1

На следующий день я встал в четыре утра и оделся в немецкую форму, которую купил у одного военнопленного в Красноярске. Нужно было покинуть город на рассвете, пока часовые красных не так бдительны.

Боясь, что дым из трубы в столь ранний час может привлечь внимание, я не заваривал чай и позавтракал лишь куском хлеба и стаканом молока. Свою красноармейскую форму и прочие вещи, которые нельзя было брать с собой, я сложил на столе, вместе с небольшой суммой денег и запиской с благодарностью старику. Затем осторожно открыл дверь и вышел во двор.

День третьего мая выдался пасмурным и ненастным. Армада черных грозовых туч наползала на небо. В отдалении уже видны были яркие зигзаги молний, и доносились слабые раскаты грома. Я поднял ворот кителя и, взяв свой вещмешок, в котором была еда, инструменты, нож и спички, вышел на пустынную улицу. Инстинктивно я прислонился к стене избы, такой надежной и безопасной. Я по собственной воле становился беглецом: покидал жильё в такой ранний час, в иностранной форме и с поддельными документами. Любой случайный прохожий мог остановить меня и сдать в ГПУ, где ждал трибунал и расстрел. Несколько секунд я стоял неподвижно, обдумывая свои мрачные перспективы, затем перекрестился и быстро зашагал по пустой улице.

Когда я добрался до парома, уже шел дождь. Крестьяне, возвращавшиеся с ярмарки, спали в телегах на платформе. Никем не замеченный, я сел возле грязного колеса одной из повозок и, уткнув голову в колени, притворился спящим. Долгие минуты душевных терзаний длились, казалось, бесконечно; но наконец паромщик отвязал лодку, потянул за ржавый, мокрый трос, и мы медленно выплыли на темный Иркут. Над водой стоял холодный туман, и вскоре берега пропали из виду. На мгновение сквозь дымку я заметил очертания железнодорожного моста и темный силуэт часового-красноармейца, прятавшего голову глубоко в поднятый ворот шинели.

Паром дернулся и заскрипел, уткнувшись в противоположный берег. Деревянные сходни были сброшены на землю, и крестьянские телеги медленно тронулись в путь. Я двинулся вслед за ними. Дорога вела к лесу. Караван прибавил скорости, и лошади пошли рысью. Не поспевая за ними, я попытался запрыгнуть на одну из пустых повозок. К моему изумлению, сонный возница вдруг как будто проснулся и стал бешено хлестать животных так, что скоро я оказался на дороге далеко позади них. Очевидно, он принял меня за грабителя.

Я слышал истории о том, как дезертиров вокруг больших городов ловят с собаками и решил принять меры предосторожности на этот счет. По счастью, неподалеку тёк ручей, и, сняв ботинки, я побрел по воде. В пятнадцати верстах отсюда должна была быть деревня Малиновка, на окраине которой жил Алексей, знакомый приютившего меня в Иркутске извозчика; я собирался обратиться к нему за помощью и указанием дальнейшего маршрута.

Идти в ледяной воде через грязь, камни, упавшие деревья и скользкие валуны было крайне неприятно, и первые проглянувшие лучи солнца подняли моё настроение. Тучи наконец ушли, и день обещал быть теплым. Слева от меня виднелась маленькая живописная деревушка. Из нескольких труб поднимался дым. Очевидно, там готовили завтрак, но, к сожалению, не для меня. Я сел на торчащий камень, достал кусок хлеба и быстро покончил со своей трапезой.

Внезапно в подлеске раздался хруст чьих-то шагов. Я схватил нож и повернулся в сторону невидимого врага. С бешено стучащим сердцем я напряженно вслушивался в тишину. Затем раздался веселый смех:

– Да что ты можешь сделать против моего ружья? – сказал голос. – Убери свою игрушку. Но ты смелый, возможно, сгодишься.

На поляне появился высокий широкоплечий человек в лохмотьях и с ружьем. Он критически осмотрел меня с расстояния.

– Солдат, да? Это хорошо. Пойдешь со мной… впереди. Марш! И поживее, а не то застрелю.

Мы забрались на скалу, с которой открывался величественный вид на обширную территорию. Я заметил, что человек, взявший меня в плен, не был красным: по крайней мере, на нем не было красноармейской формы и вёл он меня явно не в деревню. Не был он и белым. Но кто тогда? – гадал я всю дорогу. Мы спускались по узкой тропе, пока огромный валун не преградил нам путь. Тут мой попутчик просвистел условный знак, и мы остановились, пока не раздался такой же свист в ответ. Появился незнакомец, очевидно, часовой, обменялся с моим провожатым парой неразборчивых фраз и снова исчез. Мы перебрались через несколько поваленных деревьев и неожиданно вышли на открытое плато под огромными нависавшими скалами. Человек семь или восемь завтракали вокруг костра, а слева от них я заметил вход в пещеру.

Они тут же окружили меня веселой толпой, осматривая мои руки, ноги и плечи и одобрительно кивая. Мой попутчик, похоже, был их вожаком, а все они шайкой разбойников. Наконец он приказал всем замолчать и повернулся ко мне.

– Ты понял, кто мы. Если хочешь, можешь остаться с нами, а если не хочешь, то мы тебя повесим. И чтобы без фокусов.

Подумав с минуту, он добавил:

– Входной платой будет корова. Уведешь ее сегодня ночью, докажешь, что от тебя есть толк. Вечером пойдем в Малиновку. А сейчас налейте ему супа, ребята.

Положение было не из приятных, но и не без смешного, и я не мог удержаться, чтобы не подумать про себя: «Какая карьера! Студент дипломатической школы, офицер императорской армии, красный командир… и вот теперь обычный разбойник».

Вечером того же дня, под дулами ружей, направленных на меня из-за кустов, я увел корову. Бедное существо прожило недолго: мы съели ее на ужин, а часть мяса засолили и закоптили в пещере. У бродяг было немного водки, и вскоре все, кроме часового, уснули.

Я проснулся около двух часов ночи от жуткого холода. Луна играла в прятки с облаками, в этой игре света и тени окружающий пейзаж выглядел фантастическим. Река внизу блестела, как гигантская сабля, и в тишине я мог слышать плеск течения.

Часовой спал поперек тропы, закутавшись в шкуру и крепко сжимая оружие. Чтобы он и дальше спал так же крепко, я стукнул его по голове тяжелым поленом. Избавившись от препятствия, я тихо спустился со скалы, отчаянно цепляясь за каждый выступ. Через полчаса я добрался до берега реки и с огромным трудом подтащил большое бревно. Привязав свою одежду и мешок, я спустил его на воду и поплыл, держась сзади.

Тем временем бандиты хватились меня, и вскоре по воде вокруг зашлепали пули, то и дело ударяя в бревно. Я добрался невредимым до противоположного берега, быстро оделся и поспешил на восток. Погони не было.

На рассвете я вышел на железную дорогу, уже твердо зная, что ушел от бандитов. Лай собаки сообщил мне, что неподалеку находится деревня. Наконец я нашел стог сена, в который зарылся как пес, и провалился в тяжелый сон. Малиновка и Алексей теперь отпадали, надо было выработать новый план. Но эту проблему я оставил на завтра, наслаждаясь теплом и уютом в стоге сухого сена.

Позже днем я проснулся грязный и небритый – на вид совершеннейший бродяга. С трудом приведя себя в порядок, я двинулся в сторону деревни. Солнце стояло уже высоко, крестьяне были в полях, и я не рассчитывал встретить в деревне никого, кроме старых и малых, непригодных к полевым работам. Я решил и дальше притворяться пленным немцем, идущим по деревням в поисках случайной работы: в городах было слишком много людей и слишком большая конкуренция для такого бедолаги как я. У меня не было денег – откуда им взяться у бедного узника, принявшего столько страданий от проклятого империализма? Как только мне удастся скопить немного, я отправлюсь нести идеи коммунизма на родину, в Германию. Долой капитализм, долой помещиков и буржуазию! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Я почти не сомневался, что эта легенда вызовет симпатию и обеспечит меня работой и транспортом. Весело насвистывая «Ах, мой милый Августин», я вступил на единственную в деревне улицу. Заметив в одном из окон женщину, возившуюся со сломанной швейной машинкой, я предложил починить ее в обмен на еду. Мы заключили сделку, машинка была быстро смазана и почищена, а мой желудок набит оладьями, мёдом и молоком.

К вечеру я достиг следующей деревни, где починил старую детскую коляску, выменянную в городе каким-то заботливым отцом на небольшой мешок муки. В награду за труд я получил ужин и ночлег в сарае вместе с коровами и лошадьми. На следующий день рано утром, украв немного молока из-под коровы, я снова отправился на восток. И так, продавая свои умения, я двигался вперед, пока через несколько дней не достиг посёлка Култук. Этот населенный пункт, расположенный в южной части озера Байкал, является узловой станцией, где железная дорога уходит в череду тоннелей, проложенных под Байкальским хребтом, за которым лежит Забайкалье. Горы в это время года были еще непроходимы, и мне пришлось выбирать другой маршрут бегства.

Еще одна дорога ведет из Култука на юго-запад. Это старый караванный путь, соединяющий Иркутск с Монголией, местность вокруг которого населяют полудикие монгольские племена бурят. Антропологи возводят их происхождение к племени великого Чингис-хана. Они живут немного земледелием, немного охотой, но большей частью скотоводством. Следуя своим кочевым привычкам, они мигрируют по пастбищам летом, а к холодам всегда возвращаются в зимовья, где хранятся запасы сена и имеются надежные загоны для скота. Там они пережидают зиму в теплых деревянных юртах. Буряты смешивались посредством браков со своими завоевателями, русскими казаками, и образовали особую нацию, называемую забайкальцами, из которой происходил в том числе и сам генерал Семенов[28].

Моя роль «пленного немца» подверглась серьезному испытанию в Култуке. Обычно я всегда входил в первый же дом на окраине деревни. Но здесь, однако, я не учел, что Култук, важный стратегический пункт, должен быть густо наводнен войсками. Открыв дверь первой же избы, я обнаружил там группу красноармейцев. Испугался ли я? Нет, это слишком слабое слово, чтобы описать, что я почувствовал в тот момент. Я смотрел на них, как беспомощный кролик смотрит на приближающегося удава.

На кону стояла моя жизнь. Бежать было невозможно. Но что еще сделать в этих обстоятельствах? Как объяснить свою личность и появление здесь? Дикие мысли роились в моей голове, пока я стоял, не шевелясь, уставившись на своих противников. Громкий голос привел меня в чувство:

– Ты кто такой и чего тебе нужно?

– Да я простой пролетарий, раздавленный проклятым империализмом. Ищу работу, чтобы не пропасть с голоду.

– Немецкий пленный, да? – спросил другой солдат и хвастливо добавил: – Я сам был плену в Германии во время войны.

Он смотрел на меня с любопытством, в котором читалось удовольствие видеть наконец человека, прошедшего через такой же ад, что и он сам еще совсем недавно. Чтобы произвести впечатление на своих товарищей, он сказал мне по-немецки несколько фраз, выученных им в лагере. Немецкий я знал хорошо и мог отвечать с легкостью, как на родном языке. Он тут же отступил, а я не стал продолжать общение на языке, чужом для всех присутствующих, включая и самого ученого лингвиста. Оценив мою тактичность в том, чтобы не подвергать сомнению его познания в немецком, он с грохотом придвинул к столу тяжелый некрашеный стул и приказал хозяйке налить мне тарелку борща.

Закончив есть, красноармейцы вышли во двор покурить. Я остался один и почувствовал себя немного легче. Хозяйка пожаловалась, что все дороги и мосты вокруг охраняются солдатами, и выйти из поселка без пропуска невозможно.

– Мы слишком близко от границы, – сказала она обреченно. Так невзначай она снабдила меня ценной информацией.

В ответ я не проронил ни слова. Когда с борщом было покончено, она поставила передо мной большую миску гречневой каши с щедрым куском сала сверху и ушла в другую комнату заниматься хозяйством.

По окончании трапезы встала новая проблема. Как убраться из этого гостеприимного, но опасного места? Поскольку ответа на этот вопрос у меня не было, я решил пока просто плыть по течению, предоставив событиям идти своим чередом и терпеливо выжидая любой представившейся возможности. Осторожно взяв свой мешок, я направился к выходу. Только бы добраться до ворот и выйти на улицу.

Как только я вышел в темные сени, мешок выхватили у меня из рук. Солдаты открыли его и начали запихивать туда мыло, хлеб, махорку и что-то еще, я не мог разобрать. Это были мои новые друзья красноармейцы, которые из жалости к несчастному товарищу из Германии готовы были расстаться с частью своих и без того скудных запасов. И тот из них, который говорил по-немецки, старался больше других. Он сказал, что собирается проверить посты на выезде из Култука и на мосту. На самом же деле он просто хотел убедиться, что я благополучно миную часовых.

В тот же день я уехал на повозке одного бурята, который был рад такой неожиданной и легкой возможности выехать из поселка. Веками использовавшаяся дорога была широка и хорошо различима. Каждый год огромные стада скота перегонялись по ней из Внутренней Монголии на север. Они проходили по десять-пятнадцать верст в день, питаясь на пастбищах вдоль обочин. Таким образом, в Сибирь скот приходил упитанным и продавался по хорошим ценам. Дорога начиналась в узком горном ущелье у священного озера Косогол, и поселок Монды был первым русским населенным пунктом на этом пути. Далее шел более крупный торговый пост Шимки, за ним Тунка, административный центр области, Торы, Култук и наконец, Иркутск, где огромные загоны принимали весь поступавший скот. Это был знаменитый Тункинский тракт, появившийся еще во времена Чингис-хана.

Многие русские купцы каждый год отправляли своих закупщиков в Монголию. Средствами обмена обычно служили дешевый ситец, соль, чай в брикетах и разные безделушки, реже платили серебром или русскими деньгами. Часть купцов жила в Монголии постоянно, образуя небольшие, но богатые русские колонии с лавками, школами, банями и небольшими фермами вокруг. Большинство из них поддерживали белых или были монархистами по взглядам, а большевиков ненавидели за прекращение прибыльной торговли с Россией. Частично они переключились на иностранных клиентов, из которых крупнейшим покупателем была американская фирма «Андерсон и Майерс», имевшая представительство в Урге, столице Монголии.

Я возлагал на Монголию большие надежды. Мы доехали до первого селения на нашем пути, где бурят остановился в своей юрте. Он не пригласил меня к себе, глядя с подозрением из-за слишком доброго отношения ко мне большевиков в Култуке. С другой стороны, я и сам не сильно доверял ему. Этот человек, без сомнения, занимался контрабандой и при желании мог создать мне множество проблем. Так что мы распрощались друзьями, хоть и не слишком искренними, и я пошел своим путем.

Было еще слишком рано устраиваться на ночлег, и я решил идти дальше пешком. Однако остаться снова одному было опасно. В повозке у меня было разумное объяснение о «возвращении домой», однако красные патрули никогда бы не поверили в эту сказку, увидев меня пешим. Скорее всего, меня бы задержали и отправили в штаб. Или пристрелили бы на месте, чтобы не утруждать себя долгими разбирательствами. И поскольку обе эти перспективы меня не прельщали, я решил двигаться по кустам на обочине.

Снова пошел дождь, начиналась одна из обычных весенних гроз с громом и молниями. Я был рад: такая погода заставляла людей искать себе укрытие, и я мог беспрепятственно продолжать свой путь. Один лишь раз мне повстречалась повозка с военными, и я немедленно спрятался в кусты. Однако красноармейцы, закутанные в шинели, не обращали никакого внимания на дорогу. В другой раз какой-то бурят проехал на своей низкорослой лошаденке, и мне пришлось спрыгнуть под мост, чтобы укрыться. Стало вечереть, а гроза не прекращалась, и я стал молить небеса о том, чтобы навстречу мне попалась деревня. Неожиданно донесся отдаленный лай собаки. Это был безразличный и ленивый лай существа, запертого в сарае. Для меня же он означал близость жилья, со всем, что оно могло дать мокрому, усталому и оголодавшему путнику. В то же время я не питал иллюзий относительно того, что кто-то может пустить меня к себе в моем нынешнем состоянии, поэтому, наткнувшись на заброшенный, полуразрушенный амбар, решил заночевать там.

Первым делом я снял и выжал, как мог, всю одежду, а затем надел мокрые вещи снова. Я слишком устал, чтобы беспокоиться об удобствах, и тут же уснул.

Яркое солнце разбудило меня следующим утром. Я выглянул наружу и увидел, что нахожусь в большом бурятском зимовье. Оно было совершенно пустым, и я чувствовал себя как привидение в этом покинутом всеми поселении. Тем не менее, где-то рядом была русская деревня, откуда доносился лай всё той же собаки.

«Ну, не мешало бы и позавтракать», – подумал я весело. Но меня ждало великое разочарование. Хлеб в мешке размяк и превратился в кашу, перемешанную с табаком, мылом и спичками так, что я едва нашел среди этого свои инструменты. С трудом отчистив их, я вытряхнул мешок, тщательно вытер его сеном, и, сложив инструменты обратно, без завтрака и каких-либо припасов, отправился снова в путь. Через полчаса я вышел к широкой долине, внизу которой белела деревня. Долина плавно спускалась к лесу, а недалеко от меня стояла одинокая изба, окруженная огородом. В огороде работала девочка лет десяти.

Я стоял, не двигаясь, завороженно глядя на восхитительную картину. Капли вчерашнего дождя сверкали алмазами на ярком, теплом солнце. На крыше ворковали голуби, а девочка напевала незамысловатую мелодию счастливой юности. Высокие, густые заросли подсолнухов скрывали меня от ее глаз.

Но внезапно раздался крик. Девочка заметила меня и, подхватив обеими руками подол, в ужасе бросилась к дому. Я слышал, как она кричит: «Белые! Белые пришли!» Из дома показались две старухи. Одна из них закрыла морщинистой рукой рот девочки, приказав ей замолчать, чтобы люди не услышали. Затем она махнула мне, чтобы я вошел. Кроме женщин, в доме не было никого. Старухи держали хозяйство одни вместе с сиротой-внучкой. Торопливо накрыв на стол, они со слезами на глазах смотрели, как я ел. Это было проявление настоящего христианского чувства, какое мне никогда не доводилось встречать ранее. «Эх, был бы у меня ковер-самолет, чтобы отправить тебя в Монголию!», – вздохнула одна из них с жалостью и приязнью.

Мне выдали одеяло, сшитое из множества ярких лоскутов, велели раздеться и лезть на печку, пока одежда будет сушиться внутри. Я проспал до полудня, после чего меня снова накормили простым, но сытным обедом. Оказалось, что старухи отправили девочку за их племянником, охотником, который должен был объяснить мне, как пробраться в Монголию. Охотник пришел к ночи. Это был огромный, черноволосый и смуглый мужик, грозный и даже страшный с виду. Он критически и с подозрением осмотрел меня и, удовлетворившись увиденным, велел найти в Торах его друга, тоже охотника и надежного человека, казака по имени Тихон.

В благодарность за помощь я предложил ему в подарок свой кинжал. Он молча с минуту смотрел на него, затем достал простой охотничий нож и протянул мне.

– Возьми это, пригодится. Никогда не знаешь, кого встретишь в горах.

И попрощавшись со своими тётушками, вышел из избы так же бесшумно, как и вошел.

По пути в Торы я наткнулся на горную реку, которую не смог перейти в брод из-за слишком большой ширины и сильного течения. Через реку был перекинут ветхий деревенский мост, и я решил пройти по нему, не заметив обычной в таких случаях охраны. В рассветных сумерках предметы были плохо различимы. Звезды начинали бледнеть, а первые птицы уже встали на крыло. Тихая радость овладела мной. Скоро я буду в Торах. Монголия всего в двух или трёх сотнях верст отсюда. Дорога туда должна занять не больше семи или десяти дней, и я наконец встречусь с друзьями на озере Косогол. Я посмотрел налево. Темные и суровые Саянские горы возвышались на фоне бледного неба. Только очень опытные охотники осмеливались ходить на эти коварные вершины. «Надо будет обсудить это с Тихоном», – подумал я.

Внезапно я споткнулся о спящего поперек моста человека. Это был часовой. Красноармеец схватил свою винтовку, и на мгновение мне показалось, что всё пропало. Но я тут же вскочил на ноги и со всей силы ударил его в челюсть. Он потерял равновесие и уронил оружие в воду, после чего попытался вытащить нож, но новый удар помешал ему это сделать. Мы стали драться руками, и скоро я ощутил преимущество над своим противником, одетым в тяжелую шинель. Он снова повалился на землю, и я, схватив его голову за волосы, несколько раз ударил об острый край моста. Часовой потерял сознание. С большим трудом приподняв тяжелое тело, я перекинул его через парапет в реку. Быстрое течение подхватило его и стало бросать, как мячик. В конце концов он ударился о большой камень, и я увидел, как волны окрасились красным. Еще пару минут тело виднелось в воде, пока наконец не исчезло, затянутое в водоворот.

Я чувствовал себя абсолютно измотанным и чертовски хотел спать. С трудом умыв окровавленное лицо в воде, я повалился на берег и лежал какое-то время, не двигаясь.

Было уже слишком светло, чтобы идти по дороге, и я вошел в лес, шагая в направлении дыма, поднимавшегося где-то рядом в рассветное небо. И вскоре передо мной открылась еще одна долина. На лугу пасся скот, а у противоположной опушки леса стояла небольшая серая юрта, из отверстия в крыше которой и шел дым.

Буряты ненавидели советскую власть с ее обещаниями земли и сытой жизни в будущем. Нынешнее их поколение жило в голоде и нищете, не имея ничего. В добавок к этому большевики мобилизовали лам на самые тяжелые работы по строительству дорог и заготовке леса. Храмы и монастыри стояли заброшенными, а в юртах не было даже самого необходимого для жизни. Я обошел долину вокруг, держась среди деревьев, и подошел к юртам. У входа в одну из них, перед маленькой дверью, выкрашенной в яркий красный цвет, сидел, поджав под себя ноги, старик и курил длинную китайскую трубку. Глаза его были закрыты, он, казалось, дремал на тёплом и ярком утреннем солнышке.

– Амархан сайн байна, – вежливо произнес я полушепотом, чтобы не напугать старика.

Он открыл глаза и, молча посмотрев на меня с минуту, ответил медленно и тихо:

– Сайн ирээч байна… Добро пожаловать.

Я зажег свою трубку и подал ему. В ответ он протянул мне свою.

– Цагаан орос? …Белый русский?

– Цагаан байна, – ответил я. – Хатхыл явна… Иду в Хатхыл.

– Ом маани бадмээ хум… О, жемчужина в цветке Лотоса, – ответил старик словами молитвы и скорбно покачал головой.

Мы вошли в его юрту. Он предложил мне чай и немного сыра. На вопрос о Тихоне старик сказал, что тот на охоте с сыном в горах и вернется не раньше, чем через месяц. Также он посоветовал мне быть осторожнее на дорогах. Многие буряты пытались откочевать в Монголию со своим скотом, и граница надежно охранялась. Добраться до Хатхыла по дороге было невозможно. Рано или поздно красные схватят меня.

– Тебе придется идти через Саяны, – мрачно сказал он. И после минутного раздумья добавил: – Но один ты их не перейдешь. Пропадешь с концами. Лучше дождись, пока кто-нибудь соберется туда, и отправляйся с ним, тогда будешь цел.

Также я узнал, что верхом дорога через Саяны до Санги, важного русского поселения в тридцати верстах от Монголии, занимает около десяти дней.

Старик посмотрел на меня в задумчивости, как будто оценивая, затем достал с полки баранью лопатку и положил на горячую золу[29].

Кость быстро нагрелась и пошла зигзагами трещин. Он вытащил ее из костра и стал внимательно изучать получившийся узор. Так в тишине прошло несколько минут, пока он не начал медленно предсказывать мою судьбу:

– Я вижу твоё будущее. Оно темно: смерть караулит тебя на многих путях. Люди будут опаснее животных в лесу, и из всех людей опасайся более всего своих друзей, белых. Твоим самым худшим врагом будет человек с плачущим глазом, но ты его убьешь. Тебя ждет много испытаний, но терпение и труд помогут победить обстоятельства. Запомни, что спасение находится внутри тебя, как учил великий Будда. Ты вернешься домой, когда Земля завершит два годовых цикла. Кале-пе-а… Иди не торопясь. Прощай.

Старик с его гаданием заставил меня улыбнуться. Однако я любезно поблагодарил его и пошел дальше. В лесу я сделал себе постель из душистого лапника и завалился спать.

– Кале-пе-а, – прошептал я, уже засыпая.

2

На следующую ночь я продолжил свой путь. После схватки с часовым на мосту я решил принять дополнительные меры предосторожности: спустился к одному из бесчисленных ручьев и много часов шел по воде, пока не уверился, что теперь собаки не смогут взять мой след. Ручей привел меня к подножию склонов Саян. Я взобрался на первый же холм и осмотрелся вокруг. Далеко на западе виднелись смутные очертания посёлка Торы. Я сел на траву и, прислонившись к большой ели, долго смотрел на открывшийся прекрасный вид, пока не задремал.

Добравшись в Торы, я постучался в самую бедную избу на окраине, так как давно уже знал, что приют легче всего найти среди самых неимущих.

За небольшие деньги эти люди согласились принять меня, пока я не найду какое-нибудь оплачиваемое занятие и не обзаведусь собственным хозяйством. Из-за нехватки места в доме мне приходилось спать в старом сарае.

Осторожно я навел справки о Тункинском тракте. Старый лама оказался прав: прямая дорога на Косогол была закрыта многочисленными кордонами красных. Мне придется идти другим маршрутом, через Саяны. Однако идти в одиночку было самоубийством, и я попытался разузнать, есть ли в Торах кто-то еще, кто собирается бежать из России тем же путем. Это была непростая задача, ведь как только я раскрыл бы свои намерения, какой-нибудь осведомитель мог донести на меня властям.

Утром третьего дня я постучал в дверь небольшой избы.

– Заходи, – ответил грубый голос. Войдя, я увидел человека, только что вставшего с постели. Он выглядывал из окна, как будто пытаясь разобрать, какая будет погода.

– Чего тебе? – наконец спросил он.

У него было вытянутое бледное лицо задумчивое, с тонкими чертами. Особенно поражали глаза, наполненные той особой тоской, которую оставляют долгие и тяжелые страдания.

– Мне бы работу, – ответил я в своей обычной робкой манере, которая, как я давно заметил, больше всего нравилась людям. – Могу чинить упряжь, телеги, перебирать машины, за скотиной ходить.

– Читать и писать умеешь?

– Немного.

– Тогда пошли со мной. В этой дыре почти нет грамотных.

Он залпом выпил свой чай, отломил два или три кусочка хлеба, и мы вышли наружу. Он шел по улице так быстро, что я с трудом поспевал следом. Наконец мы повернули к большому зданию с вывеской «Сельсовет». Люди на ступенях уважительно кланялись, а те, кто стоял в коридоре, быстро расступались, давая дорогу. Было видно, что мой новый знакомый пользуется здесь большим авторитетом. Он оказался комиссаром округа. Хотя центром округа считалась Тунка, администрация располагалась в Торах.

Мы вошли в маленькую, набитую людьми приемную, где комиссар остановился у стола, за которым сидел толстый молодой бурят, и сказал: «Вот. Он будет помогать тебе». Затем взял мой паспорт и вышел в свой кабинет, смежный с приемной.

– Джамболон Барджи, – представился бурят в самой изысканной манере лучших гостиных высшего общества.

Его имя заставило меня про себя улыбнуться.

– Приятно познакомиться, господин Банджо, – скромно сказал я в ответ, а затем отплатил ему другим невероятным именем.

– Меня зовут Вильгельм Ганс Хинкле.

Как человек, стоящий на социальной лестнице выше других, он тут же начал жаловаться на темноту и непросвещенность окружающих, заметив значительно, что сам закончил начальную школу. Это было уже чересчур для меня, так что я опустил глаза и тяжело вздохнул. Немногие из нас могут похвастаться таким достижением, сказал я ему. Банджо сообщил мне, что не намерен останавливаться на этом. Напротив, он недавно получил из Иркутска несколько замечательных книг и собирался изучить кое-что еще.

– Например, тригонометрия – интересный предмет, не находите?

– О, да, я немного знаком с этой наукой, действительно захватывающе.

– Тогда возможно вы могли бы помочь мне с изучением? – предложил Банджо.

– С большим удовольствием, – ответил я.

Наконец, после того, как он произвел необходимое впечатление продвинутого и высоко цивилизованного человека, мы перешли к делам. В мои обязанности входило вести «Книгу записей», в которою вносились сведения о браках, разводах, рождениях и смертях. В каждом случае я должен был выдавать свидетельства и взимать пошлину. А по вечерам в этом краю кочевников мы занимались тригонометрией.

Через неделю эта простая душа прониклась ко мне полным доверием и дружбой. Банджо назначил меня заведующим культурно-просветительским сектором, включавшим библиотеку, местные театры, кино, школы, пропаганду и публичные лекции. Кроме того, мы должны были учить кочевников, как им более эффективно пасти скот и доить коров. Что ж, это было по меньшей мере забавно.

Через две недели комиссар вызвал меня к себе в кабинет и спросил, знаю ли я что-нибудь о законах. Получив отрицательный ответ, он удовлетворенно кивнул головой: «Хорошо». Комиссар собирался назначить меня мировым судьей, и мое невежество в тонкостях буржуазного законодательства было только кстати. Теперь он мог быть уверен, что ничто не помешает мне судить, руководствуясь исключительно лишь моим «революционным правосознанием».

Этот человек оставался для меня загадкой, и я расспросил о нём Банджо. Как оказалось, он был известным политическим заключенным и провел двадцать пять лет в тюрьмах в Сибири. Много раз бежал, но его всегда ловили и в конце концов отправили на каторжные работы. Кажется, сам он происходил из дворян, которых, однако, ненавидел всем сердцем.

Поскольку все дома в Торах уже были заняты представителями власти, меня поселили в одной из юрт бурятского старейшины. У него было несколько детей, которых я учил русской грамоте и хорошим манерам. Большие деревянные юрты соединялись крытыми переходами и выглядели, как вполне современное жилище из нескольких комнат. Это было явным отступлением от древних бурятских обычаев, но хозяину хотелось быть «цивилизованным».

Я спал вместе с детьми: тремя мальчиками и двумя девочками. От них было довольно много шума, особенно по вечерам, когда, собираясь у костра, они начинали танцевать и петь свои дикие песни. Самым необычным зрелищем было, когда в танце дети полностью снимали с себя всю одежду. Это считалось лучшим способом избавиться от блох на ночь.

Младшая из девочек, тринадцати лет, чьё имя я никогда не мог повторить, повадилась лазить в мой мешок с продуктами и брать оттуда всё, что ей понравится. Признаюсь, это меня сильно раздражало. В конце концов, наш месячный продуктовый паек состоял всего лишь из пяти фунтов грубого черного хлеба, полутора фунтов мяса, коробка спичек, одной селедки и стакана махорки. Правда, нам разрешалось ловить в свободное время рыбу, но в этом случае надо было уплатить продуктовый налог в виде тринадцати фунтов рыбы в месяц, наловить которые в маленькой речке было просто невозможно. Ловля же рыбы ночью тайком была искусством, которое я так и не смог освоить.

Мои обязанности «начальника браков и разводов», а также судьи тесно сблизили меня с бурятами. Эти кочевники жили очень простой жизнью, и скоро я стал известен среди них как Соломон – мудрый судья. И действительно, я мог без особого труда поймать преступника и наказать его ко всеобщему удовлетворению. Бедные люди приходили ко мне и делились своими проблемами, и вскоре я узнал всё, что мне было нужно об этой местности. Саяны стали представляться еще более гибельным местом для путешествия в одиночку. Очень часто река приносила в деревню тела охотников, превращенные течением в мешки с костями. Поток сбивал человека с ног и разбивал насмерть об острые камни, прежде чем он успевал понять, что произошло.

Я ждал Тихона. Мне казалось, только он сможет помочь мне. Конечно, я мог попробовать получить должность, скажем, смотрителя школ и отправиться в Монды, поселок в самом конце Тункинского тракта на границе с Монголией. Однако добиться назначения было нелегко, так как я был нужен красным в Торах для более важных дел.

Наконец Тихон пришел. Но в тот же вечер, прежде, чем я смог увидеться с ним, убил четверых красных солдат, квартировавших в его доме, и убежал обратно в горы.

Наутро после убийства моя юная подружка разбудила меня и в сильном волнении поведала события прошлой ночи. Она сказала, что в этот раз Торы точно накажут, так как жители уже не единожды проявляли враждебность к Советской власти, и эта власть не доверяет всем бурятам. Это убийство ни за что не останется без последствий.

– Один Бог знает, что они сделают со всеми нами. Будь осторожен, Алтын Шут, – сказала она мрачно. Это было моё новое имя, «Золотой Зуб», в честь золотой коронки на одном из зубов у меня во рту.

И действительно, в «самый яркий», по бурятскому выражению, час дня в Торы вошла кавалерийская часть красных. Это были угрожающего вида существа в грязной форме и огромных папахах из овчины, покрывающих не только головы, но и плечи всадников. Грудь каждого была крест-накрест перетянута двумя патронташами, и еще один, третий, висел на поясе. Вооружены они были короткими кавалерийскими карабинами, длинными кривыми шашками, ножами и плетками. Эти плетки имели стальную нить, вплетенную среди кожаных так, чтобы с первого удара сдирать мясо с костей, оставляя страшные, незаживающие раны. Ехали они верхом на маленьких сибирских лошадках, что легко покрывают большие расстояния, взбираются на каменные кручи и не боятся болот и непроходимых зарослей.

Всё живое попряталось от этих непрошенных гостей. Стало тихо, как перед бурей. Перед изображениями Будды зажгли масляные светильники, и дети начали читать молитвы. Я заметил слезы в глазах моей маленькой подруги, когда она провожала меня на службу своим «сайн байна».

Одним из людей, работавших в нашей администрации и отвечавших за переписку, был бывший уфимский губернатор. Его жена погибла в революцию, а сам он с юной дочерью скрылся в Сибирь, где его никто не знал, рассчитывая затем бежать из России. Они жили в маленьком доме на берегу местной речушки. Он был большой мастер по части ночной рыбалки и обеспечивал себя не только рыбой, но и мукой, мясом и другими необходимыми вещами, которые выменивал на излишки своего улова. У него в подполе хранились мои карты и дневник, и к нему я отправился в первую очередь.

Он был уже в курсе произошедшего, и мы немедленно поспешили на службу. Быстро просмотрев всю корреспонденцию, он позвал меня прочитать новые указания, полученные из Иркутска. В них категорически предписывалось очистить Торы и весь бурятский округ от подозрительных элементов. И жирным красным карандашом выделена фраза: «Судить не по паспорту, а по наружности».

– Ну? – сказал мой друг, глядя на меня многозначительно.

– Ну! – ответил я ободряюще, уже зная решение нашей новой проблемы. Я не колебался: другого выбора, кроме как бежать, не было, ибо в этом краю кочевников подозрительным был любой человек с чистыми руками и хорошими манерами. Я был рад, что судьба сама заставляла нас принять решение и закончить наконец жалкое существование среди Советов.

– На юг, – сказал я коротко.

– Но моя дочь? – с волнением ответил он.

В контору стали заходить люди, и я прошептал:

– Паром… завтра утром.

Была суббота и короткий рабочий день. Весть о новом циркуляре уже разлетелась, и мы стали замечать на себе странные взгляды других коллег, словно были уже обречены.

Моя юная подруга ждала меня дома. Мы отошли в дальний угол стойла, где хранилось прошлогоднее сено.

– Алтын Шут, я собрала твой мешок, – гордо сказала она. – Хлеб, нож, немного мяса, чай и соль. Всё, что я смогла найти. Уходи завтра. Будет воскресенье, девятое, счастливый день. Поднимешься на скалу у паромной переправы, там увидишь тропу. Отец переправляет по ней контрабанду. Она приведет тебя в Монголию. Ничего не бойся, я буду молиться за тебя. Кале-пе-а.

– Кале-пе-а, – ответил я девочке, тронутый ее заботой о моей безопасности.

Опасаясь ареста, я тут же ушел из дома «на рыбалку». Это было объяснением для властей, на случай, если кто-то будет интересоваться моим местонахождением. По пути на реку я заглянул к губернатору. Он лихорадочно паковал вещи. Его дочь, Анастасия, была бледна, но полна решимости. Она была рада идти, не смотря на все трудности перехода через Саяны.

– Лучше умереть в горах, чем в подвалах ГПУ, – выразила она наши общие чувства. Мы условились встретиться у парома на рассвете следующим утром.

Когда наконец поздно ночью я вернулся домой, восемь масляных светильников горели перед бесстрастным лицом Будды. Дети легли спать рано, без обычного пения и танцев. Моя маленькая подружка, услышав, что я пришел, встала с постели и начала молиться. Она тысячу раз повторила всемогущую мантру «ом маани бадмээ хум», что соответствовало тысяче образов божества в Священной Книге, с помощью четок из ста восьми бусинок, олицетворявших сто восемь книг буддийского Священного Писания.

Ее усердная молитва заняла не меньше получаса, после чего она повесила мне на шею амулет, защищающий от опасности. Усталая и сонная, девочка легла на свою постель и смотрела на меня до тех пор, пока веки не отяжелели, и она не провалилась в сон.

В четыре утра я был уже на ногах. Плотный, как молоко, туман окутывал землю. Я прицепил к поясу нож, закинул за плечи мешок и перекрестился, как принято в России перед дальней дорогой. Выйдя из юрты, я сделал несколько неуверенных шагов: ничего не было видно, я был один в этом обволакивающем море тумана. Перекрестившись еще раз, я решительно двинулся в сторону парома, который был в двенадцати верстах отсюда. Я шел всё быстрее и быстрее, и наконец побежал.

Перепрыгнув через небольшую канаву, я вышел в темную, неприветливую тундру. Путь затрудняли поваленные деревья и плотные заросли кустарника: через них я отчаянно продирался около часа, пока не выдохся и не повалился на землю. Стало светлее, и риск быть обнаруженным увеличивался. Бегом и быстрым шагом я проделал уже половину пути. Впереди открылось небольшое огороженное пастбище с маленькой избушкой. Из трубы поднимался дым, а перед входом в большом деревянном корыте умывался красноармеец. Этот молодой парень только что встал и источал радость жизни, готовность любить и сражаться. Он фыркал и кричал от удовольствия, брызгаясь ледяной водой. Я же был изгой и беглец, которого любой мог пристрелить на месте, как бешеную собаку.

Ползком на четвереньках я осторожно пересек открытое место и, добравшись до кустов, снова побежал. Примерно в версте от парома я вдруг услышал топот скачущих галопом лошадей. Я шел по открытому месту, и спрятаться было негде. Трое бурят быстро нагнали меня и спрыгнули с коней на землю. Один накинул мне на плечи верёвку, а двое других держали под прицелами ружей.

Сказав, что им приказано задерживать и приводить обратно всех, кого встретят на дороге, они собирались увести меня с собой. Один из них, однако, узнал меня, и я возмущенным тоном стал выражать своё негодование по поводу такого ареста, особенно в воскресный день, когда каждый волен заниматься тем, чем ему угодно.

– Когда-нибудь ты придешь ко мне в суд, и тогда не проси пощады, – угрожал я. – Я уж позабочусь, чтобы ты получил сполна за такое обращение со своим судьей.

В конце концов я убедил их, что в моем случае лучше сделать исключение. Нижайше попросив прощения, они ускакали прочь.

Какое-то время я стоял и смотрел им вслед, не веря, что спасся, затем пошел дальше. Наконец передо мной оказалась маленькая, хорошо скрытая тропа. Временами она терялась и появлялась вновь. С трудом поднявшись на несколько сот метров, я смог увидеть паром далеко внизу. Я нашел контрабандный путь в Монголию!

Наступил период дождей, темно-серые облака указывали на то, что лить будет несколько дней. Земля вскоре раскисла, и я с трудом различал тропу, которая вела меня всё выше и выше, пока я не оказался на плато, поросшем густой травой. Это было назначенное место встречи, и я остановился, ища губернатора с дочерью. Но их нигде не было.

Позже я встретил их снова в Монголии. В ночь перед нашим побегом они изменили свои планы и за имевшиеся у них драгоценности наняли бурята, который безопасно доставил их в Монголию через Монды. Дорога заняла у них всего три дня.

Тогда же одиночество навалилось на меня, и сердце моё упало. Я знал, что все тропы патрулируются бурятами, которые теперь старались доказать свою лояльность Советской власти. Шансов избежать встречи с ними почти не было. Завтра комиссар узнает о моем побеге и вышлет погоню с собаками, которые сразу возьмут мой след.

Но было и несколько факторов, которые играли мне на руку. Во-первых, воскресенье, дававшее мне фору в целые сутки; во-вторых, я был на мало кому известной тропе; и третье главное преимущество заключалось в этой проклятой дождливой погоде. Если дождь будет лить несколько дней, он смоет все мои следы, и собаки не смогут учуять меня. В качестве дополнительной предосторожности я решил идти по болотам с ржаво-красной, пахучей водой.

Жестокая настойчивость мелкого дождя была почти непереносимой. Он пробирал холодом до самых костей. Моё продвижение вперед было медленным и трудным. Вскоре все мои мышцы онемели, и я двигался уже слепо, как автомат.

Через три дня барахтанья в грязи и воде, лазания по скользким камням и через поваленные деревья мои ботинки сдались, и подошвы пришлось примотать веревкой. Стопы воспалились и распухли так, что при ходьбе были как деревянные. Притупились все чувства, даже голод. Всё слилось в один сплошной мокрый, скользкий и холодный кошмар. Только по ночам, забираясь под поваленное дерево и обложившись вокруг еловым лапником, я испытывал некое подобие комфорта. Тогда, накрыв голову мокрым плащом и вдыхая затхлый воздух, полный вони от моей грязной одежды и гниющих ботинок, я, изможденный, проваливался в сон.

Припасы мои также были не в лучшем состоянии под всепроникающим дождем. Спички пропали. Еду я разделил на маленькие порции по дням, но очень скоро стал голодать. На четвертый день я уже ел грибы, ягоды и сладкий дикий лук. Весь тот памятный день я поднимался вверх по крутому склону, надеясь, что за перевалом увижу долину. Однако, нечеловеческими усилиями добравшись до вершины, я обнаружил там плато, с которого открывался прекрасный вид на узкое и дикое ущелье. Спуск был невозможен из-за риска полететь вниз вместе с камнями и разбиться насмерть, и я сел на самом его краю в изнеможении и отчаянии, испытывая огромное искушение броситься с обрыва головой вниз. Целый день пути был потерян впустую, и мне придется возвращаться назад, чтобы искать другой путь. Горькие слезы душили меня. С большим трудом я поднялся и пошел назад по своим следам.

Когда наконец тем вечером я лег спать, мне было уже абсолютно всё равно, проснусь я или нет. Сердце моё тянулось к смерти.

Проснувшись следующим утром, я был поражен: дождь перестал идти. Высоко надо мной в небо упиралась большая пихта. Ее блестящие металлические иголки звенели крошечными колокольчиками. Огромная рождественская ель рядом, стоявшая тихо, без движения, вдруг под движением ветра начинала шептать «Ш-ш-ш…», словно учитель, присматривающий за учениками. Ее стойкий аромат смешивался с запахами меда и смолы, исходившими от пихты. Чуть поодаль задумчивый клен мягко двигал своими искусно вырезанными листьями, как будто веслами каноэ. Пришедшее с теплого солнечного юга, это дерево выглядело печальным, как будто чувствовало себя не на месте здесь, в Сибири. Следом за ним раскинула свои унылые ветви осина, а у ручья виднелась плакучая ива, маленькие цветки которой еще висели кое-где на ветках, но большей частью уже превратились в забавные серебристые бутоны. Тут же был тополь с миллионом клейких ярко-зеленых листочков, сверкавших как изумруды, и изящная, в грациозной позе береза, уверенная в своей женской красоте и привлекательности. Она стыдливо закрывалась зелеными с белым ветвями, а рядом, исполненный силы и мощи, стоял большой кряжистый дуб.

Каким прекрасным показался мне мир в тот момент пробуждения в тайге! Было очень тихо, и только лес мягким успокаивающим шелестом рассказывал мне свои истории. И вдруг я услышал птицу. Сквозь ветки было видно, как она посидела на камне, затем спрыгнула на землю и снова на камень, чирикая свою веселую песенку. Это было первое живое существо, встреченное мной за четыре дня пути под проливным дождем. Какой радостной, беззаботной и веселой она выглядела! «Всё хорошо, всё хорошо; жизнь прекрасна!» – казалось, пела она. И я тут же почувствовал стыд за свою слабость и вскочил на ноги, злясь на себя за те мрачные мысли, что овладели мной накануне.

Быстро, как только позволяли мои израненные ноги, я подошел к краю холма. Внизу неслась небольшая речушка. Сев на траву, я стал сползать по скользкому склону вниз. Спустившись на берег, я вошел в ледяную воду и, опираясь на две палки, медленно и осторожно двинулся через горный поток. Переправа длиной около тридцати метров заняла у меня не меньше двадцати минут, настолько сильным было течение и скользкими камни на дне. Выбравшись на противоположный берег, я тут же обнаружил тропу – контрабандную, без сомнения, четкую и хорошо различимую. Я был настолько счастлив, что лег на траву и тут же уснул.

Ласковое солнце согревало и укрепляло моё уставшее тело, и когда я проснулся на закате, моя одежда была уже полностью сухой. Какое же наслаждение было снова идти в сухой рубахе и штанах! Взяв свой мешок, я начал весело подниматься на сопку. На ее вершине обнаружилась охотничья избушка с кое-какими припасами. Но более всего обрадовали меня спички. Словами не описать, какое это было счастье – провести ночь в сухом, теплом месте и с набитым животом!

Больше дождя уже не было до конца моего перехода через Саяны. И хотя я испытываю огромное искушение рассказать о встречах с тиграми, аллигаторами, волками и другими дикими зверями, должен разочаровать моих читателей. Животных я не встретил. Только однажды я услышал ужасный рёв. Подумав, что это должен быть медведь, не меньше, я посмотрел с вершины на долину внизу и увидел обычного лося. Он заметил меня и скрылся в лесу. В другой раз я встретил двух охотников. Они ждали в засаде, направив ружья на тропу, и сильно удивились, увидев лишь грязного, еле плетущегося бродягу с посохом в руках. Они были настолько добры, что снабдили меня информацией об оставшейся части моего маршрута и угостили вяленой олениной. Еще я встретил четверых бурят-контрабандистов, которые сперва очень испугались, увидев меня, но тоже поделились едой, когда поняли, что я безоружен и не опасен.

Я двигался по тропе всё дальше и дальше, много раз теряя ее в болотах, реках и на голых камнях, но всегда находя снова после недолгих поисков. Вскоре я достиг высоты, где снег и лед не таяли до конца лета. Лес стал менее плотным и постепенно исчез совсем, уступив место низким кустарникам и стойким северным растениям. На некоторых из них росли сладкие красные ягоды, приятные на вкус.

На десятый день я поднялся еще выше и шел уже по голым камням. Это был знаменитый Мунку-Сардык, самая высокая вершина Саян, обитель могущественных духов, как верили местные люди. Чтобы смягчить их суровый нрав, буряты и монголы воздвигли здесь множество «обо». Обо – это высокая груда камней или бревен, украшенная лентами, конской гривой, чётками и разной утварью вроде чашек или ножей.

Я знал, что озеро Косогол находится по ту сторону хребта на монгольской стороне. К востоку отсюда жило тюркское племя сойотов. Их земля называлась Урянхай[30].

Туда большевики так и не смогли проникнуть, ввиду отчаянного сопротивления местного населения. Во времена Екатерины II Россия едва не потеряла эту девственную землю из-за ошибки топографов[31].

Мои мысли были сосредоточены на Косоголе, месте встречи всех наших офицеров, бежавших из Советской России. В северной части озера было небольшое русское поселение Ханга, а на южной оконечности процветающая колония Хатхыл. Там была свобода, значения которой я раньше не понимал.

Весь день я шел по голым камням. Живот мой был пуст, а ноги нестерпимо болели. Порой мне приходилось помогать себе руками, особенно когда тропа становилась слишком крутой или узкой. Иногда я полз на четвереньках… Разреженный воздух высокогорья вызывал головокружение. Кровь стучала в висках, а дыхание было частым и болезненным. Временами я ложился и отдыхал, но дикий неистовый порыв поднимал меня снова на ноги и придавал силы двигаться дальше. Я знал, что медленно, но верно побеждаю в этой битве. Каждый маленький шаг по тропе был очередной победой. Небольшая поляна, валун или обо становились новыми целями. Я не думал больше ни о чем, кроме этой схватки с Саянами.

Голод, нестерпимо ноющие ноги, острые камни и жестокий ветер высокогорья довели меня в конце концов до состояния, когда я мог только ползти. Несколько раз я терял сознание, но к вечеру всё же добрался до плато Мунку-Сардыка. Приподнявшись на локтях, я огляделся вокруг. Ровное, как стол, плато простиралось до горизонта. Вечерний туман почти скрывал огромное, сложенное из бревен обо. Как монголы умудрились притащить бревна сюда по этой тропе – было выше моего понимания.

Доползти до обо мне удалось не сразу. Я нашел там небольшой мешочек сухого ячменя, оставленный духам каким-то путешественником. С большим трудом я расчистил место под бревнами, залез внутрь и уснул. Всю ночь над плато бушевала буря, но я в своём укрытии был в безопасности.

Следующим утром я проснулся немного отдохнувшим и даже смог встать на ноги. Солнечный свет наполнял всё вокруг счастьем, надеждой и радостью. Казалось, даже камни начали улыбаться. Верстах в пятнадцати впереди я заметил еще одно обо, очевидно, обозначавшее противоположный конец плато. Насвистывая наш полковой марш и опираясь на две палки, вытащенные из моего укрытия, я начал свой новый дневной переход. Я ни разу не остановился на отдых, боясь, что уже не смогу потом снова встать на ноги. Босой, без шапки и в рваной одежде я, наверное, представлял собой жалкое и неприглядное зрелище.

Нужно было дойти до следующего обо и посмотреть, есть ли впереди еще горы, но я очень надеялся, что это был конец коварных Саян. Наконец я достиг оконечности плато, и передо мной, как мираж, раскинулся восхитительный вид. Далеко, насколько хватало глаз, лежала плодородная зеленая равнина, а на горизонте изумрудной стеной стоял лес. Долина была залита солнечным светом, и я заметил несколько темных точек, двигавшихся в разных направлениях. Это, очевидно, был скот, обычный скот. Но в первый раз в жизни при виде обычных коров на пастбище на глаза мои навернулись слезы.

3

Так я пересек водоразделы рек Уса, Оя, Тункун, Китой и Белая, завершив свой переход пиком Мунку-Сардык около четырех тысяч метров над уровнем моря. Передо мной раскинулись более низкие горные цепи Ергик-тайги, а дальше впереди лежала огромная монгольская равнина. Однако мне всё еще предстояло пересечь длинную и узкую полоску земли шириной в сорок верст, принадлежавшую России. Центром этой области был поселок Санга[32].

Тропа обогнула лес и плавно спустилась в долину. После каменистых склонов Саян идти здесь было одно удовольствие. В долине я снова встретил контрабандистов, ведших с собой караван из десятка навьюченных лошадей. Заметив меня, они тут же ускакали прочь. И это было хорошо, так как моей целью в тот момент были коровы. И мне действительно удалось надоить у них чудесного молока. Я знал, что бурятское стойбище должно быть где-то неподалеку, и коровы приведут меня туда, когда вечером отправятся назад к своим хозяевам.

Отдохнув пару часов на мягкой траве, я стал испытывать нетерпение. «Возможно, буряты стоят на том конце этой извилистой долины – можно попытаться найти их самому», – подумалось мне. Но после нескольких часов бесплодных поисков я оставил это занятие. Кочевники всегда ставят свои юрты в рощах и среди холмов так, что можно пройти рядом в тридцати метрах и не заметить их. А поскольку едят они всего один раз в день, поздно вечером, то огонь не поддерживается и дым не выдает их присутствие.

Скот, однако, является их слабым местом, так как может привести за собой чужих людей. Поэтому пастбища кочевники выбирают в закрытых долинах, подальше от путей сообщения.

Мы, то есть коровы и я, пришли домой уже на закате. Собаки еще издали подняли лай, и вскоре показались простейшие временные постройки, возведенные бурятами. Вскоре мы подошли к небольшому кочевью. Собаки кинулись на меня в ярости и наверняка разорвали бы на части, если бы не появившийся вдруг старик. Маленькими, старческими шажками он бежал в мою сторону.

– Сынок, сынок! – восклицал он.

Увидев, что я нахожусь на грани жизни и смерти, он взвалил одну мою руку себе на шею и крепко обхватил за пояс. Мы вошли в его юрту, где он аккуратно положил меня на пол и дал выпить архи, крепкого напитка, производимого из молока. Вскоре его семья вернулась с пастбищ с овцами и лошадьми, которых, в отличие от коров, нельзя было оставлять одних. Очевидно, я выглядел для этой семьи символом той старой России, в которой было процветание и достаток. Они взволнованно принялись обсуждать, как мне помочь, и решили в конце концов взять меня с собой в Монголию. Пока же я должен был остаться у них почетным гостем.

Я прожил с бурятами целую неделю. Сытная еда и душевный покой вскоре восстановили мои силы. Всего пятьдесят верст отделяли меня теперь от Монголии. Однако эта последняя полоска русской территории была самой опасной. Красные разъезды и кордоны сделали ее практически непроходимой. И хотя мои новые друзья хорошо знали все горные перевалы, они всё же предпочитали дождаться какого-то проводника из местных.

Наконец человек, который должен был провести их ночью по секретным тропам, прибыл. Я отлучался ненадолго в тот день и, когда вернулся, застал всех мужчин сидящими у костра за ужином. Было уже темно, на небе ярко горели звёзды. Старик представил меня проводнику, но тот, внимательно взглянув мне в лицо, схватился за оружие.

– Он красный! Я видел его в Торах! – закричал он.

Я рванул со всех ног. Буряты похватали свои ружья, и вскоре вокруг меня засвистели пули. Однако я успел добежать до леса и начал карабкаться на холм, слишком крутой для всадников, которые уже гнались за мной. В конце концов они потеряли меня в темноте, и я снова остался один во всем мире.

Пятьдесят верст. Конечно, такой путь невозможно проделать за одну ночь. Но чем дальше уйти от разъяренных бурят, тем лучше. В ту ночь я добрался до Санги, хотя и не представляю, как мне это удалось. Возможно, злым духам наконец надоело следить за мной. Я также сумел найти приют у одного сурового вида казака, жившего отшельником на холме возле деревни. Он, кажется, оценил мою смелость, когда я, один и без всякой защиты, вошел прямо к нему в избу.

– Там внизу стоят красные, – сказал он. – Берегись их разъездов. Иди прямо на юг, но только не по тропам. Еще верст тридцать, и будешь в Монголии. У моста через реку живет старик, назовешь ему моё имя, он покажет дорогу дальше. Теперь отдохни немного, я разбужу тебя утром.

На рассвете у дома казака остановился красный отряд, следовавший из деревни к одному из постов на дороге. Пока всадники спешивались, старик успел вбежать в дом и набросить на меня кучу белья, чтобы полностью скрыть из виду. Красноармейцы попросили напиться, затем спросили хозяина, не видел ли он здесь кого-нибудь подозрительного в последнее время, и ускакали прочь.

Я чуть не задохнулся под наваленным на меня тряпьем и был счастлив наконец выбраться наружу. Но оставаться здесь дальше было опасно, и я отправился к мосту. Дойдя туда часа через полтора, я поговорил с другим казаком, который также предостерег меня от путешествия по тропам. Он предложил сменить мою немецкую форму на бурятскую одежду, на что я охотно согласился. Это были грязные лохмотья, которые даже нищий отказался бы одеть, но риск, что они могут в любой момент рассыпаться на части, отвлекал мой мозг от постоянного страха и мыслей о еде. Несмотря ни на что, я был доволен такой маскировкой и немного воспрянул духом.

Но не тут-то было! Мои надежды не оправдались. Я вышел из кустов, собираясь перебежать дорогу, чтобы добраться до реки и пересечь ее вплавь. Лесистые сопки на том берегу должны были снова надежно укрыть меня. Но внезапно за спиной раздался насмешливый голос:

– Здорово, братишка! Куда собрался?

Обернувшись, я увидел четверых всадников, вооруженных, в красноармейской форме. Приняв меня за бурята, они хотели просто посмеяться надо мной, но тут один из них заметил, что я не похож на азиата. Они тут же спрыгнули с лошадей и скрутили меня.

– Пристрелим его здесь, – сказал один. – Чего мы будем таскаться с ним?

– Нет, – ответил старший, – лучше отвезем его в штаб. Тут всего пятнадцать верст.

Среди красноармейцев был санинструктор. Когда я не смог сам подняться на ноги, он осмотрел меня и сказал:

– Придется посадить его на лошадь. Сам не дойдет.

С отвращением один из них посадил меня на свою маленькую лошадку, и мы поехали. Санитар вскоре свернул к небольшой деревушке, а командир отъехал проверить какие-то посты. Я же, сидя за спиной всадника, вскоре заснул и свалился на землю.

– Чёрт, надо найти ему лошадь, – сказал тот, что вез меня.

– Я поеду в деревню и поищу там что-нибудь, – ответил второй.

Мы стояли на обочине. В это время на дороге появились двое бурят, молодой парень лет восемнадцати и старик. Увидев нас, они попытались ускакать, но один из красноармейцев выстрелил им вслед, и они остановились. Солдаты заставили их везти меня. Мы проехали еще несколько верст и увидели на противоположном берегу реки табун лошадей. Проблема моей транспортировки была решена. Трое молодых поплыли с лошадьми на тот берег, пока я остался со стариком.

Мы находились рядом с бурятским зимовьем. Высокий загон окружал каждую хижину, множество которых было разбросано по крутому, лесистому склону сопки. Я сидел, прислонившись к забору, наблюдая, как мои попутчики пытаются поймать дикую лошадь. «Как только им это удастся, они вернутся и доставят меня в штаб, где будут пытать и допрашивать, а затем пристрелят. Вот и конец моей истории. Стоило ли с таким трудом пробираться через Саяны, чтобы меня расстреляли у самой границы? Но… все-таки я еще жив, – подумалось мне. – И можно попробовать вырваться».

Я вспомнил историю одного моего друга, офицера нашего полка. Двое красноармейцев вели его в лес на расстрел. Неожиданно он резко раскинул ноги в стороны, так что оба конвоира упали и выронили оружие из рук. Он схватил винтовку и заколол их обоих штыком. Затем выстрелил в кинувшуюся за ним погоню и исчез в лесу. Его положение было таким же отчаянным, как и моё теперь, но он спасся.

Я огляделся вокруг. Старик-бурят наблюдал за тщетными попытками солдат поймать лошадь. Внезапно порыв ярости охватил меня, и, вскочив на ноги, я перепрыгнул через забор, затем через второй, третий, четвертый, пятый, шестой… казалось, им не было конца. Было слышно, как сзади дико завопили буряты, и вслед мне раздалось несколько выстрелов. Всадники бросились в реку и затем понеслись галопом вокруг загонов к дороге, которая шла вдоль скал. Если они окажутся там раньше меня, я пропал. Я бешено несся, как будто бежал от огня. Легкие начало страшно жечь. Я сорвал рубаху, потерял мешок, шапку, нож, всё… Там, слева, скачущие галопом всадники вышли на прямую дорогу. Теперь они приближались ко мне на полной скорости. Всего каких-то несколько сотен метров разделяли нас.

«Быстрее, Дмитрий, быстрее!»

Я был у подножия холма. Ухватившись за кусты, я пополз как змея. Сзади были слышны крики преследователей. Они остановились, я же поднимался всё выше и выше. Мои ноги, руки, лицо, всё кровоточило, и я почти ничего не видел. Мои легкие… им не хватало воздуха!

Добравшись до вершины, я вытер лицо, мокрое от крови и пота, и посмотрел вниз. Четверо всадников поднимались с другой, более пологой стороны холма, пытаясь отрезать мне путь к бегству.

Что же делать? – лихорадочно соображал я. Без колебаний я скатился обратно вниз по склону и пробрался в пустое бурятское зимовье. Тут я нашел хижину с незапертой дверью и спрятался в ней, не шевелясь. Вскоре я услышал, как всадники возвращались, ругаясь во весь голос. Руки старика были связаны веревкой. Очевидно, ему придется ответить за мой побег.

Они двигались по направлению ко мне. Я оглядел пустую хижину. Спрятаться было совершенно негде. Тогда я быстро сделал из своего ремня удавку и привязал ее к потолку, решив скорее покончить с собой, чем сдаться.

Минуты казались вечностью. Красные были всё ближе. Я затянул петлю и подогнул колени. Кровь ударила мне в виски, и черные круги поплыли перед глазами. Красные были прямо перед хижиной… но они не остановились. Они рысью проскакали мимо, и я снова был спасен.

Нельзя было терять ни минуты. Я понимал: красные, без сомнения, организуют поиски. Надо уходить немедленно, по открытой равнине и среди бела дня.

Ползком на животе я пробирался от хижины к хижине по высокой траве. Помимо прочего, я боялся, что меня выдаст звук тяжелого дыхания. Мои легкие гудели как бетономешалка. Наконец, вот она, река… благословенный прохладный поток.

Я нырнул в воду и минут десять неподвижно, как бревно, сплавлялся по течению. Меня вынесло на небольшой мыс, где я спрятался в кустах и, крадучись, как крыса, пополз в сопки.

Там я наткнулся на приток реки, который тек на север из Монголии. Я решил идти по воде против течения, и часам к пяти пополудни был уже полностью уверен, что преследователи потеряли мой след. Вскоре над зарослями слева я увидел дым и обнаружил еще одно бурятское зимовье. Мне пришло в голову, что, возможно, кто-то из кочевников вернулся за припасами или забытым инструментом. Должно быть, мне просто очень хотелось верить в такую возможность: я сильно устал и был голоден. Любой ценой решил я попытать счастья и всё выяснить.

Несколько хижин, окруженных загонами, стояли на небольшом возвышении в долине. Медленно, очень осторожно я приблизился к первой постройке, из которой шел дым. Выглянув из-за угла, я увидел нескольких красноармейцев, ужинавших у костра.

Они, конечно, будут стрелять, как только увидят меня. Назад идти я боялся, ожидание выстрела сзади не давало покоя. Тогда я лег на спину и начал медленно отползать назад, помогая себе локтями. К счастью, красноармейцы были слишком заняты едой, и я благополучно добрался до кустов.

Я подумал, что где-то рядом должен быть еще один солдат. Нельзя попадаться ему на глаза, иначе весь отряд через минуту будет здесь. Они, конечно же, знают окрестности лучше, и поймать меня им не составит труда. Я двигался очень осторожно и внезапно наткнулся на этого солдата. Он сидел на берегу ручья и мыл ноги. Я не двигался, малейший шорох мог выдать меня. Но долго так стоять было невозможно. Мои дикие инстинкты решили проблему. Я собрал все свои силы и прыгнул на бойца сзади. Схватив его голову за волосы, я окунул ее под воду и держал там, пока он не обмяк и не перестал дергаться. Затем побежал, сильно хромая на правую ногу.

Через версту или две я забрел в гнилое, вонючее болото. Ярко-красный закат окрасил воду так, что казалось, будто идешь по колено в свежей человеческой крови. Я забирался всё дальше, то и дело проваливаясь в глубокие ямы. Сколько часов я провел там, не знаю, но едва заметил, как настала ночь. Лунный свет, проходя через испарения болота, становился зеленым. Когда идти дальше стало совсем невозможно, я залез на голый камень, выступавший из воды, и тут же уснул.

Через какое-то время я проснулся от жуткого холода. Болотный туман собирался здесь и там в призрачные фигуры, колеблемые легким бризом. Нижние его слои отражали зловещую красноту гнилой воды, верхние же были белыми или серыми, в зависимости от плотности испарений. От каждого шевеления воздуха по воде змеиными зигзагами бежала рябь, исчезая в дальнем конце болота. И над всем этим сплошной стеной стоял лес, похожий на огромное доисторическое животное, шевелящее щетиной на спине в ритм своему дыханию.

Филин гудел своё зловещее «Угу-у-у! Угу-у-у!», и над всей равниной стояла особенная неподвижная тишина: тишина смерти. Я боялся пошевелиться. Казалось, даже малейший шум может выдать меня, и враждебное Неизвестное протянет свои холодные, влажные руки, чтобы задушить.

Постепенно ко мне стало приходить осознание моего бедственного положения. Мысль об опасности предстоявшего пути плетью подхлестнула меня; я встряхнулся так, что омертвевшие ступни упали в воду. Собравшись с силами, я стал массировать ноги, и когда наконец они ожили, перекрестился и тронулся в путь по болоту.

Через пару часов я добрался до твердой земли и смог двигаться быстрее. На рассвете, когда все предметы вокруг стали лучше различимы, я обнаружил, что нахожусь у леса, на краю маленькой долины, рассечённой пополам глубоким ручьем. Берега ручья были покрыты густыми зарослями, а за ними огромные пихты образовывали прекрасную рощу. Вокруг были навалены снопы свежескошенного сена, и посреди всего этого, как часовой, стояла маленькая белая сторожка, крытая берестой, размерами с сарай для хранения инструментов. Это было примитивное, но желанное убежище. Сенокос давно закончился, так что внутри не должно было быть никого. Однако там вполне могла остаться какая-то еда. Я осторожно подошел к ней и открыл дверь. Сторожка была пустой.

В углу стояла большая бочка с молоком, оставленным для закваски, чтобы потом использовать его для выделки сыра и выпечки. Оно было покрыто зелеными, розовыми и черными пятнами плесени; я снял их с поверхности и съел несколько пригоршней кислой бурды. Тут же рядом стояли голые деревянные нары. Искушение было слишком большим. Я лег, чтобы просто почувствовать под собой сухое место, и мгновенно уснул.

Было уже около шести часов вечера, когда я наконец проснулся, разбуженный стуком копыт приближавшихся всадников, и прежде чем, успел встать на ноги, они остановились у двери. В сторожке не было окон, и я не видел, кто это. Моим первым порывом было спрятаться в бочке с молоком. Но тогда оно пролилось бы на землю, а я бы захлебнулся. Нары же были слишком низкими, чтобы под них забраться. Тогда я схватил заточенный кол и приготовился драться. Когда дверь открылась, я увидел двоих детей, мальчика и девочку лет десяти. Остолбенев от ужаса, они захлопнули дверь и рванулись к ручью, быстро исчезнув.

Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ними, и я тоже заковылял к ручью. Перебравшись на тот берег, я увидел нескольких бурят с оружием, бегущих в мою сторону. Увидев меня, они вскинули ружья, прицеливаясь. Я стоял неподвижно, ожидая конца. А что еще я мог сделать?

Но стрелки передумали, опустили оружие и окружили меня. Я рассказал им, как напугал детей, и указал, что те оставили двух отличных коней, на которых я мог легко сбежать. Поначалу буряты колебались, но, убедившись, что я неопасен, начали улыбаться. Двое здоровых молодых парней пошли за оставленными лошадьми, а мы отправились в лагерь. Пока мы шли, я узнал, что Монголия находится всего в двух верстах отсюда, и что буряты сами только что сбежали из России. Они предложили мне идти назавтра с ними.

Вскоре мы пришли в лагерь, надежно укрытый в лесу. Мы отлично поужинали у костра, и я лег спать сытый и счастливый. Теперь я был вне досягаемости для красных.