– Многие из вас знали Алекс гораздо дольше, чем я…

Миллер оторвался от своих заметок и оглядел собравшихся. Родители Алекс – Дженет и Майк – сидели с каменными лицами. Разумеется, они были в черном, как и большинство присутствующих, но Миллер с удовольствием отметил, что некоторые явились в ярких костюмах или сверкали яркими аксессуарами – всё, как он и просил. Он не мог поклясться, что Алекс хотела бы этого – они ведь никогда это не обсуждали, – но интуиция подсказывала именно это. Миллер надел серый костюм и зеленый галстук в крапинку, и его не покидала мысль, что мать Алекс глядит на него так, словно он пришел читать надгробную речь в наряде клоуна.

– Я не знал ее в пору буйной молодости. – Несколько друзей Алекс приглушенно засмеялись. – Видел только картинки. – Он посмотрел на фотографию Алекс, которая стояла на мольберте перед возвышением. Этот снимок в число тех картинок не входил, к большому сожалению Миллера.

– Серьезный готический период, эпоха гранжа… В общем, то время, когда она совершила немало поступков, о которых умолчала, когда подавала заявление о приеме на работу в полицию.

Теперь засмеялись старые друзья и коллеги.

– Я не знал ее в те годы, когда она была студенткой географического и все время забывала, как пройти в нужную аудиторию, или в тот недолгий период, когда она работала в магазине женской одежды. Недолгий – потому что, как все единогласно уверяют, она предпочитала говорить клиентам в глаза все, что она думает об их нарядах. Думаю, последней каплей стала фраза “сосиска в целлофане”.

Он улыбнулся и, подняв глаза, увидел, что большинство собравшихся улыбается ему в ответ. А вот родители Алекс не улыбались, и Миллер не мог понять: от горя или от неодобрения. Он решил не тратить время на сомнения и поспешить, пока совсем не расклеился.

– Я не знал бабушку и дедушку Алекс, которых она обожала и которых ей очень не хватало, или огромное множество домашних любимцев, которые у нее были в детстве – за исключением противного джек-рассела Маффи, который не нравился абсолютно всем, кого я спрашивал, – и, естественно, я не знал ее покойного первого мужа Тревора… по которому она не особенно скучала.

В ответ послышались смешки, а может, это были вздохи. Миллер снова опустил глаза и перевернул страницу.

– Иногда я жалел, что не знал Алекс в те времена, когда она только начинала познавать себя, но она всегда говорила, что прошлое есть прошлое и пускай оно там и остается, потому что мы с ней нашли друг друга – а все остальное не важно…

Миллер слегка запнулся и потянулся за пластиковой бутылкой с водой – определенно, надо было все перелить в стакан. Он быстро сделал глоток, и бутылка громко хрустнула под его пальцами.

– Для тех, кто не знает: мы с Алекс “нашли друг друга” в один дождливый выходной, в гостинице “Премьер инн” недалеко от Престона, мы приехали туда на скучнейший семинар по похищению людей, проводившийся для всех полицейских. Поскольку в зале присутствуют фанаты наших “танцев со звездами”, я, наверное, признаюсь: знай я тогда, что она однажды затащит меня на бальные танцы, я бы, возможно, еще подумал.

Он посмотрел в зал и увидел, что Говард, сидевший на втором ряду, показывает большой палец, а Мэри крепко держит его руку.

– Скажем так, мне, наверное, следовало уделить немного больше внимания тому семинару. Но несмотря на то, что я не встретился с ней раньше и потому не застал многих вещей, те десять лет, что мы с Алекс провели вместе, были лучшими в моей жизни, и я знаю, что она думала точно так же. – Он хмыкнул и сделал паузу. – В смысле, думала, что это были лучшие годы в моей жизни. Она часто мне об этом говорила…

Он чуть не рассмеялся этим воспоминаниям. Потом он вспомнил, как они с Алекс танцевали под песню “Тебя лучше на свете нет” группы “Стайл консул” на их свадьбе, смех превратился в слезы, и после этого он уже не мог произнести ничего осмысленного.

Миллер ожидал, что посиделки после кремации (сам он называл их поминками, а все остальные – “церемонией прощания”) будут обычным застольем – сэндвичи с ветчиной, пирог-киш, все дела. Однако мероприятие, состоявшееся в загородном пабе недалеко от дома родителей Алекс, оказалось несколько более шикарным. Он стоял в дверях, пожимал руки, принимал невнятные соболезнования и думал, можно ли называть подобные мероприятия “шикарными” и прилично ли будет мужу усопшей улизнуть и напиться до беспамятства, не дожидаясь, когда запахнет “коронационным цыпленком”.

Родители Алекс позаботились, чтобы этого не произошло.

– Я как-нибудь заеду к тебе, – сказала Дженет. – Мне нужно забрать кое-что из вещей Алекс. Если ты не против.

– Конечно, нет, – сказал Миллер. – А какие именно вещи?

– Так, кое-какие безделушки. Думаю, она захотела бы отдать их сестре.

– Да, конечно. А почему она сама не заедет?

– Твоя речь была очень хороша, – быстро сказал Майк.

– О, спасибо, – сказал Миллер, а про себя подумал: “Хороша?!” – Вообще я сомневался. Так трудно выбрать правильный тон. Алекс всегда говорила, что я мастер понижать тон, так что…

– Это было здорово. – Дженет уставилась на его галстук. – И очень в твоем духе.

Миллера выручила Лора, сестра Алекс; как только ее родители удалились в сторону буфета, она наклонилась к нему и сказала:

– Мне понравилась твоя речь.

– Спасибо, но вряд ли твои родители с тобой согласятся.

– О, они просто слегка не в себе. Скажу больше: Ал бы тоже понравилось.

Миллер огляделся и увидел, как Дженет собирает столовые приборы и протирает каждую вилочку салфеткой.

– Чем я им так не угодил?

– Ты им не не угодил.

– Ты в курсе, что ваш отец остановил машину прямо по дороге на свадьбу? Велел водителю притормозить и спросил Алекс, действительно ли она этого хочет.

Конечно же, Лора была в курсе, и, очевидно, ее это до сих пор забавляло.

– Ну, если честно, Алекс иногда и впрямь бывала импульсивной. Взять хотя бы ее татуировку…

Миллер проследил, как Майк накладывает себе кускус.

– Нет, я в курсе, они всегда думали, что Алекс могла найти себе кого получше, но я все равно их не понимаю. Серьезно, мой предшественник был законченный героиновый наркоман и алкоголик, регулярно таскал у нее деньги, избивал ее, когда бывал не в духе. О’кей, я не входил в десятку самых завидных холостяков мира – но я все равно был рангом повыше, чем он, верно?

– Шейн Макгоуэн был бы рангом еще повыше. – Лора сделала большой глоток пива. – Хотя постой. У него получше с деньгами, зато у тебя – с зубами.

Миллер ухмыльнулся и чокнулся с ней бутылками.

– Обычно это принято осуждать, да? Когда кто-то женится на сестре своей покойной жены?..

Тут Лору атаковали двое ее кузенов, которых она явно не узнала, и Миллер решил пройтись. Сначала он встретил викария и сказал ему, как много значили его слова утешения для всех в церкви, хотя на самом деле Миллеру показалось, что все эти шаблонные фразы были напрямую взяты из каких-нибудь “Заупокойных проповедей для чайников”. Как будто он говорил вовсе не про Алекс. Во всяком случае, не про ту Алекс, которую знал Миллер. Он почти ожидал, что викарий собьется и выдаст: “Мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память имя усопшего и вспомнить о жизни имя усопшего вместе с теми, кто его/ее любил”.

Но Миллер все равно его поблагодарил.

Он направился было к своим товарищам по танцам (две пожилые пары сидели вместе, а Нейтан в баре окучивал Рут), но его остановил один из старинных приятелей Алекс: этот гомункул в аляповатом костюме был живым доказательством того, что Алекс не всегда хорошо разбиралась в людях. Дэйв, которого Миллер окрестил про себя “петухом”, бубнил что-то успокаивающее, пока Миллер искал пути к отступлению. Он предпочел не напоминать, что они не виделись со дня их с Алекс свадьбы; Дэйв тогда припер его к стенке и сказал: “Присматривай за ней как следует”. Миллеру, как и в тот раз, захотелось влепить ему пощечину, но он ограничился тем, что похвалил его прическу и уговорил пойти попробовать “коронационного цыпленка”.

Он побеседовал со Сьюзан Эйкерс и ее подружкой, которые были уже навеселе и рыдали, затем с несколькими женщинами, которые знали Алекс в студенческие годы. Они поведали Миллеру несколько историй, которых он раньше не слышал: про тур по барам и пузырчатую пленку, про бессознательного игрока в регби и электробритву, про торговлю киви и гладильный пресс.

Затем Миллер, еще не оправившийся после таких откровений о жизни Алекс, заметил знакомую фигуру, курящую в саду, и вышел попытаться стрельнуть сигарету.

– Здорово, Финн…

– Здорово, Миллер…

Она нехотя протянула ему самокрутку, и он наклонился прикурить.

– Я не видел тебя в церкви.

– Я спряталась позади всех, – сказала она.

– О’кей…

– Я подумала, что так будет лучше всего.

Он посмотрел на нее и понял, что она плакала. Она была в темно-коричневой толстовке и черных джинсах. На шее – крестик, которого Миллер раньше не замечал.

– Я не знал, придешь ли ты.

– Вообще меня и не приглашали.

– Ну, это довольно сложно – посылать приглашение тому, у кого нет постоянного адреса, – сказал Миллер. – И что писать на конверте? “Куда: подъезд напротив «Аргоса»”?

Финн пожала плечами и выбросила окурок.

– В любом случае, я рад, что ты пришла.

– Я сомневалась, хочешь ли ты, чтобы я пришла.

– А почему?

– А вдруг я украду миску для пожертвований или что-то в таком духе?

– Главное, постарайся сделать это незаметно.

Они повернулись и посмотрели через окно на людей, снующих внутри. Друзья и родственники, которых Миллер сегодня видел первый раз в жизни и которых почти наверняка больше никогда не увидит. Университетские друзья Алекс смеялись над другой полузабытой историей, ее родители сидели одни за столиком в углу. Майк прижимал жену к себе, их еда стояла нетронутая.

– Здесь все бесплатно? – спросила Финн.

– Ну, за это выложили сотню фунтов, – сказал Миллер. – Так что пока все в порядке. По крайней мере, пока моя тетя Бриджет еще не разошлась.

Она наклонилась к нему.

– Не хочешь надраться в стельку?

Миллер посмотрел на нее сверху вниз.

– С большим удовольствием.

Он открыл перед ней дверь, но, прежде чем зайти внутрь, Финн повернулась и заключила Миллера в объятия. Его сегодня уже несколько раз обнимали – и друзья, и незнакомцы; эти объятия были и горячими, и слабыми, и, конечно, этих объятий сегодня будет еще много, но сейчас, крепко прижимая к себе эту худенькую беспризорную девушку – под ее толстовкой явственно прощупывались плечи, – Миллер знал, что эти объятия – самые важные.