Р. Ф. Унгерн-Штернберг на суде в Новониколаевске, сентябрь 1921 года.