1

Наступило чудесное утро. Взошедшее солнце ярко раскрасило все предметы вокруг, и, казалось, сама природа улыбается, пробудившись. Высокие пихты кивали своими величественными головами, словно приветствуя начинающийся день. В воздухе стояли ароматы меда, смолы, цветов и свежескошенного сена. Спокойствие и радость царили в мире.

Скот всё еще лежал на земле, когда дети стали разводить утренний огонь. Женщины готовили чай, мужчины же продолжали спать. Их коровы давали достаточно молока, сыра и масла. Мясо было в изобилии, а шкуры легко обменивались на одежду. Так зачем им было рано вставать? Эти кочевники жили жизнью счастливых пенсионеров[33].

На завтрак у нас был плиточный чай с солью, жиром и мукой[34], немного обжаренных пшеничных зерен и колбасок. Песни стали нашей утренней молитвой, а кроме того, сигналом к сбору скота для предстоящего перехода в Монголию.

Потребовалось довольно много времени, чтобы собрать всех овец, коров и лошадей, но с помощью настойчивого убеждения, кнута и криков караван наконец удалось сдвинуть с места, и мы вступили в лес.

Мы были настолько заняты присмотром за стадом, что я не заметил, как лес кончился, и внезапно перед нами открылась огромная зеленая равнина. На ее заднем фоне плавно перекатывались цепочки холмов и стояли несколько юрт, окруженных пасущимся скотом. Эти юрты были сделаны из серого войлока и по форме отличались от бурятских. В изумлении я повернулся к своим друзьям. Торжественно спешившись, они преклонили колени и начали молитву: «О, Жемчужина в цветке Лотоса, Хозяин всего Живого, Спаситель Человечества, Отец, стоим на коленях пред тобой в благодарности».

Мы достигли Монголии. Это произошло в час Зайца (6–8 часов утра) месяца суулд сар сезона зун (последнего летнего месяца).

Мои друзья буряты разбили лагерь, ожидая указаний от монгольских властей. Их большим стадам нужны были пастбища, которые монголам непросто было найти для всех беженцев из России. Буряты, как прямые потомки воинов Чингис-хана, считались братским народом и пользовались особым расположением.

Я мог бы примкнуть к этим добрым людям, но чувствовал, что не впишусь в их жизнь. Они предложили мне остаться с ними и учить их детей, но у меня были другие планы. В Иркутске мы договорились, что местом сбора всех офицеров нашего полка будет Хатхыл, небольшое поселение на южной оконечности озера. Оно находилось в восьмидесяти или девяноста верстах к западу отсюда. Позднее, когда я добрался туда, то не встретил там никого из них. Что стало с этими пятнадцатью людьми, мне неизвестно.

Моей ближайшей заботой было получить официальное разрешение на пребывание в стране. Для этого я решил пойти к местному нойону или монгольскому князю, управлявшему данным округом. Его юрта, сделанная из дерева на бурятский манер, виднелась издалека. Она была огромна и украшена внушительными регалиями аристократа. Попрощавшись со своими друзьями, я отправился к нойону.

Я, не скрываясь, спускался по широкой долине вниз. Первый раз за несколько месяцев мне не нужно было никого бояться, и можно было идти совершенно открыто. Чувство свободы опьяняло, и, если бы не моё жалкое физическое состояние, я бы пел и плясал от радости. Но пока я мог только счастливо улыбаться. В таком приподнятом настроении я подошел к юрте.

Здесь меня уже ждали. Эти полудикие люди, без сомнения, имеют какой-то свой собственный телеграф. Когда позднее я продолжил путь по Монголии, то даже одинокие отшельники сообщали мне, что ждали моего появления уже два или три дня. Кто разносил эти вести, оставалось загадкой.

У двери стояли двое часовых, их лошади были привязаны рядом. Они посмотрели на меня без тени любопытства и постучали в дверь так, словно каждый день встречали грязных, оборванных незнакомцев. Появился бурят, служивший у князя переводчиком и, критически осмотрев меня, пригласил внутрь. Первое, что бросилось мне в глаза в юрте, было огромное изображение Будды, сидящего в позолоченном цветке лотоса, напротив входа. Перед ним стояли восемь зажженных масляных светильников и подношения еды в ярких китайских чашах. Было так тихо, что на мгновение мне показалось: мы с бурятом здесь одни. Однако, как только мои глаза привыкли к полутьме, я увидел слева князя, сидящего на высокой постели. Он смотрел на меня неподвижными, полузакрытыми глазами, абсолютно бесстрастный и безразличный.

Я встал на колени, как того требовал монгольский этикет, достал хадак, церемониальный шарф, сделанный из легкого и дешевого шелка, который дали мне буряты, и, положив на обе руки, протянул его нойону. Следовало также протянуть ему нож, держа за шнурок, которым он крепится к поясу, но ножа у меня не было. Как не было и трубки, чтобы зажечь ее и предложить князю. Он терпеливо ждал, пока я закончу церемонию, я так же терпеливо ждал, пока он заговорит.

Он сидел так неподвижно и безучастно, что казался спящим. Бурят также застыл, опустив глаза вниз. Наконец нойон произнес:

– Возвращайся назад в свою страну.

И снова мертвая тишина воцарилась в юрте. Я не знал, что ответить. Я рисковал жизнью, я дошел до состояния полного физического и нервного истощения и теперь… возвращаться обратно?

– Нет, я не вернусь, – наконец выдавил я – и сам не узнал свой голос. – Лучше пристрелите меня здесь.

Подобие интереса скользнуло по безразличному лицу монгола. Он медленно пробормотал несколько слов буряту, и затем обратился ко мне:

– Зачем ты пришел и почему хочешь остаться в Монголии?

Я постарался объяснить ситуацию этому полудикарю. Да, он слышал о русской революции и считал, что Провидение достаточно наказало русских за убийство их «Белого Хана». Затем я в красочных подробностях поведал свою историю перехода через Саяны. Он задал мне несколько вопросов относительно маршрута и, убедившись, что я говорю правду, сказал:

– Похоже, ты хороший человек, незнакомец, если боги оберегали тебя в таком опасном путешествии. Ты можешь отдохнуть в моём доме, а затем ступай, куда пожелаешь.

Он подал знак женщине, которая принесла мне чашку чая, немного жареных зерен и сыра. Тем временем мы продолжили беседу о России. За несколько лет до того, как «все белые сошли с ума и стали убивать друг друга», нойон побывал в Иркутске. Он был сильно впечатлен железной дорогой, пароходами и большими зданиями, в каждом из которых были отдельные источники воды, текущие из железных труб, холодные и горячие. Огромные монстры на резиновых колесах бегали сами по себе так, что их тяжелое дыхание и неприятный запах можно было услышать издалека. Да, он хорошо знал Россию.

В ходе беседы нойон спросил о моих планах и был сильно удивлен, узнав, что я не останусь здесь, а собираюсь идти в Хатхыл, а затем через пустыню Гоби в Китай.

– Почему в Китай? – спросил он.

– Потому что там мой дом, – ответил я.

Немного помолчав, он произнес:

– Вы, белые, действительно странные. Русский бежит из России через Монголию в свой дом в Китае… Хмм.

Поблагодарив нойона за его доброту, я наконец распрощался с ним. Он произнес своё: «Кале-пе-а!» – и поднял ладонь. Бурят открыл мне дверь, и я был волен идти, куда пожелаю в этой прекрасной изумрудной долине.

Ослепленный солнечным светом, я нерешительно шагнул вперед. Я не знал, куда идти и что делать на этой бесконечной равнине. Свобода пришла так неожиданно, что я потерялся. Так чувствует себя заключенный, вышедший из тюрьмы и снова оказавшийся в городе. Я перекрестился и начал свой новый путь свободного человека в свободной стране.

Степь была покрыта высокой и мягкой травой со множеством цветов, оранжевых, фиолетовых, белых и голубых, тонкий аромат которых наполнял колеблемый слабым ветерком воздух. Далеко вдали тянулись цепи низких холмов, похожие на кучи прозрачных голубоватых облаков, висящих низко над землей. Черные, белые и коричневые точки, движущиеся в отдалении, обозначали группы скота на пастбищах.

Я повернул на запад. Еще восемьдесят вёрст, и я снова встречусь со своими друзьями.

Моим главным впечатлением от Монголии в эти первые несколько дней стала ее малонаселенность. Нуждаясь в пастбищах для скота, кочевники жили очень разрозненно. В Монголии очень мало того, что можно назвать настоящими дорогами: по большей части это просто тропы, размываемые дождями и заросшие травой. В таких обстоятельствах человек начинает остро чувствовать своё одиночество, но сила и красота пейзажа вскоре побеждают уныние.

Голодный, я с завистью смотрел, как волки гонят антилопу, а орлы охотятся на грызунов. Однажды я поймал дрофу, дикую степную индейку. Они весят около сорока фунтов и с трудом отрываются от земли. Я также ловил голыми руками много рыбы на мелководье. Жареная на костре, она была невероятно вкусной – или, быть может, так мне казалось. Монголы не рыбачат и не охотятся. Если они и убивают диких животных, то только ради мехов, которые продают китайцам в обмен на ситец, чай, табак и соль. Охота считается не лучшей профессией: к ней относятся, примерно как у нас к рытью могил.

Несколько раз меня догоняли одинокие всадники-монголы, которые обычно удовольствовались простым объяснением: «Цагаан орос, Хатхыл явна… белый русский, иду в Хатхыл». Мы выкуривали трубку, монгол желал всего наилучшего и с широкой, искренней улыбкой скакал дальше. Какое-то время я еще слышал, как он поет. Их песни удивительно мелодичны, а голоса сильны и чисты, как серебряные флейты. Затем звуки пения становились всё тише, пока наконец совсем не таяли среди холмов, и я снова оставался один.

К концу третьего дня я достиг окрестностей Косогола. Это вулканическое озеро размерами девяносто верст на двенадцать до сих пор подвержено неожиданным землетрясениям, рождающим огромные волны, которые выкатываются далеко на берег. В центре его расположен красивый остров, на котором никто не живет, так как местные испытывают суеверный страх перед озером. На северном берегу Косогола находится буддийский монастырь Ханга-хурэ, русское поселение Хатхыл – на южном, а к западу расположен замечательный и богатый монастырь Дархат-хурэ.

Ночь в Монголии наступает быстро, поэтому путешественник должен готовиться к ней уже на закате. Вечерело, а мне всё еще оставалось пройти пять верст до цели. Слева я заметил отличную скалу, выступающую из склона сопки. Рядом был лес, где можно собрать дров. Место выглядело идеально для ночлега, и я решил остановиться тут. Поужинав, я сидел и смотрел, как медленно гаснут угли костра. Ночь была теплой, мириады ярких звезд зажглись на темнеющем небе. Издали горное эхо донесло до меня крики кочевника, собиравшего своих лошадей. Я свернулся калачиком на земле, поближе к теплой золе, и приготовился провести последнюю ночь в вынужденном одиночестве.

Внезапно я услышал в долине лошадей. Приподнявшись на локтях, я посмотрел с холма вниз. Двое всадников скакали в мою сторону. Несколько раз до этого монголы уже подъезжали ко мне по ночам, привлеченные светом костра. Мы курили трубку и расставались с миром. Однако я был очень удивлен, услышав, как всадники говорят по-русски.

– Похоже вот он, – сказал один.

– Да, давай веревку, – ответил второй.

Я вскочил на ноги и побежал. Но они легко поймали меня, крепко связали руки и перекинули через седло одной из своих вьючных лошадей, как мешок картошки. Мы двинулись по долине вниз, в сторону Косогола.

Я решил не задавать им вопросов и не объяснять, кто я, пока не узнаю, что это за люди. Быть может, это красные, быть может, белые, а быть может, обычные бандиты. Я рассчитывал понять что-нибудь из их разговора, но они, похоже, были так злы, что даже не разговаривали друг с другом, а только молча курили свои большие деревянные трубки.

Через час мы прибыли в Хатхыл, где мои конвоиры бросили меня в темный погреб, захлопнули дверь и оставили наедине с крысами.

Среди всех чувств, вызванных во мне этим инцидентом, самым сильным было любопытство. Кто эти люди, и с чего вдруг они схватили меня так бесцеремонно? Я был уверен, что войск у красных в Монголии нет, но тут могла быть их агентура. Это было бы очень плохо.

Я слышал, как надо мной взад-вперед ходят люди. Затем, очевидно, подали ужин, люди выпили и стали петь громкими голосами. Я сразу же узнал казачьи песни, по их особому ритму, подходящему под конский шаг. Казак и его конь – одно целое, и песня должна нравиться обоим. Стало еще любопытнее, когда послышались царские военные марши. Сомнений больше не было: это белые или, по крайней мере, не большевики. И я совершенно не мог понять, за что меня схватили. Если бы мне только удалось привлечь их внимание! Но руки мои по-прежнему были крепко связаны, а голос слишком слаб, чтобы пробиться сквозь пьяный хор наверху. Я очень устал и, свернувшись на сыром полу, провалился в сон. Наступившим утром я был готов к дальнейшим приключениям, но события развивались слишком быстро, не давая мне возможности действовать.

Те же двое вытащили меня на солнечный свет и свежий воздух. Человек пятьдесят казаков, смеясь, окружили нас. Из их криков и ругательств я понял, что они приняли меня за большевистского шпиона, так как никто не верил, что можно пересечь Саяны без проводника, лошади и ружья. Толпа распалялась всё сильнее. Меня подтащили к большой сосне и накинули на шею петлю. Я и сейчас помню, как один из казаков мочил веревку в воде, чтобы петля лучше скользила. Меня явно собирались повесить.

Мои слабые попытки объяснить их ошибку вызывали еще больше ярости. Скоро всё было готово, и толпа умолкла, с нетерпением ожидая моих последних минут. Но я решил не доставлять им удовольствия и принять смерть стоически. Несколько человек опоздавших еще бежали в нашу сторону, боясь пропустить представление. Петля тем временем стала затягиваться на моей шее. Я закрыл глаза и бесстрастно ждал конца, как будто всё это меня уже не касалось. Я почувствовал, как тело моё стало невероятно тяжелым, а узел больно надавил на шею сзади. Казаки стали поднимать меня вверх. Я задыхался, хватая ртом воздух. В следующую секунду раздался выстрел, веревка оборвалась, и я упал на землю без сознания. Позже я узнал, что среди опоздавших был мой университетский товарищ. После выпуска он получил назначение на консульскую должность в Монголии, и я потерял с ним связь. А сейчас он узнал меня и спас мне жизнь мастерским выстрелом.

Плеснув в лицо несколько ведер воды, казаки привели меня в чувство, и мы отправились праздновать моё спасение обильными возлияниями, песнями и плясками, пока наконец все не свалились без чувств.

2

Во время Мировой Войны русское правительство отправило в Монголию известного ветеринара и специалиста по скоту доктора Гея[35] организовать поставки говядины и баранины для нужд армии. Имея щедрое финансирование, он вскоре основал крупное заготовительное дело в Хатхыле, расположенном одинаково близко к России и к центрам монгольского скотоводства.

После революции доктор Гей продолжил снабжать армию мясом вплоть до самого разгрома Колчака, а после этого кормил и одевал русских беженцев, используя остатки своего скота и средств. Постепенно вокруг его конторы собрался небольшой отряд казаков, пользовавшихся гостеприимством доктора. В этот период я и прибыл в Хатхыл, не обнаружив в отряде никого из офицеров нашего полка.

Казаки были настроены патриотически, верили в возрождение России и своё возвращение домой. Временами их одолевало нетерпение, и тогда они переходили границу и устраивали стычки с красными. Они ждали, что наступит день, когда русский народ восстанет и присоединится к ним, и, возглавив эту «народную армию», они поведут ее к победе.

Я не разделял их оптимизма, равно как и не верил в возможность долго жить за чужой счет. Поэтому, встретившись с доктором Геем, я попросил его помочь мне найти какую-нибудь работу у его монгольских друзей. И возможно, к моменту, когда я накоплю достаточно денег, чтобы купить лошадь, кто-нибудь из наших офицеров наконец появится здесь, и мы вместе сможем отправиться в Китай. Доктор понял мои мотивы, однако посоветовал все же взять одну из его лошадей и отправляться в Китай немедленно. Когда я отказался, он сказал:

– Хорошо, молодой человек. Я дам вам письмо к одному ламе в Дархат-хурэ. Но если вам не понравится в монастыре, возвращайтесь сюда.

Так я снова оказался в пути. Тогда я еще не знал, что, ожидая своих так и не появившихся друзей, теряю драгоценное время. Благоприятный момент был упущен, и завертевшийся водоворот событий задержал меня в Монголии на долгих полтора года.

В Дархат-хурэ вела длинная и узкая долина. Почти в самом ее конце начинался крутой подъем длиной в четыре или пять верст, поворачивавший затем резко на юг. На этом повороте дороги и стоял монастырь. А сразу за его белыми постройками возвышались высокие горы, создававшие прекрасный вид. Дархат-хурэ я помню очень хорошо, так как здесь мне довелось многое узнать о духовной жизни Монголии, и именно здесь произошел наш последний и самый отчаянный бой с красными перед отступлением в Тибет.

Тхи Цронг Дэцан, к которому я имел письмо, был так называемым «красным ламой», которые считаются наиболее образованными и сведущими в медицинских и оккультных практиках. Однако в вопросах управления храмами, святилищами и монастырями они подчинены «желтым» тибетским ламам. В Монголии желтые ламы наиболее уважаемы, тогда как в Тибете более всего боятся и почитают красных лам[36].

Тхи Цронг Дэцан был посредником, через которого желтые ламы закупали во внешнем мире необходимые монастырю припасы, и занимался торговлей сеном, дровами и прочим товаром.

Добрался до места я уже к вечеру. Утоптанная дорога вилась вдоль подножия холма и вела в небольшое поселение, где располагались неизбежные китайские лавки и невероятно грязные юрты нищих, паразитирующих на монастыре: профессиональных попрошаек, монгольских неудачников и отбросов общества. Мой лама, которого я для простоты буду называть Дэцан, жил на склоне холма напротив монастыря и владел двумя большими светло-серыми юртами. В его загоне стоял скот, несколько оседланных лошадей, и дюжина волов огромного размера лежала на земле возле своих убогих двухколесных повозок. Две большие черные собаки были крепко привязаны к обломкам старых русских дрожек.

При моем приближении эти свирепого вида существа стали рваться на привязи, пытаясь наброситься. Из юрты вышел дородный монгол и, оглядев меня, успокоил своих верных сторожей. Я подал ему записку, которую он прочел и пригласил войти внутрь. После обычной церемонии обмена трубками мы молча выпили чай, и только потом лама начал расспрашивать о докторе Гее, его здоровье и скоте. Женщины в Монголии находятся на столь низком положении, что справиться о здоровье очаровательной жены доктора Дэцану в голову не пришло.

Моё бурятское имя «Алтын Шут» ему понравилось, и мы решили его оставить. Я должен был помочь Дэцану с заготовкой сена и по истечении двух с половиной месяцев получить за это лошадь и седло.

В какой-то момент, попытавшись вытянуть свои опухшие ноги, я непроизвольно застонал от страшной боли.

– Да ты болен! – воскликнул лама. – Дай мне взглянуть.

Он нагнулся и осмотрел меня. Затем закурил трубку, сделал несколько затяжек и, глядя мне прямо в глаза, произнес значительно:

– Выглядит плохо, Алтын Шут, очень плохо. Расскажи мне, как это получилось, и я подумаю, чем тебе помочь.

Я объяснил, что моё состояние было результатом слишком долгого путешествия пешком. Он подумал с минуту, затем открыл выдвижной ящик под изображением Будды и достал корень какого-то растения. Измельчив его и смешав с порошком из высушенных рогов лося, вскипятил варево и дал мне немного выпить. Оставшееся же слил в сосуд на потом. Обернув мои ноги листьями, он приказал ложиться спать, сказав, что в обмен на лечение я должен буду починить его русские дрожки, на что я с радостью согласился.

Проснувшись вечером, я почувствовал себя отдохнувшим, и ноги мои болели уже гораздо меньше. Дэцан снаружи занимался своими телегами, усердно стуча молотком по деревянным стыкам. Его жена, миловидная молодая женщина, приготовила ужин и ушла вместе с дочерью доить коров. Оставшись один, я стал осматривать юрту и ее обстановку.

Стены этого жилища были сделаны из толстого войлока, надежно закрепленного на тонких складных деревянных рамах. Монгол может разобрать свой дом, сложить его на телегу и откочевать на новое пастбище всего за полчаса. Я видел, как это делается, так как одно время мне пришлось жить рядом с «грешником», которому монастырь в виде наказания назначил переезжать каждый день в течение года на новое место. Каждое утро этот бедняга разбирал и собирал свою юрту, и было забавно наблюдать, как он переносит ее на каких-нибудь пару метров от того места, где она стояла прошлую ночь.

Монгольская юрта имеет полуконическую форму, удобную при сильном ветре. Низкая деревянная дверь, выкрашенная в красный цвет, всегда смотрит на юг. Когда монгол открывает ее поутру, солнце быстро прогревает жилище. В центре потолка расположено широкое отверстие, имеющее два назначения: это вытяжка и окно. После ужина оно обычно плотно закрывается войлоком, и юрта мгновенно заполняется теплом еще горячего очага. Как при этом монголы выдерживают образующуюся атмосферу, остается выше моего понимания, ибо дым от углей заполняет помещение настолько, что всем приходится лежать на полу. Я решал проблему, тайком приподнимая войлок у пола возле моей «постели».

Размер юрты, хотя и зависит от благосостояния владельца, как правило, имеет около трёх метров в диаметре. Юрты же монгольской знати могут легко вмещать до сотни человек.

Полметра пространства в центре занимает открытый очаг. Правая сторона жилища считается женской половиной, а левая – мужской. Место напротив Будды, чьё изображение всегда смотрит на вход, предназначено для гостей. Самые почетные гости разделяют компанию одной из дочерей хозяина. Девушки, достигшие совершеннолетия, могут иметь свои отдельные юрты, где они зарабатывают деньги на будущее замужество, продавая любовь путникам.

Рядом с дверью, где обычно свалены седла, упряжь, сумки и инструменты, выхаживают новорожденных телят или ягнят. В юрте нет кроватей и постельного белья, люди спят на том же войлоке, из которого сделаны стены, положив голову на то, что есть под рукой – седло, мешок с зерном, кучу тряпья или чью-то ногу. На ночь монголы раздеваются и укрываются своей одеждой. И девушки всегда очень горды, если кто-либо из мужчин проберется к ним ночью, в темноте.

Жизнь монгола очень проста. На рассвете, когда еще совсем тихо, и лес стоит, окутанный голубым туманом, его жена встает и накинув платье на голое тело, разводит огонь. Она сонная и двигается очень медленно. Как только сухие дрова разойдутся, она снова ложится спать.

Вскоре юрта наполняется теплом от весело потрескивающего костра. Мужчины, лежа под одеждой из шкур, закуривают свои длинные китайские трубки, а хозяйка, теперь уже полностью одетая, начинает готовить «завтрак». В чугунном котелке, в котором накануне готовился ужин, она кипятит воду, добавляет туда соль, кусок твердого плиточного чая, горсть муки, масла и много молока. Эту густую смесь они называют «чай».

Когда чай готов, хозяйка разливает его в высокие металлические кувшины, называемые «дамба», и ставит поближе к огню, чтобы они оставались горячими в течение всего дня. И тогда наконец сообщает всему сонному семейству, что завтрак готов. Что я думал об этом в начале, я не скажу, но поскольку чай – единственная пища, которую принимают в течение дня, я привык к нему и, в конце концов, он даже стал мне нравиться. С чаем едят также обжаренное зерно и макают в него сухой сыр. К сыру я так и не смог привыкнуть и по нескольку дней чувствовал себя плохо после него.

После полудюжины чашек чая-супа монгол одевается в темно-синий или вишнево-красный халат. Он вешает сзади на пояс нож, сует трубку за голенище широкого сапога и прячет за пазуху деревянную чашку, ибо неписанный закон Монголии гласит, что «каждый ест и пьет из своей посуды». Монгол носит головной убор, который не поддается описанию. Он не похож ни на что в мире и только, пожалуй, корейская шляпа превосходит его по нелепости. Он не прикрывает ничего и даже не предполагает этого. С помощью резинки под подбородком эта шляпа чудесным образом висит на одном ухе.

Монгол уродлив и неуклюж на своих ногах, но необычайно красив и ловок на лошади. Он ездит только на молодых, полудиких лошадях. Как только лошадь становится объезженной, он оставляет ее и берет из стада новую. В день монгол проезжает до сотни верст, навещая друзей по соседству, таких же одиноких кочевников, как и он сам. И делает это всегда только галопом, рысь он не переносит. Ему нет нужды управлять лошадью, она и так чувствует своего седока. Пару раз я наблюдал, как лошадь везет пьяного хозяина. Как только подгулявший наездник наклонялся, готовый уже вывалиться из седла, лошадь также делала движение в сторону, подхватывая хозяина. И так она шаталась из стороны в сторону, как будто сама была мертвецки пьяна, позволив седоку упасть только у двери его юрты. Это чистая правда, я не преувеличиваю.

Утром монгол сидит с трубкой у входа в своё жилище, пока солнце не нагреет воздух. Тогда он открывает загон и выгоняет скот на пастбище. Стада пасутся одни, без присмотра, коровы и овцы вечером сами возвращаются домой. Нескольких лошадей может не хватать, но они прискачут, как только услышат крик хозяина или выстрел из ружья. Монгол пересчитывает скот, заводит его в загон и идет в юрту. Там он съедает сытный мясной ужин, выкуривает свою последнюю трубку и ложится спать. В юрте тихо, только масляные светильники у алтаря освещают бесстрастное лицо Будды, воплощение божественного разума.

Так течет жизнь изо дня в день, не меняясь, уже тысячу лет.

Дэцан закончил свои дневные дела и вернулся в сопровождении молодого человека. Это был его сын Цан Гамбо. Он сразу понравился мне. Как и его отец, Гамбо был крупным, дородным мужчиной с широкими плечами и толстой загорелой шеей. Одно его плечо было оголено и из-под одежды виднелась могучая грудь. Но моё расположение завоевала в первую очередь его улыбка: добрая, гостеприимная и деликатная. Гамбо сразу стал моим другом и оставался им до самого отъезда.

Для меня было большим удовольствием работать с ними в поле. Раздевшись по пояс, мы двигались рядом с косами в руках, первым Дэцан, затем Гамбо, последним я. И три ряда свежескошенной травы и цветов обозначали наш путь. Свежий воздух, обильная еда, приятная физическая нагрузка. Что еще нужно молодому человеку?

Однако же они очень отличались от меня. Главное фундаментальное различие состояло в их представлении о человеке как душе с телом, в то время как мы верим, что человек – это тело с душой. Проще говоря, любые идеи и идеалы для нас лишь игрушки, гимнастика ума. Для большинства из нас не имеет значения, верим мы в Бога или нет, республиканцы мы или демократы, жизнь наша от этого не меняется. Мы можем проповедовать самые разные идеи, при этом действовать совершенно противоположно тому, что говорим. Будучи светской, наша цивилизация неизбежно является цивилизацией революционного типа: она изменяется, чтобы соответствовать изменениям времени. Мы всё больше и больше осознаем, что религия основана на суевериях, и потому всё дальше отходим от нее, оставляя наши церкви пустыми.

У монголов же всё обстоит по-другому. Их жизнь неотделима от религии. Их правительство теократическое и потому несменяемое. Они живут беззаботной жизнью в покое и гармонии. Дэцан как-то сказал мне, что настоящий буддист ищет Бога внутри себя и потому не нуждается в священниках для служения Всевышнему. Глубокое знание буддийской философии, на которой основана религия, создало ему много врагов среди духовенства и заставило покинуть общину «желтых» монахов в монастыре. Он попытался объяснить мне основные доктрины, и я не могу подобрать для их описания лучшего термина, чем «космическое сознание». Однажды он выразил это в очень простой формуле: «Мы все – неотделимые частицы окружающего нас мира, так же, как наш мир – неотделимая частица Вселенной. Раз Вселенная бессмертна, то и мы бессмертны тоже, и лишь трансформируемся в различные ее формы. Не важно, кому и как ты поклоняешься, ибо есть только одно Неизменное, Постоянное и Вечное, частью которого ты являешься».

Время летело быстро. Мы оставались в поле до конца сезона, живя в маленьком шалаше, который издалека был похож на стог сена. И хотя он кишел кузнечиками, в нем мы хотя бы чувствовали себя в безопасности от волков. Почти каждую ночь их жуткий хор был слышен в отдалении. Последние две недели мы работали на скирдовке сена, укладывая его вокруг центрального шеста и закрепляя затем готовую копну дополнительными жердями, чтобы ее не унесло ветром. Монголы не имеют амбаров и приносят сено домой только по необходимости, делая экстренные запасы для новорожденных животных. Взрослый же скот продолжает кормиться на пастбищах. Когда зимой снег покрывает долины, монголы откочевывают повыше в горы, где его слой тоньше, и животные могут копытами вырывать из-под снега сухую траву. Корма очень мало, и множество скота гибнет от голода. Некоторые монголы едят павших таким образом животных, но более рачительные забивают их осенью, когда они откормлены и в хорошем состоянии. Мясо хранят в небольших бревенчатых срубах, укрытых в оврагах, где холод сохраняет его свежим весь сезон. Там же они хранят молочную продукцию и небольшой запас зерна. Хлеб монголы не едят и используют зерно только как угощение к чаю.

Наконец сенокос был окончен, мы сели на коней и поехали домой. Я заметил, что дочь Дэцана вычистила и натерла старую упряжь и седло. Потник был заменен на новый, ярко-синий, а медные стремена начищены до блеска. Выпив чаю и немного отдохнув, мы проскакали верст десять в горы, где пасся табун Дэцана. Он дал мне аркан и предложил поймать любую лошадь, которая нравится. Арканом, или, по-монгольски, «ургой» пользоваться непросто. Урга представляет собой шестиметровый шест с петлей на конце, в которую надо поймать голову лошади и держать крепко, пока она не начнет задыхаться, пытаясь высвободиться.

Когда я поймал коня, он легко выдернул меня из седла и потащил по земле. Но вскоре петля начала действовать, конь потерял дыхание и остановился. Еще труднее было надеть на него уздечку. Он тянул, вырывался и фыркал, пытаясь укусить и лягнуть меня передними ногами. Наконец мне это удалось. Я схватил его за уши и нагнул голову к земле, а Дэцан в это время надел на него седло. Это оказалось легче, чем я ожидал. Как только я вскочил в седло, конь рванул вперед и понесся в бешеном галопе. Мне удалось направить его вверх по склону, и вскоре он устал и подчинился моей воле. В тот день я вернулся домой усталый и ободранный, но гордый и счастливый. У меня был собственный конь.

Мой скакун был бурой масти с густой черной гривой и белыми пятнами на лбу и задней ноге. Это был настоящий монгольский красавец: блестящий, здоровый и сильный. Я назвал его Чингис-хан.

Дома тем временем шли усердные приготовления к осеннему празднику Обо Тахилга, посвященному местным великим духам. Высокое обо было воздвигнуто в нашей долине у стен монастыря и тщательно украшено кусками ткани и яркими перьями. Перед ним оставили открытую площадку для религиозных церемоний и спортивных состязаний. Чуть поодаль установили огромные шатры для знати и богатых гостей. А за шатрами готовилась еда и напитки для немногих избранных, восседавших внутри. В каждой юрте, включая нашу, из сундуков извлекали лучшую одежду, начищали пуговицы, доставали из шелковых свертков дорогие шапки, ножи, трубки и женские украшения. Церемониальные шарфы подвешивали к потолку, чтобы они разгладились. Из масла лепили святые образы, а из муки – образы злых духов. Китайские сладости и выпечка заполнили наш дом, и, в дополнение к крепкой как бренди местной архи[37], появился более мягкий китайский напиток ханшин[38].

Но самым важным предметом оказались спички. Тот, кто мог похвастаться ими, выглядел в глазах соседей Рокфеллером. Для разжигания костра монголы обычно используют кремень и пучок сухого мха. Поэтому спички немедленно поднимали их владельца на недосягаемую высоту. Однако за все время праздника, длившегося три дня, зажигалось не более одной-двух штук. Затем спички аккуратно заворачивались в шелк и прятались до следующего года. Семья же Дэцана особенно гордилась обладанием обычным русским кухонным ножом, завернутым в несколько слоев шелка.

В назначенное время мы прибыли на поле и, спешившись, торжественно заняли свои места под шатрами. Нам тут же подали дамбу с горячим чаем, и мы, не торопясь, стали пить его, ожидая начала. Кочевники на богато украшенных лошадях, разодетые с первобытной роскошью, прибывали нескончаемым потоком. Собралось не меньше десяти тысяч человек. Наконец мы увидели процессию монахов, выходящих из высоких красных ворот монастыря. Во главе ее шли желтые ламы, в канареечного цвета тогах, с непокрытыми головами. Следовавшие за ними красные монахи, к моему огромному удивлению, имели на головах что-то наподобие римских шлемов с длинными хвостами, свисавшими на спины. Они несли множество тяжелых священных образов, ярких флагов и своего рода агитационных плакатов с начертанными изречениями. Поскольку очень немногие могли их прочесть, эти надписи должны были производить сильное впечатление на суеверную толпу. Среди монахов я заметил дюжины две одетых в костюмы и маски. Они должны были исполнять знаменитый танец демонов.

Процессия остановилась возле обо, и церемония началась. Звуки молебна смешивались с грохотом огромных барабанов и оглушительным громом медных цимбал. Возле гигантских пятиметровых труб, каждая из которых лежала на плечах двух дюжих мужчин, выстроилась очередь из молодых монахов, которые по очереди изо всех сил дули в них, сколько хватало дыхания.

Еще одним инструментом, добавлявшим шума в общую какофонию, была большая, необычного цвета морская раковина, толстая и блестящая. Дувший в нее через спиральное отверстие человек умудрялся извлекать настолько резкий и пронзительный звук, что от него холодок бежал по спине. Чтобы завершить своё сумбурное описание, признаюсь: я так и не понял тогда, что всё это значило, и не понимаю до сих пор.

Все стало намного понятнее, когда монголы закончили с религиозной частью праздника и перешли к светской, состоявшей из различных спортивных состязаний. Из них наиболее важным была борьба. Каждый из борцов был силен как бык, и борьба их представляла собой увлекательное зрелище.

Следующими шли скачки, веселое и захватывающее действо. Никогда не забуду этих отчаянных наездников на диких лошадях. Заезды продолжались несколько часов, так много было желающих принять участие и еще больше желающих посмотреть на это. Победителем стал прекрасный конь золотистой масти с белой гривой и хвостом.

Соревнования закончились уже далеко после полудня, и все вокруг погрузились в празднование. Громкими веселыми группами гости разбрелись по долине, заполнив ее разноцветной движущейся массой. Мы же отправились в монастырь, открывший свои двери для паломников. Архитектура святилищ и храмов монастыря представляла собой смесь китайского и тибетского стилей. Храмы были выполнены в черном и красном цвете, святилища в белом и золотом, а молитвенные барабаны в коричневом. Внутренние дворы выложены серыми гранитными плитами, а к крышам привязано множество маленьких медных колокольчиков, издававших на ветру слаженный звон.

Перед входом в храм мы прошли мимо рядов молитвенных барабанов, на которых были начертаны священные надписи. Повернув барабаны вокруг своей оси, мы отправили молитвы к могущественным духам, которые вольны были услышать их или нет. Множество паломников благоговейно распростерлось перед ними на земле.

Внутри храма было темно и холодно, как в катакомбах. Я увидел сидящих в ряд лам, перед которыми стояли большие барабаны и цимбалы. Маленькие мальчики стучали в барабаны, а ламы играли на цимбалах. Пятеро монахов сидели на высоких подушках по обе стороны прохода, ведущего к алтарю, где в золотом лотосе стояла огромная статуя Будды. Вправо и влево от нее тянулись ряды позолоченных фигур. Это были забальзамированные и высушенные тела умерших настоятелей монастыря. На узких красных полках над ними была выставлена тысяча маленьких статуэток Будды. Восемь больших золотых светильников освещали неровным светом небольшую площадку, оставшаяся же часть помещения была в темноте, и фантастические тени играли на стенах и потолке храма.

Мы сели на пол у входа, и я стал наблюдать за Дэцаном, который закрыл глаза и низко опустил голову. Он ничего не говорил, просто сидел спокойно и медитировал над столь хорошо ему знакомыми скрижалями. Через четверть часа мы вышли из храма, нашли своих лошадей и поехали домой. По пути я спросил его, как он может участвовать во всем этом множестве ритуалов, в то время как сам учил меня, что «истинный Бог непознаваем» и что «для того, чтобы служить Богу, нам не нужны храмы». И он с охотой ответил на мой вопрос:

– Есть много способов почитания Абсолюта: почитание его инкарнаций, как Будда, Христос или Мухаммед, почитание предков, как в Китае и Японии, почитание Великих Духов или отдельных богов. К правильному пониманию ведет дорога из восьми ступеней, но большинство из нас неспособны продвинуться дальше третьей или четвертой. Однако все ступени, ведущие человека на небо, одинаково важны, ибо являются звеньями одной цепи. Наши храмы, как и любые другие, созданы для невежд, и наш долг помочь им подняться выше; а для этого необходимо уважать их жалкие потуги служить Отцу так, как они умеют, даже если мы не верим в их глупые ритуалы.

Дома нас ждало великолепное пиршество, после которого Дэцан взялся погадать на моё будущее. Это был тот же способ, что я уже видел раньше. Тщательно очищенную от мяса баранью лопатку он положил на горячую золу. Когда она пошла трещинами, он вынул ее и, отряхнув от пепла, стал изучать появившиеся зигзаги. Он был очень внимателен, затем нахмурился и посмотрел на меня ласково и с симпатией.

– Алтын Шут! – начал он медленно, как будто взвешивая каждое слово. – Тебя ждет много трудностей и опасностей. Смерть таится за каждым поворотом твоего пути. Но не бойся, молись Богу и будь терпелив, ибо спасение придет к тебе, когда ты уже совсем потеряешь надежду. Иди один и избегай людей, в этом твоя защита.

Он подарил мне гао, маленький талисман с изображением Будды, а также две седельные сумки, набитые едой.

Следующим утром я планировал вернуться на Косогол, а оттуда отправиться в Ургу, где присоединиться к какому-нибудь каравану в Калган[39], и далее по железной дороге через Пекин, Тяньцзин и Мукден в родной Харбин в Маньчжурии.

Увы! Человек предполагает, а Бог располагает. Меня затянуло в водоворот событий, управлять которыми я не мог, и избежать которых было не в моей власти. Мне пришлось пробыть в Монголии так долго, что мои убитые горем родители заказали заупокойную службу в церкви по их третьему пропавшему сыну.

3

Наступило утро, золотое утро, полное улыбок и безмятежного счастья. Окруженный друзьями, я сел на Чингис-хана.

– Видишь тех воронов? – сказал Гамбо. – Они предвещают тебе удачное путешествие, Алтын Шут. Удачи!

– Прощай! – сказали женщины вслед за мужчинами. Я натянул поводья, и конь взвился на дыбы.

– Прощай, Дэцан! Прощай, Дархат-хурэ! – крикнул я назад, уносясь бешеным галопом. Вся семья была уже на конях и спускалась вниз по склону к монастырю, чтобы продолжить начавшееся вчера празднование.

Как чудесно пьянил меня ветер, когда я несся на всем скаку вниз по узкой долине, как удивительно свеж был утренний туман и аромат сырой травы. Как прекрасны были бесконечные цепи холмов с завораживающим множеством оттенков, сливавшихся на горизонте с небом. Я поднялся на ближайший холм и смотрел на открывшуюся панораму. Это было неописуемо, и мне вспомнился один из любимых романсов Шаляпина:

Этим прекрасным утром я скакал несколько часов подряд, наслаждаясь каждой минутой моей одинокой свободы. Когда я наконец добрался до Хатхыла, поселок большей частью еще спал. Скот русских пасли монгольские пастухи, поэтому хозяевам не было нужды вставать слишком рано. А небольшая торговля, которой они занимались, начиналась обычно днём, когда кочевники заканчивали со своей утренней рутиной. Торговля сама по себе была быстрой, так как монголы терпеть не могли любых скоплений людей и недолюбливали города, являвшиеся для них средоточием всего плохого. Они всегда торопились покинуть лавку сразу по совершении обмена. Особенно они не любили китайцев с их уловками и нещадным обманом.

Густой белый дым поднимался в небо над китайскими лавками. Высокие ворота надежно защищали их от внешнего мира, а внутри между двойными заборами бегали голодные и злые, как черти, собаки. У грабителей не было шансов забраться на эти неприступные стены из неошкуренных бревен. Внутренняя стена, как правило, на полтора метра ниже внешней и отстоит от нее примерно на метр. И если только человек, перелезающий через забор, не выдающийся атлет, он обязательно свалится между двумя стенами и будет разорван собаками. Если же ему удастся преодолеть и вторую стену, его разорвут уже другие собаки во дворе. В каждом китайском владении содержат не менее сорока собак для охраны территории.

Моя беспокойная лошадь стала волноваться, когда мы въехали в Хатхыл. Казалось, ей тоже не нравятся эти уродливые здания и недобрые люди внутри. И действительно, после обширных равнин тесные улочки выглядели как западни.

Я остановился у дома доктора Гея и постучал в массивные деревянные ворота. Залаяли собаки, и в заборе открылось маленькое окошко. Оттуда выглянул вооруженный человек и подозрительно осмотрел меня.

– А, Повешенный, здоро́во! – сказал он, узнав меня. Все в Хатхыле теперь звали меня Повешенным, после того знаменательного приема, который я получил по прибытии сюда.

Пройдя через большой двор, я вошел в дом, где меня встретил запах жареной колбасы, блинов и свежего молока. Десять человек сидели за столом в большом зале. Во главе стола сидел доктор Гей, а его молодая жена подавала мужчинам завтрак.

Я был встречен радостными возгласами и немедленно присоединился к пиршеству. Семь блинов, дюжина сосисок и большая миска сметаны привели меня в самое лучшее расположение духа. Доктор Гей рассказал, что месяц назад казаки взбунтовались против безделья и во главе с полковником Казагранди ушли из Хатхыла на восток, в Маньчжурию, которая находилась в трёх с половиной тысячах верст отсюда. Мой полковник и его жена, губернатор Зарин с дочерью и обаятельный капитан Обольский ушли с ними.

– Значит, я снова остался один, – сказал я.

– Зачем же! – ответил один из казаков. – Можешь пойти с нами, если хочешь.

С этими словами он повернулся к их старшему, капитану Иванову. Тот посмотрел на меня серьезно и сказал:

– Да, мы идем в Россию… воевать.

И действительно, они планировали обосноваться в тайге, живя охотой и набегами на посты красных. Ходили слухи, что генерал Пепеляев с остатками своей армии отступил далеко на север[41], в Арктику, и Иванов собирался рано или поздно пробиться к нему. Я прикинул, сколько времени может занять у них этот путь верхом в четыре тысячи верст в условиях приближающейся зимы, и сильно засомневался в успехе мероприятия. И даже если бы им удалось пересечь эту огромную территорию, густо наводненную войсками противника, идея жизни среди чукчей в надежде поднять очередное восстание против большевиков казалась мне абсурдной.

После поражения белых армий я потерял всякую надежду на свержение власти большевиков. Ничего не осталось от той грозной силы, которую Деникин и Колчак вели на Москву. Я хотел вернуться домой, заняться личными делами и начать свою жизнь заново.

Я по новой набил сумки припасами и к полудню был уже на пути в Мурэн-хурэ, в семидесяти верстах к востоку от Хатхыла. Я чудесно проводил время как днём, так и ночью. Подумать только, через каких-нибудь три месяца я буду дома! И потом, этот конь: ну разве не замечательно иметь кого-то, кто идет всю дорогу за вас? Я чувствовал себя древним римлянином, которому прислуживает тысяча рабов. Всё это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.

Свою последнюю счастливую ночь я провёл на берегу прекрасного маленького озерца. Вдалеке, на склоне холма, виднелся темный силуэт небольшого монастыря, за которым темной стеной возвышался лес. Стаи перелетных птиц шумными толпами гнездились на тихой воде, отсвечивавшей серебром под светом нарождавшейся луны. Пряный аромат осенних цветов растекался в неподвижном воздухе, а иссиня-черное бархатное небо было усеяно мириадами ярких звёзд. Мне вспомнилась ночная молитва Дэцана: «В страну холмов и храмов веди меня в моих снах». Я сидел и тихо смотрел на озеро. Звезды были в небе, звезды были в воде, звезды были в моей душе.

Наступившее утро было холодным, туманным и враждебным. Монастырь и озеро пропали из виду. Сквозь белое молоко тумана я слышал проснувшихся птиц и гадал, где мой Чингисхан. Каждую ночь я крепко привязывал его длинной веревкой к маленькому железному колышку. Я долго провозился с костром, так как огниво моё никак не хотело работать. Затем, занимаясь завтраком, я снова позабыл о лошади. Не торопясь, я уложил седельные сумки и скатал постель, состоявшую из двух монгольских халатов. Один легкий, чтобы носить днём, второй с подкладкой из овечьей шерсти для вечеров. Наконец, взяв в руки уздечку, я пошел за конем.

Коня нигде не было! Поначалу я даже не понял всего значения этой потери. Преданное животное порвало веревку и убежало к своему хозяину и родным пастбищам. Я искал его весь день в надежде, что он окажется где-то рядом в сопках. Но с разбитым сердцем мне пришлось вернуться к своей стоянке, взвалить сумки на плечи и уйти с прекрасного озера, где я был так счастлив еще лишь несколько часов назад.

Возвращаться в Хатхыл было слишком далеко, и я решил идти пешком дальше на восток. Надеясь как-нибудь добыть другую лошадь, я тащил седло с собой. Совершенно вымотавшись, я спал той ночью в густой, высокой траве. Моё отчаяние было так велико, что я целый день ничего не ел и не разводил костер.

На рассвете следующего дня я снова тронулся в путь, но двигался мучительно медленно, обремененный тяжелой ношей. Днем мне повстречался монгол. Нет, он не видел никакой лошади, похожей на моего Чингисхана. Более того, он не думал, что здесь можно где-то достать другую в обмен на тот бесполезный багаж, что я нес. Работа? Да кто будет думать о работе после осеннего праздника благодарения богов! Жаль, но он ничем не может мне помочь.

И так было везде, куда бы я ни пришел. Через неделю закончились продукты, и мне пришлось избавиться от седла. Потом настал момент, когда пришлось обменять на еду сначала шерстяную робу, а затем и обычную. Седельные сумки принесли мне лишь немного зерна и сыра. Жара днем и жестокий холод ночью, вместе с недостатком еды, сильно подорвали моё здоровье. Ступни снова опухли и доставляли много страданий. В одних лохмотьях и босиком, оборванный, небритый и голодный, я представлял собой неприглядное зрелище. Дети в испуге бежали при виде меня, а взрослые спускали собак. Однажды вечером несколько монголов окружили меня в чистом поле. В руках у них были длинные толстые шесты, и я понял, что мне конец. Один из всадников ударил меня под ребра. Я упал, изо рта потекла кровь.

Сквозь полузакрытые глаза я видел, как другой поднял свою лошадь на дыбы, чтобы затоптать меня, и лишь в последний момент смог увернуть голову от копыт. Внезапно раздался громкий окрик:

– Стойте!

Старик нагнулся надо мной и посмотрел на талисман, подаренный Дэцаном.

– Мы сделали большую ошибку, – сказал он. – Этот человек из Дархат-хурэ. Возьмите его на лошадь.

Мы медленно поднялись на вершину холма, затем спустились в небольшую долину, повернули в узкое ущелье и вышли наконец на обширное пастбище. Огромные массы скота были собраны здесь на ночь. Овцы большими шерстяными шарами лежали по всему склону. Женщины кололи дрова к ужину. При нашем приближении они выпрямились и стали с любопытством разглядывать меня. «Орос, орос!» – кричали они, и вскоре всё кочевье собралось вокруг нас.

Мы слезли с коней, и старик приказал принести ему масло, которым нарисовал фигуру человека. Это был золиг, злой дух. Вокруг него разожгли огонь, и золиг растаял. Этот ритуал означал, что между нами больше нет обид и недопониманий. Мы вошли в юрту, я занял место напротив Будды, а монголы стали читать свои монотонные молитвы. После ужина соседи ушли, и в юрте остались только старик, его жена и я. Пока они готовились ко сну, я погрузился в глубокую медитацию и непроизвольно произнес вслух слова Дэцана: «В страну холмов и храмов веди меня в моих снах». Старик резко обернулся и посмотрел на меня:

– Орос, сайн байна. Завтра я отвезу тебя к своему другу, у которого ты сможешь поправить здоровье и заработать себе на жизнь.

На рассвете он оседлал двух лошадей, и мы поехали на вершину холма. Какое-то время мы стояли там, закуривая наши длинные китайские трубки. Затем старик показал в долину справа:

– Видишь того всадника? Он едет в Мурэн-хурэ.

– Откуда ты знаешь? – удивленно спросил я.

– Его седельные сумки пусты. Он едет за покупками, а Мурэн-хурэ – ближайшее место.

Мы поехали вперед, все время держась вершин холмов.

– Когда едешь по холмам, а не долинам, можно узнать больше новостей. Кроме того, так теплее.

Казалось, мой спутник знает всех и вся вокруг. С сонными узкими глазами и бесстрастным лицом он раскачивался в седле из стороны в сторону, вроде бы не обращая внимания ни на что вокруг. Однако ничто не ускользало от его острого глаза. Монгольский пейзаж неподвижен, и всё, что движется, привлекает внимание кочевника.

Старик рассказал мне, что, когда накануне они увидели меня бредущим в одиночестве по долине, то приняли сперва за паломника, идущего в монастырь на покаяние. Но заметив, что я ни разу за столь долгое время не преклонил колени для молитвы, они решили, что я перевоплощенный одинокий волк, и меня надо убить, чтобы освободить душу от такого жалкого существования.

Мы проехали так около сорока верст и наконец спустились на равнину, разделенную узкой рекой с берегами, заросшими кустарником и низкими деревцами. В отдалении в небо поднимался длинный шлейф белого дыма. Там жил человек, который должен был стать моим новым хозяином. Он был красным ламой, а во времена, когда молитвы и медицина не приносили достаточного дохода, занимался плотницким ремеслом. Его звали Карма Лоломи, и я должен был помогать ему сколачивать простые монгольские повозки.

Он встретил нас тихо и скромно. Гостеприимная улыбка осветила его лицо, но задумчивые глаза оставались печальными. Мягким голосом он приказал своей жене подать чаю. У него были медленные и сдержанные манеры человека, думающего о своих делах, но готового прерваться для разговора с друзьями. Старик, с его теорией реинкарнаций, поведал хозяину мою историю, и, спустя несколько чашек чая Карма вскользь заметил, что скоро собирается отправиться в Кяхту на русской границе и может взять меня с собой. Оказалось, что он уже несколько раз бывал в России раньше и теперь рад помочь русскому человеку в благодарность за прежнее гостеприимство. Кяхта находилась в полутора тысячах верст к востоку и, конечно, я был невероятно рад такой возможности. Из Кяхты я бы проделал вдоль границы еще тысячу верст до Хайлара в Маньчжурии, где сел бы на Китайско-Восточную Железную Дорогу, на которой работал мой отец, и приехал в родной Харбин.

Моя способность быстро схватывать простые идеи монгольского плотницкого ремесла вскоре добыла уважение и благожелательность Кармы; а у его жены вызывала целую бурю эмоций, от любопытства до восхищения, моя белая кожа – не цвета сапожной подошвы, как у всех вокруг, а «белая, как молоко». Однажды она даже поскребла ее своим мокрым пальцем, чтобы посмотреть, сойдет белый цвет или нет.

Здесь я ни в чем не знал нужды, так что уже через неделю стал другим человеком. Однажды утром к нам прибыл русский мальчишка лет тринадцати. Он слез с седла и безо всяких церемоний сказал, что его отец, узнав обо мне, отправил двух своих сыновей найти и привезти «бедолагу» к нему домой. Ничего больше не объясняя, мальчишка схватил мои нехитрые пожитки, привязал их к седлу и сказал мне залезать на лошадь. Они жили в двадцати пяти верстах отсюда, и я подумал, что нет ничего плохого в том, чтобы навестить их. Я попрощался с Кармой, и мы тронулись в путь вдвоем на одной лошади, галопом, «чтобы успеть к ужину», как объяснил мой новый друг Митька. Он усиленно хлестал лошадь, а я делал всё возможное, чтобы не вылететь из седла в течение всей этой малоприятной поездки.

Мы ехали на северо-восток и к закату достигли противоположного края долины. Река Эгийн-гол делала там крутой поворот и впадала в Селенгу. Вдали по обеим берегам поднимались крутые скалы, и могучий поток с грохотом несся через ущелье в следующую долину за ним. На берегу Эгийн-гола стояли два небольших дома и мельница. Место было живописным и одновременно очень удачным для торговли и производства. Реки, без сомнения, были полны рыбы, окрестные леса – дичи, земля плодородная и черная, как смоль, а сильное течение обеспечивало энергией мельничные колеса. Совсем рядом проходила хорошо накатанная дорога, ведущая в Бангай-хурэ[42] и далее в Ургу, а невдалеке виднелась паромная переправа через Селенгу. Однако маленькое поселение совсем не выглядело процветающим.

У входа в один из домов стояли мужчина и женщина и приветственно махали нам. Оба были одеты как русские крестьяне: женщина в платке, а мужчина носил ярко-желтую рубаху, синие шаровары и высокие кожаные сапоги. Узкий черный ремень с серебряной отделкой указывал на его принадлежность к казачеству.

– Какого черта ты делаешь в Монголии? – закричал мужчина, хватая меня своими могучими руками и снимая с коня.

– Кажется, я знаю, – пробормотала женщина, осматривая меня тщательно и бесцеремонно, как осматривала бы своего внука. Мой вид ей, очевидно, не понравился, и она всплеснула руками.

Мы вошли в избу. Размерами она была всего каких-то пять квадратных метров, из них четверть площади занимала большая русская печь, и еще четверть – кровать со старомодными шторками по бокам. В задней части комнаты стоял некрашеный стол с длинными деревянными лавками, а в углу над ним висели несколько дешевых икон, каждую из которых обрамляло вышитое полотенце. Три маленьких окна были прорезаны на разные стороны в грубых бревенчатых стенах. Снаружи виднелся небольшой окруженный изгородью огородик.

Мы сели за стол. Мужчина стал серьезен, а женщина смотрела на меня со слезами на глазах, подперев лицо ладонью. Митька стоял рядом с отцом, а второй сын, Алексей, семнадцати лет, сидел в углу с какой-то незаконченной работой. Наконец, торжественно наклонив голову, мужчина начал свою незамысловатую речь:

– Мы не будем задавать вопросов, однако хотим знать, веришь ли ты в Бога?

– Верю, – ответил я, с любопытством ожидая, что будет дальше.

– Тогда перекрестись, – скомандовал он тоном мирового судьи.

Я встал и перекрестился на старый московский манер, низко поклонившись перед иконами.

– Он из наших, жена! – радостно воскликнул хозяин. – Подавай ужин.

Изба тут же наполнилась грохотом посуды и топотом ног. Мы закурили трубки, и казак поведал мне свою простую историю. Его звали Павел. После революции, они с братом Осипом бежали из России. Местный нойон разрешил им остаться здесь в обмен на работу на принадлежавшей ему мельнице. Однако он запретил братьям охотиться, ловить рыбу и осквернять землю пашнями и садами. Временами было очень трудно кормить семьи, но недавно они получили разрешение на посадку картофеля и разведение кур. Кроме того, они рыбачили по ночам. Несколько коров давали молоко, и кое-как они сводили концы с концами.

Всё это он поведал извиняющимся тоном, ибо бедность их действительно бросалась в глаза. Затем дверь распахнулась, и огромный черный мужик вошел в избу. Это был живший по-соседству Осип.

– Здорово! – воскликнул он так, будто мы были знакомы много лет. Вслед за ним появилась маленькая женщина, его жена. У них была дочь шестнадцати лет и маленький приемный сын-бурят. Все они хотели услышать последние новости с родины. Увлеченные разговором, мы не заметили, как стало уже совсем поздно. Той ночью я спал на полу вместе с Митькой и Алексеем.

Я прожил с ними неделю. Они предложили мне остаться здесь, построить свой дом и влиться в их общину. Я мог бы жениться на их дочери и жить счастливо. О, они мечтали о внуках! Девушка была прекрасной наездницей. Я с восхищением смотрел, как она объезжает диких мустангов, стройная, с черными вьющимися волосами, румянцем на щеках и ярко-карими глазами. Звали ее Маруся.

Я много узнал о Монголии в эти несколько счастливых дней. Например, что Бангай-хурэ – второй по численности город после Урги. Что там живет несколько сотен зажиточных русских колонистов, у которых много детей, нуждающихся в обучении. Что множество караванов идет оттуда на Ургу и далее в Китай, и что человек с моими способностями сможет легко там устроиться и даже скопить немного денег.

С другой стороны, я узнал больше о тех трудностях и лишениях, что выпали на долю Павла и Осипа, и мне стало неудобно есть их хлеб. Я решил отправиться в Бангай-хурэ. Как раз в это время Осип получил партию шкур для доставки в Мурэн-хурэ, и через пару дней собирался выехать в направлении Бангай-хурэ, а затем свернуть на запад. Он согласился взять меня с собой и доставить в бурятское поселение, где зимой требовался русский учитель. В уплату там обещали юрту и запас дров на зиму. Едой родители должны были снабжать по очереди, а по окончании учебного сезона дать лошадь.

Наш караван состоял из десяти больших русских повозок. Осип и Алексей ехали верхом, а меня посадили сзади следить, чтобы ничего не упало на дорогу. Осип оказался тем еще проводником. То и дело из ниоткуда к нам подъезжали монголы, и каждый раз мы останавливались, вступая в церемониальный обмен трубками и бесконечные разговоры. Кажется, мы не делали даже пятнадцати верст в день. Но Осипа это не волновало, ибо он прекрасно проводил время. Все эти расспросы монголов о маршруте были лишь пустой тратой времени, так как дорогу он прекрасно знал, но каждый раз притворялся абсолютно несведущим, и монгол с воодушевлением начинал объяснять ему, где и как свернет за очередной холм хорошо обозначенный путь. Наконец монгол говорил своё «сайн байна», и мы трогались вперед, пока Осипу не предоставлялась новая возможность остановиться, покурить, обменяться слухами и указаниями маршрута.

Мы останавливались на чай, на полдник, на обед, затем снова на чай и на ужин. В шесть вечера день считался законченным, лошади выпускались на пастбище, мы ставили палатку, и я ложился спать под аккомпанемент беседы Осипа с очередным монголом о дороге в Мурэн-хурэ.

Осип часто ездил в Мурэн-хурэ навестить крестную его дочери. Эта дама была знаменита своими неиссякаемыми запасами алкоголя. Подозреваю, что именно этот факт и послужил основанием для выбора ее в крестные матери. Поскольку оба, Осип и крестная, были слишком часто замечены в совместной дегустации крепких напитков, к нашему каравану был прикомандирован Алексей, с целью спрятать от дяди деньги за шкуры, пока он не протрезвеет на обратном пути. Несмотря на суровую внешность, в душе Осип был всего лишь испорченным и безответственным ребенком.

Мы пересекли несколько перевалов и наконец въехали в обширную долину, где наши пути должны были разделиться. К поздней ночи мы достигли ее противоположного конца. Бурятское кочевье должно было быть где-то рядом, но в темноте его никак не удавалось найти. Пока мы с Алексеем готовили ужин, Осип носился взад и вперед по равнине, завывая как демон, но буряты не отвечали. Да и кто бы ответил на те ужасные проклятия, что он слал в темноту! Мне кажется, он был особенно зол из-за того, что не с кем было обсудить дальнейший путь в Мурэн-хурэ.

Следующим утром мы обнаружили, что буряты перенесли свои юрты в небольшую долину на противоположной стороне холма, у подножия которого мы разбили лагерь. Они построили срубы на зиму и перетащили с собой все свои скудные запасы и немногочисленный скот, что им удалось увести из России. Большая часть их скота погибла при перегоне через Саяны. Тропы были слишком тяжелыми, еда скудной, а горные реки бурными.

Буряты только недавно пришли в Монголию и еще не успели обустроиться здесь. Среди них были опытные охотники, снабжавшие дешевым мясом остальных, были плотники и кузнецы, оказывавшие услуги местным монголам. Коровы давали достаточно молока. Но было заметно, что им еще пока очень тяжело, и лишний рот здесь совершенно не нужен. Я не сказал об этом Осипу, но на следующий день, сразу по его отъезду, незаметно ушел в противоположном направлении к Бангай-хурэ, находившемуся всего в двухстах верстах отсюда.

Я шел по склонам холмов так, чтобы видеть путешественников внизу и тем обеспечивать себя необходимым в дороге. Заметить кочевника с холма было значительно легче, чем из долины, так что теперь я каждый день имел ночлег и еду в обмен на небольшую работу. К концу недели, будучи всего в двадцати верстах от Бангай-хурэ, я сильно заболел. Позже выяснилось, что хозяйка на последнем месте ночевки накормила меня мясом быка, умершего от какой-то болезни. Ее муж тоже был полуживой, и я фактически спас ему жизнь от отравления. Он был сине-серого цвета и выглядел почти мертвым, когда я пришел туда. Раздев его, я положил влажные холодные тряпки на лоб и грудь и влил ему в горло молока, сколько смог. После принудительной рвоты мы завернули его в теплые покрывала, и он счастливо уснул. В награду я получил «отличный кусок мяса» и заболел сам.

Я почувствовал головокружение. Дизентерия развивалась очень быстро, и меня начало тошнить. Каждые пять-десять минут я ложился на землю отдышаться. Затем вставал и, шатаясь как пьяный, шел дальше. Так я боролся весь день, превозмогая мучительную боль. «Бангай, Бангай!» – было моей единственной мыслью, и я рвался вперед как одержимый. Наконец я дошел до реки Орхон, и, с огромным облегчением упав на берегу, стал пить приятнейший из всех напитков: чистую, холодную воду. Боль немного утихла. Перевернувшись на спину, я опустил затылок в воду и уставился лицом в спокойное послеполуденное небо. Мне вспомнились стихи, которые я стал повторять снова и снова без всякой на то причины:

«Как хороши, как свежи были розы!»

В конце концов, с большим усилием перевернувшись на живот, я приподнялся на локтях, затем встал на колени и, наконец, на ноги. Я пошел вверх по склону и вдруг увидел одинокого всадника на самой вершине холма. И это был не монгол, это был… русский!

Я остановился, ожидая, что будет дальше. Но колени мои подкосились, я снова почувствовал головокружение и упал на землю, покатившись вниз с холма. В следующий момент я увидел юное лицо, беспокойно склонившееся над мной. Во рту у него была папироса.

– Курить! – взмолился я.

Он вынул папиросу изо рта и сунул мне.

– Извини, это у меня последняя, – сказал он грустно. – Давай я помогу тебе. В Бангай-хурэ есть доктор, за этим холмом.

Я был слишком тяжел для восемнадцатилетнего мальчишки, чтобы поднять меня в седло, и слишком слаб, чтобы идти самому. Мы решили, что я буду держаться за стремя, а он медленно потянет меня вверх. И так мы успешно добрались до вершины холма.

На дне огромной круглой долины, похожей на невероятных размеров вулканический кратер, лежал во всей своей первобытной красоте Бангай-хурэ. В центре его стоял раскрашенный в белый, красный и черный цвета монастырский замок с башнями, вынесенными далеко вперед от основных стен. Эти башни-святилища были украшены сотнями медных колокольчиков, чей волшебный перезвон слышался даже на расстоянии. Огромные молитвенные барабаны стояли рядами, как стражники, у главных ворот. Здесь и там на тесных улочках плотно застроенного поселка виднелись красные одежды лам. Широкая дорога отделяла монастырь от красивых и аккуратных домов русской колонии. Здесь жил отец моего юного друга, глава местной торговой палаты.

4

Снег в том году выпал рано. В конце сентября он уже покрыл землю, и Бангай-хурэ стал маленьким и незаметным. Даже высокие храмы потеряли свой яркий, праздничный вид. Дороги исчезли и жизнь, казалось, замерла. В чистом неподвижном воздухе дым из труб поднимался прямыми колоннами в пасмурное небо.

Уже две недели как я работал учителем. Наша школа состояла из двух помещений: в одном проходили занятия, а в другом я спал. Возраст моих учеников варьировался от семи до семнадцати лет, и соответствующим образом различались преподаваемые предметы. Уроки чистописания, чтения и грамматики проходили в одном месте и в одно время с литературой, историей и математикой. Попутно же все ученики могли оказаться еще и на занятии по английскому языку. Я был доволен работой, хотя и сомневался в ее результатах. За зиму я рассчитывал скопить достаточно денег для поездки в Ургу. Более того, побочными приработками мне, возможно, удалось бы скопить средства и на оставшуюся часть маршрута из Урги в Калган.

Однако приближавшийся вихрь событий захватил всех нас врасплох. Вибрации русской революции стали ощущаться даже в Монголии.

Свидетельства преступлений печально известного барона фон Унгерн-Штернберга и его начальника атамана Семенова копились у окружного прокурора в Маньчжурии. Но тот бессилен был что-либо сделать в отношении этих двух «джентльменов». Однако, когда остатки отступающих войск Колчака достигли Забайкалья, у прокурора появилась наконец возможность дать ход своим материалам. Множество высокопоставленных генералов предстало перед военным судом. Семенов оказался достаточно умен, чтобы отрицать свою связь с обвиняемыми, и, поскольку он всегда действовал через подчиненных, прямых доказательств его вины найдено не было. Барон Унгерн же счел за лучшее бежать, чтобы спасти свою жизнь[43].

Барон был буддистом и много лет прожил в Монголии. Он объявил своему войску, насчитывавшему двенадцать с половиной сотен, что они отправляются в Монголию освободить страну его единоверцев от китайского ига. Он обвинил китайцев в том, что они красные или, по меньшей мере, являются союзниками русских большевиков. Втайне же он вынашивал другую идею – создания Азиатской Империи, включающей в себя Монголию, Маньчжурию и Забайкалье, чтобы затем повести ее войска на Европу, как когда-то Чингис-хан.

Монголы хорошо знали барона, или, по крайней мере, так думали. Он участвовал в их борьбе за независимость в 1912–1913 годах. И когда стало известно о его намерении вернуться, чтобы бороться с ненавистными китайцами, эта весть была встречена монгольскими патриотами с большим энтузиазмом. Настолько, что князья Цэвэн, Тогтохо и Найден объявили в своих владениях мобилизацию, чтобы примкнуть к нему.

У китайцев было двенадцать тысяч войск в Урге, не считая небольших гарнизонов по всей Монголии. Когда планы барона стали известны, они начали выявлять и арестовывать всех приезжих русских, а также тех из колонистов, кто кормил, одевал или любым другим способом помогал беженцам. Оставаться в Бангай-хурэ мне стало небезопасно.

В середине сентября барон прибыл в Акшу, город на границе с Монголией. Здесь он перегруппировал свои части, пополнил запасы и к концу месяца вступил в пределы Монголии. Из Тибета Далай-Ламой к нему были посланы семьдесят телохранителей, которые стали его личной охраной.

Встречаемый славой, Унгерн двигался по Монголии и в середине октября начал действия против китайцев в Урге, столице страны и их главном опорном пункте. А русские беженцы тем временем метались в отчаянии, как мыши в горящем доме, ища спасения. Но спасения не было. Север был закрыт большевиками, юг пустыней Гоби, а на западе стоял непроходимый и враждебный Тибет. На восток лежал путь в четыре тысячи верст до Маньчжурии, на котором путешественник неизбежно попал бы в руки либо китайцев, либо людей барона, и исход в обоих случаях был одинаковый.

Темные тучи слухов расползались над Монголией, закрывая солнечный свет. Все жили в смертельном страхе, оставив свои обычные занятия: торговля остановилась, скот был спрятан в укрытых долинах, а люди бежали в сопки. Только самые отчаянные остались в Бангай-хурэ. В городе время от времени появлялись дезертиры из войска барона, шедшие на восток в Кобдо, где они надеялись укрыться от его безумия. Они рассказывали множество историй, от которых кровь стыла в жилах, и поднималось возмущение в душе.

Так, например, они поведали, как была сожжена деревня Булуктай со всеми жителями, запертыми в домах; как был запорот до смерти капитан Вишневский; как задушены полковники Лихачев[44] и Яхонтов; как адъютант барона убил Короткова, чтобы завладеть его молодой и красивой женой; как доктор Энгельгардт-Езерский был сожжен заживо в стоге сена[45].

Я узнал об ужасной смерти моего друга капитана Ружанского. Вместе с шестьюдесятью восемью своими людьми он дезертировал из войска барона, не в силах больше выносить его жестокости. В погоню за ним были посланы чахары[46], которые вскоре вернулись и привезли мешок с шестьюдесятью девятью парами отрезанных ушей, в доказательство того, что приказ барона выполнен. Красавица-жена Ружанского была отдана чахарам в качестве награды. Не выдержав издевательств, она сошла с ума и умерла[47].

Однажды в Бангай-хурэ прибыл полковник Х. Я сразу узнал его: он был комендантом одной из самых мощных крепостей на Дальнем Востоке России. Вместе с ним следовал его друг, полковник З. с племянником, восемнадцатилетним юнкером. Они были одеты в тонкую летнюю форму, с нацепленным поверх невообразимым количеством русского, китайского и монгольского тряпья, чтобы хоть как-то согреться. У юнкера были обморожены ноги, и он передвигался на самодельных костылях из срубленных в лесу кольев. Все трое имели вид полу-животных. Я никогда не видел людей, настолько одержимых страхом.

Нет, нет, в Бангай-хурэ они не останутся. Им нужны только сведения. Хлеб? Нет, им не нужна еда. Они бежали от китайских солдат, которые только что убили их друзей. Спрятавшись под поленницей дров, они видели всё своими глазами. Китайцы нагрузили свои двухколесные телеги беженцами, как бревнами, и, привязав веревками, чтобы люди не сваливались на дорогу, повезли их на свалку, где закололи саблями и штыками. Не успели они уехать с места казни, как монгольские собаки уже начали свой пир телами погибших. Нет, нет, они не останутся в Бангай-хурэ. Они собираются срубить из бревен дом на Орхоне и интересовались, возможно ли будет обменивать у колонистов в поселке рыбу на хлеб и соль. Также они хотели бы знать, не выдадут ли колонисты их китайцам.

Мы все с изумлением смотрели на этих одичавших людей. Кто-то спросил, что они собираются делать с больным мальчиком.

– О, не волнуйтесь. Мы его убьем, – ответил полковник так, будто это был какой-то пустяк.

Я взглянул на парня. Его глаза наполнились счастливыми слезами, и он пробормотал: «Спасибо» – с такой благодарностью, что по спине у меня пробежали мурашки.

В тот вечер занятия были отменены, и школа закрыта. Одевшись в монгольский халат, я отправился к одному знакомому кочевнику, который поставлял колонистам сено и дрова.

Три дня я прожил у него в полном безделье, попивая монгольский суп-чай и читая «Анну Каренину», а затем одним холодным утром, под завывание сильнейшего ветра, мы покинули юрту и отправились в поля, где было заготовлено сено. Вчетвером мы должны были собрать около пятидесяти телег. У нас была тканевая палатка, запас еды на несколько недель, сломанная посуда и дрова на одну ночь, так как в дальнейшем мы рассчитывали собирать их в лесу.

Под аккомпанемент невыносимого скрипа телег и со скоростью в полторы версты в час мы наконец достигли небольшой укромной долины, окруженной со всех сторон лесом. В поле виднелась дюжина больших стогов сена. И хотя было уже поздно, мы начали нагружать повозки. Стоял жуткий холод, и чтобы согреться, я работал как сумасшедший. Поздно ночью мы покормили животных и залезли в палатку. В тенте не было отверстия, и вскоре он до такой степени наполнился дымом, что не задохнуться можно было, только лежа на земле. В растопленный снег положили несколько грязных кусков мяса, и, когда вода закипела, все набросились на еду. Варево было грязным, вонючим и полным мусора. После ужина мы закрыли палатку, и удушливый дым от углей стал заполнять помещение. Мы свернулись на промерзшей земле, очищенной от снега, и заснули. Эта ночь была худшей в моей жизни. Я так и не смог уснуть от холода, в то время как мои более привычные товарищи спокойно храпели.

Я был невероятно счастлив, когда монголы наконец проснулись. Было около трех часов утра. В морозном лунном мареве мы покормили волов, приготовили себе чай, запрягли животных в телеги, и караван медленно тронулся из долины в сторону Бангай-хурэ. Таким темпом мы рассчитывали проделать около пятнадцати верст в тот день, затем еще пятнадцать в следующий и прибыть в Бангай-хурэ на утро третьего дня. И всё было бы не так плохо, если бы не эти телеги. Каждая из них имела по два колеса, составленных из шести деревянных частей, скрепленных друг с другом деревянными же штырями. Обруч монголам был незнаком, и колеса периодически рассыпались. В этом случае морда несчастливого вола оказывалась разорвана[48], а весь караван смешивался в беспорядке. Тогда мы останавливались, разгружали сломанную телегу, собирали колесо обратно, загружали телегу и двигались дальше, пока вся история не повторялась снова.

Мы двигались очень медленно, то и дело останавливаясь на чай, чтобы согреться. Волы тогда ложились на землю, чтобы отдохнуть, и весь караван выглядел как длинная черная нить, брошенная на белое полотно степи. В назначенный срок мы прибыли в город, разгрузили сено и тут же отбыли снова. Я не заметил там китайских солдат, но всё же счел за лучшее не навещать никого из своих русских знакомых. Однако больше всего я опасался китайских торговцев, зная, что они выдадут меня при первой возможности, как только прибудут солдаты.

Три долгих недели мы безвылазно находились в полях, не возвращаясь в юрты. Холод и голод отупили меня настолько, что я ни о чем уже не мог думать и ничего не чувствовал.

Однажды к нашей палатке подъехал верхом казак. Он посмотрел на меня с изумлением и суеверным страхом.

– Я слышал, что ты необычный человек, – наконец проговорил он, – и теперь вижу, что слухи не врут.

Он посмотрел на меня еще немного и затем резко сказал:

– В Бангай-хурэ пришли китайские солдаты. Будь осторожен.

И, развернув лошадь, галопом унесся прочь. В ту ночь, когда мы ужинали, вдруг послышался топот копыт множества лошадей, скакавших в нашу сторону. Монголы спрятали меня под своими накидками и вышли наружу.

– Сайн байна, Алтын Шут, – услышал я дружеский оклик, и по голосу узнал знакомого из Бангай-хурэ.

Он привел с собой семь племенных лошадей, гордость всей округи. Они принадлежали нескольким купцам, которые боялись, что китайцы реквизируют коней и уведут в Ургу. И теперь мне предстояло спасти их. Я должен был этой же ночью уйти с ними в горы и оставаться там, «пока не позовут». Для охраны табуна от волков мне дали двух огромных собак.

Я ехал всю ночь, забираясь всё выше и выше, пока наконец не нашел отличное скрытое ущелье на самой вершине. Долина внизу была как на ладони, и я мог видеть всех проезжающих по дороге. Я привязал каждую лошадь длинной веревкой к кустам на северной стороне и покормил собак сырым мясом. Вслед за этим я осознал, что сырое мясо придется есть и мне самому, так как разводить огонь было слишком опасно, и, отрезав большой кусок, стал стоически жевать эту жесткую, безвкусную массу.

Днем на солнечной стороне горы было тепло и приятно. Однако ночью наступал такой же лютый холод, как и в долине внизу. Чтобы согреться, я клал собак по бокам, и втроем нам удавалось немного поспать. Затем взошедшее солнце снова согревало нас, погружая в приятную сонливость до конца дня. Мы съедали свои порции сырого мяса и шли проверить лошадей.

К своему ужасу я обнаружил, что эти породистые животные не знали, как выкапывать сухую траву из-под снега. Весь день я рвал ее для них, пока не стер в кровь руки. Но, несмотря на все труды, лошади оставались голодными. Они даже не трогали снег, чтобы утолить жажду. Пока я возился с лошадьми, собаки стащили мясо и съели почти половину всего запаса, прежде чем я заметил и отогнал их. И, поскольку собаки все же были единственным спасением, я решил не есть сам, чтобы компенсировать нехватку.

Кончилась неделя, а вместе с ней и моё терпение. Я устал умирать от голода, одиночества и беспомощности, как потерявшаяся овца. Однажды я сидел на самой вершине горы, на голой скале, уставившись вперед невидящим взглядом, как вдруг услышал какой-то шум. Я посмотрел на собак, которые, видимо, тоже услышали его и, поднявшись, зарычали. Прыжком подскочив к ним, я замотал их морды веревкой, чтобы они не залаяли. Мы стали осторожно спускаться по склону. Я держал собак за ошейники, и мы ползком пробирались между камнями, кустами и деревьями, пока наконец не заметили пришельцев. Это была семья монголов, разворачивавших свою юрту. Очевидно, они бежали от китайцев, боясь за свою жизнь и имущество. Когда я окликнул их, они чуть не упали со страху. Но вскоре узнали меня, и мы обменялись трубками мира.

Я рассказал главе семейства о своих проблемах, и мы поднялись вверх к моему укрытию. Монгол осмотрел лошадей и сказал: «Плохо, очень плохо». Он обошел их еще раз и затем сказал, что мне следует взять этих лошадей и скакать с ними на запад.

– На семи конях ты быстро доберешься до Кобдо. – И подумав еще, добавил: – Они умрут, если оставить их здесь.

Я знал, что монголы очень честны, и поэтому не поверил своим ушам.

– Такая неблагодарность к друзьям была бы против наших христианских законов, – ответил я с возмущением.

– Я не говорил тебе не возвращаться, – прервал меня монгол. – Как-нибудь весной, например.

Мы постояли какое-то время молча, и затем я спросил его, не мог бы он съездить в Бангай-хурэ, чтобы рассказать моим друзьям о сложившейся ситуации. Но он отказался, боясь, что солдаты убьют его.

– Я бы с удовольствием съездил сам, если ты присмотришь за лошадьми, – предложил я другой вариант. Но и тут он был против, потому что если китайцы найдут его здесь, то просто высекут, а если с ним будут русские лошади, то убьют.

Мы долго спорили, пока наконец не договорились, что я оставлю с ним коней только на одну ночь, а утром он отгонит их обратно на вершину. Затем я написал две одинаковые записки с указаниями, где оставил лошадей, и прикрепил их к ошейникам собак. В случае, если я погибну, собаки доставят сообщение домой в Бангай-хурэ. Уладив все дела с монголом, я сразу же покинул лагерь.

Мы спустились вниз по склону и вошли в лес. На некоторых перевалах китайцы выставляли посты, поэтому я решил двигаться посередине склонов, стараясь держаться укрытий. Собаки показали себя отличными следопытами. Они медленно и бесшумно осматривали местность, как лучшие армейские разведчики. Если я начинал отставать, они останавливались и ждали меня. К концу дня я вымотался настолько, что неожиданно для самого себя расплакался. И тогда один из псов подошел ко мне, и, положив передние лапы на плечи, ободряюще лизнул в лицо.

К поздней ночи мы прошли около тридцати верст и достигли окрестностей Бангай-хурэ. Я решил идти через свалку, где множество собак копалось в мусоре. Притворившись тоже собакой, я на четвереньках пополз к поселку. Несколько раз мои верные друзья отбивали меня от других псов, пытавшихся разорвать нас на части. Наконец мы пересекли гору мусора, и перед нами открылись пустые и темные улицы поселка. Китайские патрули маячили на каждом углу. Я представил, как меня схватят, убьют и кинут тем самым зверям на свалке, и сердце моё совсем упало. Я поцеловал собак и пустил их вперед. Поначалу они не хотели бежать, но соблазн все же был слишком велик, и вскоре они исчезли в темноте. Я надеялся, что хозяева увидят собак и, прочтя записки, придут мне на помощь.

Тем временем я медленно перекатывался, как бревно, пока не достиг первой стены. Тут я поднялся на ноги и перекрестился. «Вперед, Дмитрий, – сказал я себе, – двум смертям не бывать».

То, как я двигался дальше, нельзя описать словом «шел». Я плотно вжимался в темные стены домов, перемещаясь как тень, боком. Мне казалось, что бешеный стук сердца выдаст меня в мертвой тишине улиц, и чтобы хоть немного унять его, я глубоко дышал через рот. Патруль прошел совсем рядом, и я спрятался за молитвенным барабаном. Через дорогу перебежал монах и исчез в темном отверстии, как мышь. Самым опасным было пересечь открытую улицу. Я долго стоял, глядя на дом на противоположной стороне, где жили мои друзья. Наконец, набравшись смелости, я метнулся через дорогу и в изнеможении повис на высоком заборе, уцепившись руками за его край. Затем, последним отчаянным усилием, я перекинул себя на ту сторону.

Следующее, что я помню, был темный подвал, освещенный лишь одной свечкой, и толпа друзей, взволнованно глядящих на меня.

– Что ты наделал, Дмитрий? Они ведь убьют тебя. Что ты наделал?

Я объяснил причину, по которой пришел сюда, и они воскликнули:

– Господи, как глупо! Конечно, надо было взять этих чертовых лошадей и скакать на запад! Не волнуйся о них. Завтра мы пошлем туда бурята, а ты беги в Кобдо, если только получится вытащить тебя отсюда. Боже мой!

Кто-то протянул мне еду, но женщина забрала ее, прошептав, что я могу снова заболеть. Действовать надо было быстро. Меня одели в белый овчинный тулуп, набили седельные сумки провизией и пустили по кругу папаху, скидываясь, кто чем мог. Мы осторожно вышли во двор, где мне оседлали белую монгольскую лошадку и открыли задние ворота, выходившие в открытое поле. Я хлестнул лошадь, и она рванула вперед, как стрела, растворив нас вскоре в необъятном просторе степи.

5

Три дня я ехал по вершинам хребтов, избегая населенных мест. К вечеру третьего дня, когда закат окрасил горы золотым, серебряным и пурпурным, я обнаружил себя в окрестностях Булгун Тала. Вдалеке виднелась Селенга, уже покрытая льдом. Лес по ее берегам выглядел каким-то тонким мхом, и тогда я осознал, насколько высоко мы забрались с моей лошадью.

Где-то недалеко жили мои друзья Павел и Осип, но я не собирался навещать их. Нельзя было терять времени. Я планировал спуститься вниз по течению Селенги до Кяхты и затем пройти через владения Цэцэн-хана в Хайлар на маньчжурской границе. Уже стемнело, когда я наконец разбил лагерь. В качестве дополнительной предосторожности я пересек замерзшую реку, забыв о том, что моё направление движения на следующий день автоматически поменяется в другую сторону. И действительно, следующим утром я поехал вверх по течению, а не вниз. Я конечно был в состоянии определить восток и запад, но река делала столько резких поворотов, что я быстро запутался. И только к полудню четвертого дня в результате несчастного случая я осознал свою ошибку.

От сильного мороза на льду реки образовались широкие трещины, и мой конь провалился в одну из них. Я быстро срубил три длинных шеста с дерева и, положив их поперек трещины, привязал к одному повод, чтобы голова лошади находилась над водой, а к другому хвост. Затем поднял стремена и просунул через них третий шест. После этого я был уверен, что лошадь не утонет, пока я сумею найти какую-нибудь помощь.

Незадолго до происшествия я слышал настороживший меня лай собаки. Теперь он оказался единственным моим спасением. Я перебежал через реку, пересек небольшую рощу и вышел на луг, в дальнем конце которого стояли две темно-серые юрты. Поначалу монголы были напуганы, но быстро поняли, в чем дело, и мы галопом понеслись обратно к реке.

Конь издали позвал нас слабым ржанием, и мы быстро нашли бедное животное. Казалось, он понимал своё отчаянное положение и поэтому вел себя очень спокойно. С криками и руганью нам удалось вытащить его из воды. И тут я заметил, что либо река течет не в ту сторону, либо я был слепой осёл и двигался все эти дни вверх по течению.

Как ни велико было моё разочарование, но состояние лошади в этот момент было моей первейшей заботой. Мы поехали к юртам. К тому времени животное уже покрылось коркой льда. Мы разожгли большой костер, и я насухо вытер его тряпками. Через час лошадь была уже полностью сухой, после чего я сытно покормил ее. По совету монголов мы тут же тронулись в путь, так как, двигаясь, она просохла и разогрелась бы лучше, чем стоя в загоне.

Теперь мы ехали вниз по течению, но новое происшествие снова расстроило все мои планы. Жалея своего бедного товарища-коня, я в тот вечер ехал не по ветреным вершинам холмов, а закрытыми долинами внизу. Внезапно я увидел трех всадников, бешеным галопом скачущих ко мне. Один был тощий китаец, а двое других здоровенные монголы. Подъехав ближе, они спешились и предложили мне сделать то же самое.

Мы выпили по глотку крепкого ханшина и поцеловали лезвие ножа в знак дружбы. Они спросили, кто я и куда иду, и, узнав, что я чужак, тут же изменили своё отношение. От дружбы не осталось и следа. Они поинтересовались, есть ли у меня оружие, и, хотя у меня не было, я ответил утвердительно. Мы ехали вместе, пока не стемнело, и тогда я стал нервничать. Встречные монголы странно и холодно вели себя при виде нашей кавалькады.

Река вошла в узкое ущелье, где на небольшой поляне пасся табун лошадей, усердно выкапывавших прошлогоднюю траву из-под снега. К моему удивлению и испугу, мои нежданные попутчики достали веревки и начали этих лошадей ловить. Они обменяли их на своих усталых коней и предложили мне сделать то же самое. Но это было воровство, и я отказался.

– Ах, не будешь, да? – сказал один из монголов, и в следующее мгновение я увидел блеснувший в его руке нож.

Я ударил его в челюсть, и он упал, потянув меня с собой. Двое других бандитов ринулись ему на помощь, обнажив клинки. Я поднял с земли увесистый сук и стал отбиваться, отступая к зарослям у реки. Там я от них оторвался.

Я забирался все дальше и дальше в лес, пока не достиг реки, где смог наконец присесть на пень. Голова моя была сильно ушиблена, а рука кровоточила. Я потерял лошадь, седельные сумки с провизией и серебром, а также овчинный тулуп и шапку. Положение было плачевным, даже безнадежным. Какие шансы выжить у одиночки в дикой стране зимой, без друзей, одежды, еды, денег или коня?

Я встал на ноги и пошел вниз по реке. Яркий лунный свет сделал все тени контрастными. Всё вокруг было чернильно-черным или белым, как сталь. Как застывший драгоценный металл, река тяжело лежала в своем ложе, а ее серебристая поверхность зигзагами извивалась среди холмов и лесов, тихая, спокойная и таинственная.

Было очень холодно. Я шел несколько часов, стараясь стряхнуть с себя наваливавшуюся коварную дремоту, которая, как я знал, может легко закончиться смертью на морозе.

Внезапно я услышал звук, так радующий всегда сердце изможденного путника: отдаленный лай собаки. Я остановился, напряженно вслушиваясь. Нет, показалось. Я прошел еще минут пять – и снова услышал лай, на этот раз более отчетливо. Слабая искра надежды зажглась в моем сердце. Собака означала человека, а человек означал еду и кров. Я шел еще десять минут, пока не заметил темный силуэт маленького бревенчатого домика на высоком правом берегу реки. Это была русская изба.

Мячом скатившись со склона, большая черная собака стала, как демон, яростно носиться кругами вокруг меня, лая и рыча, кидаясь вперед и отскакивая. Хозяева в доме спали, а может, думали, что это лишь очередная стычка с волком. Никто не пришел мне на помощь.

Я устал от этой собаки и, разозлившись, встал в позицию борца, ожидая того особого выпада, которым собаки валят противника на землю, чтобы затем вцепиться ему в горло. Мой спарринг-партнер принял вызов. С горящими как уголь глазами и пеной изо рта он бросился на меня, и я встретил его мощным ударом в брюхо. Он упал, и я, выпрямившись, навалился на него всем телом. Схватив его за горло обеими руками, я прыгал коленями по брюху, пока не сломал ему ребра, и он не умер. Я встал на ноги, взял собаку за хвост и какое-то время тащил ее за собой, не понимая, что делаю. Наконец я бросил ее и безразлично поплелся по реке дальше.

Немного погодя кто-то вдруг угрожающе крикнул мне: «Стой!», и я замер на своих следах. Стоя неподвижно, я ожидал, когда противник покажется в лунном свете. Человек с ружьем наизготовку осторожно приблизился ко мне. Я увидел, что он русский и одет в гражданскую одежду. Он осмотрел меня и, поняв, очевидно, моё состояние, без лишних вопросов скомандовал: «Ступай вперед».

Мы вошли в лес. Мой попутчик двигался быстро, как человек, хорошо знающий дорогу. За пять минут мы забрались на открытый берег, где лежала широкая, ровная долина, тянущаяся к темным горам в отдалении. Четыре больших бревенчатых сруба стояли здесь, образуя укрепленную крепость, окруженную высоким частоколом. Это было русское поселение с мельницей и кожевенной мастерской.

Мой конвоир потянул за массивную цепь на воротах, и внутри громко прозвенел колокол. Ворота открылись и впустили нас.

Пройдя через пустой двор, мы вошли в длинную избу. Красные китайские свечи на большом некрашеном столе тускло освещали комнату. Очевидно, это была столовая, так как в углу стояла большая русская печь. На лавке спал человек. Он был невысокого роста, тонкий и смуглый, похожий на южанина. Одет он был в богатый китайский халат и нелепые китайские шерстяные штаны. На груди висел георгиевский крест, а на плечах погоны Русского Императорского Военно-Воздушного Флота.

– Миш, а, Миш! Проснись! – крикнул человек, приведший меня.

– А… Какого черта опять стряслось? – ответил Миша, зевая. Тут он заметил меня и поднялся. Взгляд его стал холодным и пронизывающим, а правой рукой он потянулся к кобуре.

– В Бога веруешь? – спросил он резко.

– Да, – ответил я.

– А ну перекрестись!

Я перекрестился.

– Ну хорошо. Вижу, ты тоже беженец, такой же, как и мы. Ну как, понравилось тебе быть избитым, ограбленным и брошенным помирать в глуши? Ты был беззащитен, так? Ладно, я покажу тебе кое-что.

Он поднял железный таз и три раза ударил по нему рукояткой своего револьвера. Громкий звук разнесся по всему дому, и тут же я услышал топот бегущих отовсюду людей. Они были полуодеты, но у каждого в руках было оружие. Всего я насчитал одиннадцать человек. Они тревожно смотрели на Михаила, готовые броситься исполнять любой его приказ.

– Этот человек, наш человек, был ограблен сегодня вечером. Он говорит, что бандитов было трое, двое монголов и китаец. Вы, шестеро, седлайте коней и приведите этих людей сюда. Только живыми.

Они начали быстро одеваться, попутно спрашивая меня подробности и место происшествия. Я, естественно, предложил отправиться с ними, но Михаил остановил меня:

– Нет, ты останешься здесь. Мы еще не знаем тебя.

Вскоре во дворе послышалось ржание лошадей, заскрипели ворота, и топот копыт постепенно растаял вдалеке.

Михаил тем временем стал поправлять свою постель, состоявшую из шинели, постеленной на некрашеную лавку, и седельных сумок вместо подушек. Наконец, он повернулся и сказал:

– Ложись спать. Найди себе место где-нибудь.

– Спасибо, но могу ли я узнать…

– Вопросы? Хорошо, молодой человек. Мы – беженцы, одни из тех многих, кого унижают, пытают и убивают китайцы. Теперь мы начали организовываться. Сухарев собирает людей на Селенге, Казагранди в Булгун Тале, Казанцев в Улясутае, Кайгородов на Алтае, а Тапхаев в Урянхае[49].

Нас становится всё больше. Наш девиз – или мы их, или они нас, а убийство – единственное средство достижения наших целей. И любой, кто проявит жалость, также будет убит. А сейчас спокойной ночи. Увидимся за завтраком.

И действительно, следующим утром они привели моих «друзей» живыми. Не в лучшем виде, надо признать, но учитывая, что их тащили на арканах около десяти верст, пленники были в порядке. И конечно, если бы не снег, смягчавший неровности дороги, они выглядели бы намного хуже.

Затравленными волками они сидели на земле в углу двора, зло озираясь вокруг. Мы дали им кирки и лопаты и заставили копать себе могилы. Затем, не обращая внимания на мольбы и рыдания, зарубили обоих монголов и приказали китайцу зарыть их. Его же после подвесили за косу, так как убивать китайца сразу было бы незаслуженной милостью. Он умер в страшных мучениях, и наши собаки еще несколько дней питались его телом. Я смотрел на все эти зверства, и даже участвовал в некоторых из них. Ибо человек, прошедший то, что прошел я с начала революции, теряет многие из своих цивилизованных черт…

Так началась новая глава в моей карьере. В отряде Михаила, насчитывавшем вместе со мной шестнадцать человек, были представлены все рода войск. Здесь были десять казаков, два пехотных офицера, два кавалериста, Михаил был командиром авиаэскадрильи, и я артиллеристом. К моменту моего прибытия они успели очистить от китайцев территорию на несколько сотен верст вокруг. Они сжигали китайские поселения и убивали их жителей, забирая всё, что у тех было: золото и серебро, лошадей и скот, одежду и еду – абсолютно всё.

В качестве вступительного подарка я получил отличную пару верховых сапог, шерстяные штаны и длинный меховой тулуп, вышитый темно-вишневым шелком. Мне выдали винтовку, китайский маузер и шашку.

Два дня спустя в нашу крепость, покинутую задолго до того колонистами, прибыл капитан Иванов со своим отрядом из семи человек.

Его люди были в жалком состоянии. Они ходили в Россию, но красные выдавили их обратно. Голодные, раздетые и без патронов, они, однако, были опасными людьми, готовыми бить и убивать. Убийство стало для них удовольствием: оно не просто отсрочивало их собственную смерть, но придавало им сил, обеспечивало патронами, едой и одеждой. Они принесли с собой много новостей.

26 октября Унгерн начал штурм Урги. Имея всего двенадцать сотен против двенадцати тысяч китайцев, он был отброшен назад. 31 октября была сделана вторая попытка – и снова неудачно, войска понесли большие потери. Последовавшие затем атаки 3 и 4 ноября были настолько неудачными, что вынудили барона отступить на У-Булан, а затем на реку Тэрэлджийн-гол[50].

Дезертирство из дивизии приняло массовый характер, но беглецов отлавливали и жестоко казнили.

Для поддержания дисциплины он вводил наказания, которые могло придумать только его больное сознание. Начиналось всё с порки ташуром[51].

Сотня ударов считалась лишь легким «штрафом». Казак Салтанов был приговорен к пятидесяти ударам ежедневно в течение десяти дней, пока все мясо не было содрано с костей. Затем его отправили в госпиталь, чтобы подлечить для продолжения экзекуции. Его пороли два месяца, пока он не сошел с ума, и тогда палачи пристрелили его[52].

Следующим по жестокости было наказание высаживанием. Человека сажали на крышу, дерево или лед реки на несколько дней без костра или укрытия с рационом из одного только сырого мяса. Иногда жертвам поджигали волосы на голове или вставляли горящую бумагу между ног, заливали воду в ноздри или скипидар в задний проход. Забивали лучину под ногти и в уши, или поджаривали человека на медленном огне. Однако любимым и самым употребляемым наказанием была порка до смерти.

Глухой протест поднимался среди нас, и Михаил выразил общие чувства одной краткой фразой:

– Это невозможно!

– Невозможно? Тогда послушай, как умер твой приятель Чернов.

И Иванов рассказал нам жуткую историю казни моего школьного товарища. Это был красивый парень, одаренный умственно и физически, один из лучших студентов в нашей консульской школе во Владивостоке перед войной. То, что он сделал потом, не укладывалось у меня в голове. В ходе неудачных боев под Ургой раненых набралось так много, что оказать им всем помощь на месте было уже невозможно. Чернов был назначен начальником обоза, отправленного доставить раненых в тыловой госпиталь в Акше. Во время путешествия в обозе царило пьянство и игра в карты, и, как результат, те раненые, у которых были деньги, вдруг стали умирать. Когда обоз достиг Брэвен-хийда, стало известно, что красные выбили Семенова из Забайкалья и заняли Акшу.

Тогда Чернов повернул свой караван в Маньчжурию, находившуюся в полутора тысячах верст к востоку. Поскольку путь лежал вдоль советской границы, двигаться необходимо было быстро, и всех тяжело раненых решили отравить. Тем временем барон отступил на Керулен и отправил обозу приказ возвращаться. Конечно, Чернов должен был быть отдан под трибунал и расстрелян[53], но разве сам барон однажды не приказал своему главному врачу Клингенбергу отравить всех, больных цингой от недостатка нормальной пищи?[54]

И этот человек с тонкими чертами аристократа с легким сердцем совершил жуткое массовое убийство. По большому счету, Чернов сделал то же, что и Унгерн, избавившись от ставших ненужными инвалидов.

Для начала ему дали четыреста ударов палками, во время которых экзекуторы сыпали на раны соль. Он потерял сознание, и его положили на лед оклематься. Когда он пришел в себя, ему связали руки и ноги и подвесили к дереву, «как ангела», используя выражение палачей. Под деревом, прямо напротив палатки генерала Резухина, разожгли большой костер, в который стали медленно опускать Чернова. Когда он начинал задыхаться, его поднимали вверх. Так они проделывали с ним несколько раз, пока у несчастного не лопнули губы и не сгорел нос, а одежда не превратилась в пепел. Он не доставил удовольствия своим палачам и принял все мучения молча. И только в самом конце зарычал, тряся бесформенной уже головой. Собрав последние силы, он изрыгнул жуткие проклятия в адрес всех, собравшихся насладиться зрелищем его смерти. Чернова еще раз опустили, затем разрезали веревки, и пламя с шипением охватило упавшее тело.

Мы долго сидели молча, пока Михаил наконец не произнес:

– Что же, черт побери, за человек этот барон?

– Биография его такая же безумная, как и нынешние дела, – сказал Иванов, набивая трубку. И, сделав несколько глубоких затяжек, продолжил:

– Я хорошо знаю барона Унгерна, мы были с ним вместе в Нерчинском казачьем полку на германском фронте. Он родился в 1887 году[55]. Его семья принадлежит к древнему остзейскому роду рыцарей-крестоносцев, прибывших в Прибалтику для крестового похода против русских в конце XII века. Они основали город Ригу, как крепость против славян. Унгерны были известны своей экстравагантностью и тягой к крайностям. Двое предков барона были морскими пиратами. Один из них потерпел поражение от голландцев в Индийском океане, но спасся и долгое время жил в Индии. Приняв там буддизм, он принес эту веру с собой, когда в конце жизни вернулся домой в Ригу.

Барон начал свою службу гардемарином после окончания Морского кадетского корпуса в Петербурге. Однако строгие флотские уставы его не прельщали, он тянулся к приключениям. Уйдя с флота, он уехал на восток, чтобы поступить в Аргунский казачий полк в Забайкалье. Там он очень быстро стал отличным наездником и известным рубакой. Человек изысканных манер, когда трезвый, в пьяном виде он превращался в зверя. Он много раз дрался на дуэли, и в конце концов был отчислен за это из полка. Благодаря протекции в столице он смог вернуться на военную службу, но уже в самой отдаленной точке на Дальнем Востоке – Благовещенске. Он отправился туда верхом с одним лишь соколом для охоты, ибо очень любил это древнее занятие. Его снова чуть было не отчислили за опоздание на несколько месяцев, но как-то он всё же смог удержаться. Во время дуэли с одним из офицеров своего Амурского казачьего полка он едва не погиб и остался жив только по снисхождению противника. Дело вынесли на полковой суд чести, который постановил вновь уволить его со службы, на этот раз уже без права восстановления. Тогда он отправился в Монголию, где сколотил банду головорезов, с которыми стал грабить торговые караваны. Затем сражался с китайцами во время борьбы за независимость Монголии в 1912 году, после чего снова занялся грабежом. Он знает Монголию как свои пять пальцев, ее обычаи, религию и суеверия, и действует строго в соответствии с ними, благодаря чему имеет большую популярность среди кочевников.

После начала Мировой войны он отправил прошение на высочайшее имя с просьбой позволить ему умереть за отечество. И поскольку всеобщий патриотизм был тогда на подъеме, ему разрешили вернуться на службу в казачью часть под началом барона Врангеля, того самого, что командует теперь силами белых в Крыму. Однако Унгерн был встречен другими офицерами враждебно и пренебрежительно. Это злило его, и он рвался в бой как бешеный. Вскоре он был отмечен уже всеми знаками отличия, которые давались за храбрость и героизм, включая георгиевский крест. Помимо наград так же быстро следовали и производства в чинах. В свои тридцать три он уже генерал-майор[56].

Его бурная, полная приключений жизнь, а также сабельный удар по голове сильно расшатали душевное здоровье, и осмелюсь сказать, что большую часть времени он находится не в себе[57].

Иванов закончил свой рассказ, и мы все посмотрели на нашего вожака, ожидая его комментариев и решений.

– Что ж, думаю, барон – плохая компания, – наконец сказал Михаил. – И лучше бы нам исчезнуть, пока еще не слишком поздно.

Мы собрались в круг, и, обсудив вопрос, тайным голосованием приняли решение двигаться на запад на соединение с отрядом полковника Кайгородова[58] в горах Алтая. Однако, поскольку нам нужны были боеприпасы, мы решили сперва атаковать Мурэн-хурэ. Монголы доносили, что около полусотни китайских солдат встали там лагерем.

Несколько дней ушло у нас на подготовку, а отряд Иванова в это время отдыхал и восстанавливал силы. Я никогда не видел людей более счастливых, чем его казаки, когда они оделись в новую одежду и сожгли в костре свои старые обноски.

Все были бодры и веселы. И действительно, для веселья были причины: вскоре мы должны были оказаться вне досягаемости когтей барона – на Алтае, в Золотых Горах, таинственной стране, чья история таит много загадок, а легенды складываются в большой сказочный эпос. Алтай стал нашей мечтой, нашей песней, нашей навязчивой идеей.

6

Мягкий, пушистый снег медленно падал хлопьями, пока мы навьючивали лошадей и сарлыков провизией и патронами. Сарлык, мягко говоря, очень необычное животное, и я так и не смог к ним привыкнуть. Он похож одновременно на корову, бизона, лошадь, пуделя, кабана и носорога. Позднее я узнал другое его название «як», но первое мне всё же кажется более подходящим[59].

Размерами сарлык с корову и дает молоко. Тело его покрыто длинной плотной шерстью, свисающей до самой земли, как у пуделя. По цвету она сине-черная и блестящая. Глаза посажены неестественно высоко в передней части лба. Голосом и особенно манерой подавать голос он больше всего похож на кабана, а своим неподатливым, драчливым и даже кровожадным характером на носорога. При необходимости он может напасть на волков и убить их. Я знал случай, когда один сарлык смог прикончить стаю из шести волков. Он любит сырое мясо и с удовольствием поедает трупы умерших людей, которых монголы выбрасывают из своих юрт. Сарлыки происходят из Тибета и являются отличными вьючными животными для труднопроходимых троп.

Наш караван состоял из двадцати трех лошадей и десяти сарлыков. Мы ехали одной группой, чтобы скрыть своё количество. Падавший снег скрывал окрестности, и скоро наша крепость исчезла за белой стеной движущихся снежинок. Три долгих часа мы пробирались через долину, пока не достигли низких лесистых холмов. И еще четыре часа поднимались вверх на вершину гряды, где наконец сделали привал. Пообедав, мы двинулись вдоль хребта на юго-запад, неустанно осматривая ущелья и долины по обе стороны. Снег к тому времени прекратился, и видимость была отличной.

Местность, через которую мы шли, выглядела абсолютно безлюдной. На сколько хватало глаз, армады белых снежных вершин тянулись до горизонта. Одиночество вселило в нас чувство уверенности и безопасности. Нам нравилось, что мы одни, и мы хотели и дальше оставаться в таком положении. Ведь большую часть времени мы жили как загнанные волки. Китайцы преследовали нас из-за барона и его армии; старые русские колонисты не любили нас, как источник неприятностей; а для монголов мы были подозрительной бандой опасных бродяг.

Китайцы делали неплохой бизнес на русских беженцах, продавая их большевикам по пятьдесят долларов за голову. Во внутренних районах они безжалостно уничтожали всех чужаков. Известных и важных людей бросали в темные тюремные камеры и держали там без еды и одежды. Немногие избранные, за кого могли дать хорошую цену, содержались в знаменитых китайских ящиках. Размеры их были такими, что узник не мог ни лечь, ни сесть. В центре ящика было проделано круглое отверстие, и заключенному нужно было невероятно изловчиться, чтобы поднести к нему лицо для глотка свежего воздуха. Длинные, низкие клетки, зарешеченные спереди, были забиты русскими беженцами, всё преступление которых состояло в том, что они не захотели сдаться большевикам. Потолки этих клеток были специально сделаны так низко, чтобы узники не могли сидеть, при этом людей набивали так много, что они не могли и лежать. Страдающие от холода, голода и жажды, они испытывали неописуемые мучения. И, естественно, поэтому мы всегда были рады узнать о любой возможности нанести китайцам визит, который бы они не скоро забыли.

Под вечер того дня мы нашли ровное плато среди скал и спешились. Пока часть отряда развьючивала животных, остальные взяли лопаты и стали чистить снег на широком пятачке под утёсом, а затем отправились в лес пилить сухие деревья для костра. Вскоре дюжина бревен была выложена в ряд против стены утёса. От огня, разведенного одновременно в нескольких местах, бревна сразу же занялись. Снег между огромным костром и скалой быстро растаял, и мы расстелили попоны на уже сухую землю. Седельные сумки и вьюки сложили тут же рядом, а коней и сарлыков выпустили пастись на прошлогоднюю траву.

Вскоре был готов ужин, и мы веселой толпой собрались в круг, выставив часовых у скота и на вершине горы. У костра было так тепло, что можно было скинуть меховые тулупы. Быстро разделались с приличных размеров овцой, за ней последовал чай, после которого все наконец набили свои длинные монгольские трубки, и наступило время историй.

И хотя каждый из нас имел богатое военное прошлое и мог многое порассказать о своих приключениях на Германской и в Революцию, большинство историй крутилось вокруг нашей былой мирной жизни на родине, так богатой дремучими лесами, бескрайними степями, снежными вершинами и тысячами верст восхитительных рек. Вполголоса мы хором пели старинные песни, которые уносили нас назад, в Россию. Мы все тосковали по дому.

Мои два часа дежурства выпали на четыре утра, время, когда сон наиболее крепок и приятен. Я натянул тяжелый тулуп, взял винтовку и обошел лагерь. Скот спал, лежа в снегу, а лошади стояли неподвижно, сбившись в кучу.

Вокруг наших костров, рубинами светившихся в темноте, были кучами свалены прямо на землю меховые шубы, из-под которых тут и там торчали голые ступни. Бревна уже превратились в угли и сильным жаром согревали спящих. Я сел поближе к огню и напряженно вслушивался в загадочные звуки природы. Тишина имеет свою особенную музыку, или, может, просто абсолютной тишины не существует в мире. Деревья шептались друг с другом на легком ветерке; большой пласт снега с резким шипением сполз где-то по склону; стая волков вдалеке унылым хором жаловалась на что-то луне; фыркали лошади и хрюкали наподобие свиней сарлыки; ухнул филин и тут же устремился за добычей в долину; люди ворочались во сне, причмокивая губами, как дети; и снова всё погружалось в тишину.

Я посмотрел наверх. Небеса казались далекими и безразличными. Внезапно я почувствовал себя ужасно одиноким. Одиноким как человек на маленьком необитаемом острове посреди бескрайнего бушующего океана.

Я закурил трубку и пошел к лошадям. Сев возле своего белого пони, я стал жаловаться ему на то, как все-таки ужасно чувствовать себя мышью в мышеловке. Затем обнял его за шею и почувствовал тепло и спокойный ритм его дыхания. Как настоящий друг, он терпеливо принял меня и позволил найти успокоение в своем здравом смысле и душевной теплоте.

Тем временем небо посветлело, и Орион опустился за горизонт. Пришло время ставить кипятиться воду. Скоро двадцать три человека проснутся и потребуют завтрак. Надо торопиться. Я наполнил всю нашу посуду снегом и стал топить его, сливая воду в большие котелки. Занятый делом, я быстро позабыл о себе. Проснулся один из моих товарищей. Он сел и зевнул так громко, что напугал лошадей. Сплюнув в огонь, он набил трубку и закурил.

– Иди спать, Дмитрий, – лениво сказал он мне. – Я всё сделаю.

Меня не надо было долго уговаривать, и, заняв его нагретое место, я тут же провалился в глубокий сон.

Через два дня мы достигли окрестностей Мурэн-хурэ и встали лагерем на вершине высокой горы, возвышавшейся над обширной долиной. На берегу реки Мурэн виднелось китайское военное поселение. Такие поселки были созданы пекинскими властями по всей стране, после того, как они взяли под контроль Монголию в конце 1919 года. Так же, как Россия воспользовалась китайской революцией в 1911 году, чтобы оторвать Монголию, китайцы в свою очередь воспользовались русской революцией и вернули себе контроль над страной.

Эти военные поселки должны были сами обеспечивать себя сельским хозяйством и скотоводством, а также охранять прилегающую территорию. Однако теория и практика расходились здесь так же, как и везде в мире. Группы солдат под предводительством своих деятельных капралов наслаждались праздной жизнью, просто обложив данью кочевников на подконтрольной им территории.

В тот вечер мы поужинали сухим пайком и легли спать, не разводя огня. Даже курение было запрещено. Утром по двое мы спустились в долину и к четырем часам незаметно окружили небольшой форт, в котором находилось до полусотни солдат. Несколько наших людей выдвинулись вперед, подожгли с четырех сторон высокий бревенчатый частокол и вернулись обратно в лес. Вскоре от горящего забора занялись стены построек. Дым и пламя разбудили китайцев. Полуодетые, они выскакивали из казарм, и мы по одному снимали их выстрелами. Те, кто предпочел остаться внутри и обороняться, тоже протянули недолго. Сухие постройки быстро прогорели и обрушились, превратившись в груды дымящихся развалин. Они все погибли, даже не узнав, кто на них напал, ибо мы не проронили ни единого звука, сидя в лесу. За нас говорили винтовки. Цепью по одному мы вышли из леса и подошли к поселку. Добив раненых штыками, мы уселись вокруг огня и приготовили завтрак, съеденный с большим аппетитом, несмотря на картины смерти и разрушения вокруг.

Под развалинами одной из построек была обнаружена дверь, ведущая в подпол. Там хранилось оружие и к нашей великой радости мы нашли пулемет Максима, такой же, как был на вооружении в русской армии. После удачной операции наши амбиции выросли, и мы решили экипироваться наилучшим образом, прежде чем присоединиться к Кайгородову. Мы повернули на север, чтобы зайти в Хатхыл, Дархат-хурэ и Хангу у самой границы с Россией, неся по пути смерть и огонь китайцам.

Мы нанесли визит доктору Гею, и получили ценные сведения о событиях в Урге, которую барон попытался взять со своими небольшими силами.

– Он сумасшедший, – сказал доктор. – Очевидно, скоро он объявит мобилизацию всех русских, и нам придется идти. Это очень плохо. В конечном счете он свернет себе шею, ибо зверствами никогда не сможет получить поддержку населения. Большевики разобьют его, хотя сейчас и отпустили ненадолго, так как он делает большую работу для них. Они хотят, чтобы барон окончательно скомпрометировал Белое движение, и слово «белый» стало синонимом бандита и головореза. Они будут максимально распространять по всей России свидетельства преступлений армии Унгерна, чтобы никогда больше белые не смогли поднять среди русских восстание против советской власти.

Мы соглашались с доктором Геем, но, как это всегда бывает с молодыми людьми, больше верили своим чувствам, нежели здравому смыслу, и цеплялись за остатки веры в своё дело. В Хатхыле мы провели несколько дней, наслаждаясь домашней едой и сном в сухом и теплом доме. Но самым большим удовольствием было помыться в большой бане доктора. Я восхитился его храбростью, когда он стал отговаривать нас от наших кровавых экспедиций: «Не будьте идиотами; ведь вы сжигаете все мосты за собой». Тогда мы не поняли, что он имел в виду.

В доме у доктора обитало с десяток казаков, которые с охотой влились в наш отряд. Родом они были из Тункинской долины, куда и предложили наведаться «как-нибудь ночью».

– Дело верное, – говорили они нам. – Нас тридцать три, и мы легко справимся с любой деревенской заставой. Мы знаем местность как свои пять пальцев и проведем отряд по секретным тропам туда и обратно.

Большинству из нас было чуть больше двадцати, а тридцать не исполнилось еще никому, и мы все еще не потеряли вкуса к приключениям.

– Отлично! Кайгородов подождет, – сказал Михаил, и мы отправились на север, в Россию.

Никогда не забуду ту первую ночь, когда мы вошли в страну, которая стала теперь опаснее для пришельца, чем пресловутый Тибет. Опасность грозила на каждом шагу. Мы ожидали попасть в ловушку каждую минуту. По уму, заставам красных лучше было не трогать нас, а сообщить в штаб, и бесшумно окружить, отрезав пути отхода. Кроме того, среди новых казаков мог быть предатель.

Наконец мы увидели огни деревни и спешились. Зарядив винтовки и примкнув штыки, мы оставили часовых с лошадьми, которым замотали морды удилами, чтобы они не выдали нас ржанием, и, разделившись на две группы, стали окружать деревню.

– Удачи, Дмитрий, – услышал я шепот своего соседа, которого не мог видеть.

– И тебе тоже, – ответил я вполголоса.

Внезапно появился наш вожак.

– Если я еще хоть слово от тебя услышу, я тебе башку оторву! – яростно прошептал он мне в ухо.

Неслышно мы вошли в поселок и начали обследовать избы, заглядывая в окна. В большинстве из них были обычные крестьяне, занятые ручной работой, в то время как их жены вышивали или крутили колеса прялок. Вид у них был добрый и задумчивый. В одном доме я увидел старуху, рассказывающую сказку кучке детей. На прекрасных детских лицах отражалось внимание и смена эмоций. Было ужасно чувствовать себя изгоем в собственной стране.

В некоторых домах находились группы красноармейцев. Тогда мы перелезали через забор, выбивали прикладами дверь и приканчивали безоружных людей штыками. Затем забирали их оружие и одежду, оставляя мертвецов голыми.

Посеяв в мирной деревне ужас и панику, мы бросились обратно в горы, задержавшись лишь, чтобы вздернуть командиров красных на деревенских воротах.

Так мы начали большую игру под названием «бей и беги», призами в которой были человеческие жизни. Мы, без сомнения, сильно испортили жизнь небольшим группам красных, рассредоточенным вдоль границы. Они никогда не знали, куда мы ушли и где ударим в следующий раз. Обычно после каждого успешного налета мы делали форсированный марш в несколько сотен верст и никогда не наведывались в одно и то же место дважды.

Наконец мы надоели красным, как надоедает человеку жужжащая назойливая муха, садящаяся ему то на нос, то на лоб, то на ухо, и нас решили уничтожить. Они сформировали мобильный отряд стрелков и отправили его в преследование. И тогда настал уже наш черед почувствовать себя жертвой.

Мы несколько раз вступали в стычки с преследователями, избегая решающего сражения, в котором у нас, конечно, не было бы шансов. Наконец, пометавшись взад и вперед по округе, мы обнаружили, что отрезаны от Монголии. Положение стало очень серьезным, учитывая, что мы уперлись в высокий горный хребет, часть знаменитого массива Мунку-Сардык, непроходимого зимой. Перед нами была стена.

На север от нас пролегало ущелье, по дну которого текла река Ока, приток Иркута[60].

По обеим ее сторонам поднимались высокие и крутые скалы, а в самом центре западного склона сойотами была пробита узкая тропа. Тропа вела в Урянхай, до которого по ней было шесть дней пути. Места эти были настолько дикими и недоступными, что красные ни разу не пытались проникнуть сюда.

Мы нашли своё спасение, но скоро обнаружили, что наши преследователи не собираются дать нам уйти. Они вступили на ту же тропу. В первый день мы прошли семьдесят пять верст, оставив красных далеко позади. Найдя подходящее место, мы с трудом забрались на скалы и с неистовой скоростью и энергией принялись рубить деревья, не прерываясь даже на отдых и еду. Заготовив множество брёвен, мы сложили их вместе с большими камнями на самом краю обрыва над тропой. Несколько человек были поставлены перед засадой на самой тропе, а еще несколько – на две версты позади, и мы стали ждать.

К полудню следующего дня красные показались на дороге внизу. Они ехали одной вытянутой колонной и ничего не подозревали. Тут наши люди в засаде открыли огонь из пулемета по тропе. Множество убитых и раненых попадало в ущелье. Остальные встали в смятении и попытались повернуть назад, но были встречены вторым пулеметом сзади. А затем мы обрушили на них бревна и камни со скалы. С диким грохотом лавина понеслась вниз, сметая всё на своем пути. Люди и кони стали прыгать с тропы в реку, но с такой высоты никто из них не мог приземлиться целым. Вся трагедия заняла не больше пятнадцати минут; затем, спустившись со скалы, мы пристрелили выживших.

Эта победа, однако, произвела на нас удручающее впечатление, и мы решили немедленно двигаться на Алтай к Кайгородову. Крики ужаса и смерти врагов еще много ночей преследовали нас, и мы никогда не говорили об этом бое между собой.

Мы прошли в Монголию через Монды и к закату дня были уже в Ханге. Эти два поселка разделяет расстояние всего в пятнадцать верст, один стоит на русской территории, а второй в Монголии. От бурят мы узнали, что в Хангу днем ранее под видом беженцев прибыл разведывательный отряд красных. Пять человек во главе со мной были отправлены вперед проверить эти сведения.

Мы решили сыграть в ту же игру и притвориться беженцами. Ханга была пуста. В наш прошлый визит сюда по пути на север мы вырезали всё китайское население. Старые русские колонисты уехали на юг, подальше от большевиков, а монголы откочевали в защищенный Булгун Тал.

Дым, поднимавшийся из трубы одного из домиков, указывал на присутствие людей. Они явно были чужаками, ибо, приблизившись, мы не услышали лая собак за высоким забором. Заглянув в дыру, я увидел во дворе двух лошадей. Мужчина в изношенной, рваной одежде тащил в дом охапку дров. По его грустному, потрепанному виду было видно, что он не очень доволен жизнью. На лице и руках были следы обморожений, а сапоги давно просили каши. Он выглядел как стопроцентный беженец. Мы постучали в массивные деревянные ворота. Человек выронил дрова и замер от страха. Через мгновение он всё же нашел в себе силы крикнуть своим друзьям внутри:

– Эй, здесь кто-то есть!

Голос его прозвучал хрипло и неестественно. Четверо мужчин выбежали во двор, держа в руках одно ружьё, револьвер, шашку и ручную гранату. Вооружение так себе.

– Открывайте ворота, – закричал я. – Мы – белые казаки.

Они нам не поверили. Но согласились, чтобы один из нас перелез через забор «для разговора», и я полез через острые, неошкуренные колья.

– Говоришь, вы белые, да? – сказал один из бедолаг. – Тогда покажи свой крест.

Я расстегнул воротник и вытащил золотой нательный крестик, который висел у меня на шее. Затем я потребовал, чтобы их старший показал свой. Крест у него тоже был. Внезапно другой человек за его спиной закричал в большом волнении:

– Дмитрий! Это ты? Я не верю своим глазам!

Он тепло обнял меня и расцеловал три раза. Мне же потребовалось время, чтобы узнать в нём своего университетского друга и однополчанина Виктора. Он потащил меня в избу, где я увидел женщину в грязной военной форме. Это была Марьяна, его очаровательная жена. Когда началась война, она тайно последовала за своим мужем и появилась на нашей батарее в качестве его денщика. Ничто не могло убедить ее уехать обратно, и она оставалась с Виктором всю войну и революцию, а теперь была с ним в Монголии.

Она со счастливой улыбкой протянула ко мне руки и воскликнула:

– Благослови тебя Бог, Дмитрий! Не найдется ли у тебя мыла?

Мы все засмеялись и пустились в разговоры, засыпая друг друга вопросами. Я забыл о своих людях снаружи у ворот и вспомнил, только когда входная дверь распахнулась от сильного удара, и они ворвались с оружием внутрь, крича:

– Руки вверх, сволочи! Куда вы дели нашего человека?

Тут они увидели меня, и выражение их лиц сменилось так быстро и забавно, что все мы расхохотались. Мы вышли наружу и подняли на шесте бело-сине-красный флаг. И тут же увидели, как остатки нашего отряда выехали из леса и поскакали в сторону домов.

Воссоединение было счастливым. В стычках мы потеряли десятерых, и пополнение из пяти человек пришлось очень кстати. Правда некоторые из наших выражали сомнения по поводу «этой бабы», но что было с этим поделать?

– Будет готовить нам еду, – решили мы. У Марьяны был уже готов небольшой пирог для демонстрации ее навыков. Пирог пошел по кругу, и нам всем было позволено лишь понюхать его аппетитный аромат, как вдруг один из казаков взял и съел его. В наказание его назначили ей в помощники.

На всякий случай Михаил приказал немедленно выступать. Новоприбывшим выдали теплую одежду и вооружили винтовками. Восторг переполнял их. Я отдал Марьяне своего надежного белого пони. Она была назначена заведовать припасами и кухней, а в помощь и для охраны к ней приставили двух казаков. Ужин планировался после пересечения озера Косогол, находившегося в пятнадцати-двадцати верстах на запад. Часа через три мы добрались туда и вступили на скользкий лед. Еще верст десять, и мы будем на том берегу, где нас ждет ужин и отдых после такого долгого и полного событий дня.

Примерно на середине пути мы вдруг услышали жуткий треск ломающегося льда, похожий на выстрел из пушки. Косогол расположен в сейсмоопасной зоне, и очередное землетрясение случилось как раз тогда, когда мы пересекали озеро. Лед за нами вскрылся, и волны хлынули на поверхность. Мы бросились вперед, лошади стали падать, и пришлось спешиться. Ледяная вода обжигала ноги, как раскаленный металл. Мы бежали изо всех сил и через полчаса снова вышли на сухой лед. Шедшие последними доложили, что трое наших ребят утонули.

Через час мы добрались до берега и развели огромный костер. Два длинных ряда бревен положили на расстоянии десяти метров друг от друга, а люди и лошади разместились между двух костров. Когда был готов ужин, мы уже полностью просохли. Животных выпустили на пастбище, и все накинулись на вкуснейшую еду, приготовленную «нашей женщиной». Марьяна радовалась, как ребенок, видя с каким жадным аппетитом мы уплетаем ее рагу.

Прочтя хором вечернюю молитву, мы готовились уже лечь спать, как вдруг услышали топот множества скачущих к нам лошадей. Схватив оружие, мы залегли цепью вокруг лагеря – и вскоре были окружены несколькими сотнями всадников, которых едва видели в темноте.

Мы лежали в свете костра, а они были укрыты темнотой ночи и имели абсолютное над нами преимущество. К тому же наши лошади уже наверняка были захвачены. Лежа за седельными сумками, мы готовились принять бой. Михаил приказал готовиться к прорыву через кольцо окружения, как только представится такая возможность. Над долиной стояла мертвая тишина. Несколько наших казаков отчаянно пытались потушить костер.

Вскоре мы увидели приближающегося к нам крупного монгола. Он был широк в плечах, с большой головой, сидящей на короткой шее. Его бронзовое лицо в красном свете наших костров отливало металлическим блеском, а раскосые глаза смотрели хищно и недобро. Одетый по-восточному богато, он имел властные и величественные манеры. Оружия у него не было, только в правой руке он держал жесткую монгольскую плетку. Остановившись метрах в пяти от нас, он медленно и с сильным акцентом заговорил по-русски, как будто взвешивая каждое слово. И мы сразу же почувствовали, что перед нами человек дела.

– Я князь Дугэр-Мэйрэн, уполномоченный Его Превосходительства барона фон Унгерн-Штернберга по мобилизации. Приветствую, Михаил, тебя и твоих людей.

В гробовой тишине мы наблюдали как наш предводитель обменивается трубками с монголом. Вскоре повсюду в долине вокруг стали возникать палатки. Огромный белый шатер был воздвигнут совсем рядом и Дугор Мэрэн пригласил нас расположиться в нем.

– Можете не волноваться за себя и своих лошадей, мои люди будут охранять лагерь, – коротко сказал он и, пожелав нам спокойной ночи, удалился к своей стоянке на склоне небольшого холма, господствовавшего над долиной и над нами.