Первые пару дней после того, как Кейт пустила меня в свою квартиру в Коббл-Хилл, я просто сплю.
Ее кошка Тихоня быстро понимает, что я одновременно самое теплое и самое малоподвижное существо в доме, и теперь постоянно устраивается около меня. Я просыпаюсь, обвожу взглядом светлую гостевую комнату и, положив руку на Тихоню, снова засыпаю под ее ровное, мерное сопение.
Кейт приносит мне чай с молоком и суп, словно какой-нибудь больной барышне из восемнадцатого века. (Еще она пытается выманить Тихоню из моей комнаты кошачьей мятой, но Тихоня не сдается.) Кейт говорит, что я могу оставаться у нее столько, сколько захочу, что она отвезет меня обратно к Триппу, когда я буду готова. Но с меня будто содрали кожу, я чувствую себя беззащитной, измученной, совсем не похожей на ту женщину, которую любит – или любил – Трипп, и поэтому твержу: нет, не сегодня, мне нужно больше времени.
А еще я постоянно повторяю: прости, прости, прости.
– Хорошо, – говорит она, – но, пожалуйста, хватит уже.
– Ладно, – отвечаю я, кладу руку на розовое пузико Тихони и снова засыпаю.
Кейт изменилась, но в то же время осталась прежней.
Тогда она была само бахвальство. Сейчас от нее исходят жизнерадостная уверенность, внутренняя гармония, когда она бегает по квартире и разговаривает с Тихоней и комнатными растениями. Трудно поверить в то, что она сестра-близнец Стеф. Стеф с ее острыми, как бритва, скулами и блестящими темными волосами и Кейт с ее соблазнительными формами и растрепанным светлым пучком. У них обеих зеленые глаза, но если у Стеф они суровые и сосредоточенные, то у Кейт – добрые, обрамленные морщинками.
(Знаете, что больше всего смешит Кейт? Мрачные шутки о том, что ее пырнули ножом. Я начинаю к этому привыкать. Постепенно.)
Она не сердится на меня, по крайней мере так кажется. Мой рассказ о той ночи ее не удивил. Новая Кейт спокойно реагирует на то, что вывело бы из себя Кейт прежнюю.
– Я уже не надеялась снова увидеть тебя, – говорит она. – Кто бы мог подумать, что мы встретимся у Стеф? Это был приятный сюрприз.
– Приятный сюрприз? Я пришла убить твою сестру.
Она молча закатывает глаза. (Кейт смеялась, когда я рассказывала ей про маффины. Смеялась. «Ты? Кем ты себя возомнила, Джеймсом Бондом? Ведь тебя видел портье! Кроме того, думаешь, ты просто стояла бы и смотрела, как она умирает? Да ты бы побежала за ее «Эпипеном», а потом сказала, что это был несчастный случай».)
Прежняя Кейт уже давно усадила бы меня за стол и потребовала рассказать все, что произошло в моей жизни за последние девять лет. Но за эти годы она стала гораздо спокойнее, поэтому не пристает ко мне с расспросами. Мы разговариваем всего несколько минут в день, как правило, когда она готовит ужин или нежится в ванне (Кейт по-прежнему чужда условностей).
Обычно она спрашивает что-то вроде:
– Ну и что ты делала сегодня, Спящая красавица?
Я отвечаю:
– Тусила с Тихоней.
Или:
– Сегодня поспала побольше.
Она говорит:
– Завидую.
Или:
– Может, побольше поперчить?
Но новая Кейт все равно осталась Кейт, и я чувствую, что ей не терпится узнать все до конца.
К середине января было много разговоров о возвращении к «нормальной жизни» и «учебному графику». Некоторые помещения Школы журналистики снова открыли для студентов (не бокс-этаж, разумеется: руководство решило снести перегородки и сделать там библиотеку), и занятия начались, но пока только в Школе бизнеса и здании факультета медицины. Комната Ди освободилась, Джордана выписали, Кейт вернулась в кампус. Все было как раньше, но почему-то стало только хуже.
Я с нетерпением ждала начала занятий. Нет, я не была настолько глупа и не думала, что все вернется на круги своя, просто у меня наконец появилась бы возможность чем-то заняться, куда-то пойти. Поговорить с кем-нибудь, может быть даже о вещах, не связанных с Багровым Рождеством (к тому времени уже все его так называли). Но в первый учебный день нового семестра, сидя рядом с Кейт и Джорданом и слушая слова декана о том, что «нужно жить дальше», я поняла: потерять что-то – не самое страшное. Страшнее притворяться, что все осталось по-прежнему.
(Да и притворяться было глупо. Глядя на Кейт. Глядя на Джордана. Глядя на семью Ди, семью Майкла. Разве я имела право чувствовать себя жертвой? Я сама была во всем виновата. Я выставляла напоказ свои чувства к Джордану перед девушкой, которая была не в себе. Я позволила своей лучшей подруге довести ее до предела. Я вытолкнула ее из окна одиннадцатого этажа. Моя хорошая знакомая тоже погибла из-за меня. И мне хватало наглости жалеть себя?)
Было как-то нелепо снова разговаривать о журналистских источниках и подаче материала. Но я ожидала этого. Проблема заключалась в другом: я не понимала, как вести себя с Кейт и Джорданом, и это было просто ужасно. Кейт, как всегда, не унывала («Эй, выше нос», – подбадривала она меня, а потом принималась болтать о своем), но я видела, что Джордан тоже не знал, как ему быть. Он стал менее чудаковатым и открытым, наверное, я тоже стала другой, только еще не понимала этого. Мы пытались вернуть ту связь, ту глупую, милую химию, которая была между нами, но у нас не получалось.
Возможно, нам стоило обсудить события той ночи. Но мы так и не смогли нормально поговорить. Что было странно, ведь все вокруг только и болтали об этом. Когда мы брели по кампусу, на нас пялились все, даже абсолютно незнакомые люди. «Привет! Да, это я!» – радостно восклицала Кейт, махая рукой, как королева. А Джордан пригибал голову и опускал глаза. «Тише, тише», – просил он.
Странно, но тогда мы много занимались сексом. Сам секс был вполне себе неплох, если честно, даже лучше, чем раньше. Но я чувствовала себя какой-то… грязной. Не потому, что секс был грязным, а потому, что он напоминал мне о том первобытном, животном чувстве, которое поглотило меня на бокс-этаже. А еще я знала, почему, несмотря на категорический запрет врачей Джордана, мы все равно продолжали заниматься этим: секс стал нашим единственным способом достучаться друг до друга. Раньше он был лишь приправой к нашим отношениям, бонусом к разговорам, объятиям, смеху. Теперь же только во время секса мы не чувствовали себя зажатыми, напряженными и, я не знаю, озлобленными.
Вот в это я никак не могла поверить. Что мы оба были так злы друг на друга.
Хорошо. Я не знала наверняка, злился на меня Джордан или нет. Он не ругался и не грубил – конечно нет, это же Джордан, – но между нами было какое-то напряжение. Он не смотрел мне в глаза. Сначала я думала, что он просто нервничает, но через несколько недель поняла: дело в другом. Однажды он выпалил: «Почему ты не навещала меня в больнице?» Я попыталась сказать ему, что приходила, но он ответил: «Один или два раза не в счет, Чарли». Я не стала оправдываться или обвинять в этом его близких, просто пожала плечами. Раньше я бы обязательно спросила его: Ты злишься на меня? Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Но в итоге я так и не спросила, а он больше не говорил об этом, и мы проводили время, молча смотря телевизор, как пожилая супружеская пара, которой надо было развестись много лет назад.
Главная причина, по которой я не спрашивала его ни о чем – и за это мне стыдно больше всего, – заключалась в том, что я злилась на него.
Такая бесконтрольная злость была для меня в новинку. Раньше я не понимала людей, которые не могут «управлять гневом» и позволяют одному чувству доминировать над остальными. И вот я ощутила на собственной шкуре: на самом деле это гнев управляет тобой. Живет внутри тебя. Жаждет вырваться наружу, и неважно, сидишь ли ты на паре или смотришь кино. Иногда, глядя в зеркало, я изображала дикий, беззвучный крик, просто чтобы выплеснуть это чувство, – и с ужасом понимала, что творится у меня внутри.
Да и из-за чего мне было злиться, черт возьми? Это была моя вина, моя и ничья больше. Джордан – жертва. Журналисты так его и называли. Кейт тоже, она оказалась не в том месте не в то время. Ди, Майкл, Сальваторе – все они жертвы. Даже Элиза, хотя об этом знала только я.
И все же, когда я проводила время с ними обоими, когда я оставалась одна, во мне кипела ярость: Джордан, ты должен был все мне рассказать. Джордан, ты не должен был этого допустить.
А тебе, Кейт, не стоило ее провоцировать. Не надо было зажигать спичку. Да, ты не знала, что Элиза может взорваться в любой момент, – но все равно ты зажгла эту чертову спичку.
Джордан, ты должен был сказать, что Элиза взрывоопасна.
Мы с Кейт сидим на диване, между нами устроилась Тихоня. И тут началось.
– Ох, черт, – мрачно произносит Кейт, читая что-то в своем телефоне, и переключает канал на «Кей-би-си».
– Сегодня, – говорит мужчина в плаще, – у нас появилась новая информация, которая угрожает подорвать карьеру бывшего сенатора от Луизианы и кандидата на пост губернатора Бриггса Моррисона-Винтера…
Камера отъезжает, и я замираю, мои пальцы вцепляются в шерстку Тихони. Репортер стоит у входа в Школу журналистики Кэрролла, за его спиной виднеется этот вечный плющ. Идет легкий дождь, мужчина натягивает капюшон, затем продолжает:
– Информация, любезно предоставленная сотрудником «Кроникл» Тони Лю, касается трагического инцидента, известного как Багровое Рождество. Это произошло здесь, – указывает он на здание, – почти десять лет назад. Мисс Моррисон-Винтер поднялась на одиннадцатый этаж, так называемый бокс-этаж, прошла на кухню и взяла нож…
– Кейт, – в панике говорю я, чувствуя, что начинаю покидать свое тело.
– А? Ох, нет. – Посмотрев на меня, Кейт выключает звук. – Эй. Чарли. Дыши, хорошо? Вдох. Выдох. Ну же, ты справишься. Вот так. Просто дыши.
Я дышу. Стараюсь дышать.
Она тянется в мою сторону и берет меня за руку.
– Держись, – властно говорит она, включая звук.
– …положит конец многочисленным вопросам о том, что случилось с мисс Моррисон-Винтер, которой на момент совершения убийства было двадцать четыре года. Большинство сотрудников офиса мистера Моррисона-Винтера, включая бывшего главу его администрации, утверждают, что сенатор подкупал, запугивал и оказывал всевозможное давление на местные и федеральные власти в связи с криминальной историей и психическими проблемами его дочери…
Свободной рукой Кейт начинает тискать Тихоню, та протестующе мяукает и спрыгивает с дивана.
– …Лю указывает на «явные тревожные звоночки», как то: четыре задержания за преследование и еще два за нападение при отягчающих обстоятельствах. Все это произошло за восемнадцать месяцев до того, как мисс Моррисон-Винтер поступила в университет Кэрролла. Опрошенные Лю сотрудники рассказали о масштабной кампании по сокрытию доказательств: бывший сенатор вынудил полицейское управление Метэри снять обвинения с его дочери, кроме того имело место «умышленное игнорирование» рекомендаций психиатра. Мистер Моррисон-Винтер, всенародный любимец, считающийся фаворитом на предстоящих выборах губернатора в Луизиане, теперь обвиняется не только во вмешательстве в федеральное расследование…
Оператор наконец-то переводит камеру со здания Школы журналистики. Теперь в кадре отец Элизы, пробирающийся сквозь толпу журналистов. «Пожалуйста, пожалуйста», – говорит он, и, если бы я не знала, что он сделал, мне было бы даже жаль его.
За ложь я его не осуждаю. Сама через это прошла.
– Я знаю, есть люди, – начал Бриггс Моррисон-Винтер, – которые хотят, чтобы я ушел в отставку. Которые говорят: «Как он может служить на благо общества после того, что совершила его дочь?» – Он сделал паузу. – Я отвечаю этим людям: теперь я по-настоящему понимаю, кто я. Чего могу достичь, а чего нет. Жаль, я не мог… – Он прослезился, причем так искренне, что в прежние времена я бы точно прониклась. – …не мог предвидеть, что мою дочь, мою малышку, смысл моей жизни и жизни ее матери, так сильно сломит горе. – Он говорил о парне Элизы, которого нашли в мотеле в Атлантик-Сити. – И она совершит поступок, который не поддается… разумному объяснению. – По его суровому лицу скатилась одинокая слезинка, ее было видно даже на экране моего недорогого ноутбука. – Сейчас я могу сделать для вас лишь одно: продолжить дело своей жизни. И пусть я больше не буду вашим сенатором, я продолжу бороться за вас. Продолжу делать все, чтобы вас и вашу семью защитили от самых темных и безумных помыслов. Чтобы вы были в безопасности.
Оружие. Он имел в виду оружие.
Как оказалось, поступок Элизы сыграл ему на руку. Я про политическую карьеру. Теперь он был не просто законопослушным сенатором, а скорбящим отцом. Не представителем вашингтонской элиты, а тем, кто искренне стремится не допустить подобных инцидентов. Бриггс, конечно, никогда напрямую не говорил о том, что, если бы тогда в Кэрролле оказался хороший парень с пушкой, все остались бы живы, но в его словах был скрытый подтекст: я пожертвовал бы всем ради вашей безопасности. Опросы показали, что многие американцы поверили в серьезность его намерений, что заявления Бриггса насчет оружия больше не кажутся им политическими. В конце концов, он ведь больше не участвовал в политике: параллельно Бриггс был членом Национальной стрелковой ассоциации, советником президента-консерватора, любимцем «Фокс-ньюс».
И в каждой новой речи о вооружении учителей и защите американцев был скрыт еще один подтекст: кто посмеет помешать скорбящему отцу заниматься делом его жизни?
Посмели родители Майкла. Они ходили на «Си-эн-эн», на программу к Стеф, на чертово шоу Такера Карлсона. Распространение оружия приведет к большему насилию, – твердили они. – Этот человек наживается на нашей трагедии, на убийстве нашего сына, он продвигает кампанию, которая унесет еще больше жизней. Но все это – угрозы, бесконечные домыслы, каверзные вопросы Такера – было так отвратительно. В конце концов родители Майкла сдались, и пресса продолжила смаковать материалы об Элизе.
Пресса обожала ее. Не только за то, что она была дочерью Бриггса, не только за то, что она отличалась красотой, но еще и за то, что женщины редко пускаются в «кровавый кутеж». (Я бы это так не назвала, ведь я была там, но меня никто не спрашивал.) В их распоряжении имелось множество кадров, которые они печатали снова и снова: записи работы Элизы на камеру в качестве стажера, фотографии с отцом на публичных мероприятиях, все, что было на ее странице в «Фейсбуке»[20] (после трагедии она просуществовала еще несколько дней, прежде чем офис Бриггса удалил ее). Чаще всего пресса помещала на своих страницах снимок, сделанный во время одной из стажировок – Элиза улыбается в камеру, кокетливо откинув голову назад, как бы говоря: Хочешь узнать, о чем я думаю?
Журналисты почти не упоминали Ди. А когда упоминали, то использовали фразы из ее некролога – Дия Алувалия, прилежная ученица, любящая дочь – и охотно вставляли их в свои статьи, словно напоминая читателю о том, что именно это важнее всего. Ди, которой уже никогда не исполнится двадцать семь, Ди, которая могла бы стать единственным цветным доктором наук на факультете, Ди, которую всегда называли активной и преданной, как какое-нибудь домашнее животное. До начала расследования, до того, как Стеф решила внести ясность, их оправданием для поддержания интереса к нашей истории была Ди, ведь она заслуживала справедливости.
Ди заслуживала того, чтобы жить. Но она умерла. Вот и все.
Несколько часов спустя Кейт кричит из ванной:
– Как думаешь, это что-то изменило бы?
Я знаю, о чем она.
– Нет, – отвечаю я достаточно громко, чтобы она могла меня услышать.
Во время своего так называемого вечернего купания Кейт любит поболтать. Я отвечаю ей из своей спальни (она же гостевая комната). Ее голос гулко отражается от кафеля в ванной.
– Почему?
Слышно, как булькает вода.
Я перевожу дыхание. Никак не могу привыкнуть к разговорам на эту тему.
– Нет, наверное, что-нибудь изменилось бы. Заголовки, например. Не «Доведенная до отчаяния красотка сорвалась с катушек», а что-то вроде… – Я ненадолго задумываюсь. – «Тупой белый папаша закрыл глаза на причуды дочери. Из-за него погибла куча людей».
Кейт хихикает.
– Думаешь, этого никто бы не заметил? У вас в Англии что, не учат историю?
Я невольно улыбаюсь.
– По крайней мере, все внимание было бы приковано к нему. А не к нам.
– Да. – Бульк. – Знаешь… а мне стало бы легче, – задумчиво произносит она. – Возможно, я бы не так сильно злилась. Понимаешь?
– А ты злилась? – не подумав, спрашиваю я.
Господи, конечно же она злилась. Просто я была слишком молода и поглощена собой, чтобы это заметить.
– О да. – Пауза. – Я, знаешь ли, никогда не нравилась себе. Даже раньше. Казалось, что я наконец… получила по заслугам, что ли? Болтала без умолку, пока кто-нибудь не затыкал мне рот. – Она смеется, но как-то натянуто. – Я столько раз рассказывала об этом. На собраниях анонимных алкоголиков. У них же принято делиться тем, что подтолкнуло тебя к бутылке. В конце концов кто-то спросил меня: Почему ты говоришь так, словно это ты их убила? Но мне некого было винить, кроме себя. По крайней мере никого из выживших. – Бульк. – Если бы все всплыло раньше, я винила бы Бриггса.
Я стараюсь осмыслить ее слова.
– А для меня… ничего бы не изменилось. В моих чувствах. Ведь я знаю, что убила людей, остальное неважно… – Я не вижу лица Кейт. Так проще говорить об этом. – Мне не стало бы легче.
И уже не станет.
– Ну…
В ванной опять забулькало.
– Да, да. Это была самозащита. Но вина все равно лежит на мне. – Я кусаю свою щеку до тех пор, пока не начинаю чувствовать вкус крови. – Элиза сделала это, потому что Джордан отдалился от нее. Из-за меня. А накануне вечером, на вечеринке у Ди, я специально поцеловала его, чтобы она увидела. – Даже сейчас тяжело вспоминать. – Я не слушала тебя. Когда ты говорила, что между ними что-то есть. Что с ней что-то не так. – Я упустила и другие странности: Элиза расхаживала по коридору, пытаясь отследить Джордана с помощью GPS, ее бывший умер от зависимости, о которой никто не знал, его тело нашли при загадочных обстоятельствах. – Кейт, я могла этого и не делать. В конце концов, она убила только одного человека, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Только Майкла. А я убила двоих.
Тишина.
– И еще. – Я сосредотачиваюсь на соленом привкусе крови. – Насчет той вечеринки у Зака… Ты думала, что сама упала с лестницы, и, поверь, мне тоже так казалось, но, зная, что произошло с Элизой, я думаю, это… я столкнула тебя.
Слышу звук льющейся воды. Кейт с шумом вылезает из ванны. Раздается шорох, и вот она, надев халат, уже стоит передо мной. Пристально смотрит на меня.
В голове проносится лишь одно слово. Прости. Прости.
Вместо этого я говорю:
– Я могу уйти.
– Ох, детка. – Она обнимает меня. Капли с ее мокрых волос стекают мне на шею. – Я сама упала с лестницы, дурочка. Ты хоть помнишь, сколько я тогда пила? Ох, Чарли.
Мне хочется уткнуться в ее толстый, влажный халат и разреветься, как ребенок, но я не могу. Она должна услышать.
– Понимаю, ты не хочешь даже думать о том, что я причинила тебе боль, но ведь я сделала то же самое с Элизой, буквально то же самое…
– Тише, тише. – Кейт наверняка не слушает, потому что все еще гладит меня по голове. Вдруг она спрашивает: – А ты это помнишь? Как столкнула Элизу?
– Да. – Я не буду плакать. Кейт здесь жертва, не я. – Все как в тумане, но я… знаю, что произошло.
Никто, кроме меня, не мог открыть окно. Никто, кроме меня, не мог убить ее. Да и последние слова Элизы были не надо, Чарли, пожалуйста…
– Но… девять лет прошло, – удивленно говорит Кейт.
– Да.
– Чарли, послушай. – Она выпускает меня из объятий. – Ты их не убивала. Ни Элизу, ни Ди. Ты этого не делала.
Я опускаю голову.
– Помню, помню. Самозащита. Я уже поняла. Просто…
– Нет. Ты не толкала Элизу. – Ее голос звучит уверенно и четко. – Это сделала Стеф.
Сначала Кейт подумала: ей это приснилось. В полиции сказали, что Элиза прыгнула сама, и я это видела. Она помнила немногое: Стеф на коленях, ее рука тянется к щеколде. Но Кейт потеряла так много крови, а все вокруг – семья, пресса, полиция, даже я – говорили, что Элиза сама бросилась в объятия смерти.
Прошли годы. Кейт почти забыла о том воспоминании. В больнице ей снилось много странных снов, и все они слились воедино. То немногое, что она помнила, практически стерлось из ее памяти.
И тут Стеф загорелась идеей снять фильм.
Кейт не могла понять, почему ее сестре вдруг захотелось превратить худший день их жизни в самый настоящий цирк. Стеф особо не говорила о той ночи ни с Кейт, ни с кем бы то ни было еще: парочка интервью Аарону, несколько фраз в своем шоу, и все. Но теперь она постоянно твердила о том, что нужно внести ясность, при этом ее глаза безумно блестели. Кейт уж было подумала, не принимает ли Стеф что-нибудь, «Аддералл» например.
Потом пришел ответ от киностудии. Нам нравится ваш замысел, сказали они, но мы не можем показать, как она прыгает. Они боялись включать в фильм сцену самоубийства: из-за нее рейтинг картины пришлось бы повысить до R[21] и, возможно, поместить специальную плашку.
Стеф заявила, что не будет это сокращать.
Киношники стали сопротивляться. Фильм плохо примут, ответили они. Дурной пример заразителен, особенно для впечатлительной молодежи. Если только фильм не получит соответствующий рейтинг и впечатлительная молодежь его не увидит.
Стеф пригрозила найти другую студию.
Они предложили компромисс. Что, если камера переключится на что-то другое в нужный момент? Что, если открытое окно будет последним кадром? Что, если…
Стеф сказала: либо мы показываем, как она прыгает без всяких там фокусов и уловок, либо я нахожу компанию, которая согласится на мои условия.
Кейт не понимала, что происходит. Обычно Стеф не тряслась над каждой деталью. Да, она всегда была педантичной, твердой, требовательной, целеустремленной, но, решая проблемы, она никогда не забывала о собственной выгоде. Студия, с которой она работала, была лучшей в своем деле. Именно поэтому Стеф первым делом обратилась к ним. Если бы они отвергли ее проект, другие крупные студии сразу насторожились бы. Стеф понимала это.
Кейт не могла успокоиться. Она знала свою сестру. Что-то было не так.
Кейт сдружилась с Аароном после того, как он взял у нее интервью. Это было первое и единственное интервью в ее жизни, и ей понравилось, какой получилась его книга. Она доверяла Аарону. Когда Кейт спросила его об этом, он сказал: Стеф не первый раз себя так ведет. Она задавала мне бесконечные вопросы о том, как я опишу смерть Элизы, она хотела прочитать эту главу сразу же, как я ее закончу. Боже, у нее было так много замечаний.
И тогда Кейт мысленно вернулась в ночь трагедии. Попыталась воскресить в памяти то самое воспоминание. Стеф была на полу, она возилась с щеколдой.
Но я же сказала полиции, что видела, как Элиза прыгнула.
Если только… я не соврала ради Стеф.
Но мы со Стеф даже не были подругами.
Кейт взяла еду навынос и пришла к Стеф. Я помню кое-что странное насчет той ночи, – сказала она сестре.
Ты потеряла много крови, – ответила Стеф.
Я видела, как ты открываешь окно.
Открываю окно?
Да.
Стеф молча встала и начала убирать остатки еды. В тот момент Кейт все поняла.
Ты столкнула ее?
Открыв холодильник, Стеф замерла.
Да.
Зачем?
В смысле зачем? Она пыталась убить тебя. Я подумала, что ты умерла.
Но Чарли сказала, что она сама спрыгнула.
Чарли была без сознания. Когда я пришла туда, вы все лежали в отключке.
Кейт потребовалось время, чтобы осмыслить слова Стеф. Она не могла рассказать об их разговоре никому, даже своему психотерапевту, а ведь Кейт было важно выговориться. Она много думала о том случае, что произошел давно, еще в старших классах. В пятнадцать лет, когда у Кейт вдруг обозначилась грудь и появилась напускная уверенность в себе, она в одночасье стала популярной. Она бросила своих тихих, невзрачных подружек, с которыми общалась со средней школы, – они были не то чтобы изгоями, но далеко не самыми крутыми. Ее бывшие подружки принялись распускать слухи: Кейт делает минет всем желающим, у нее куча венерических болячек. Крутые девчонки не приняли ее в свой круг. Когда на вечеринке в честь шестнадцатилетия трем бывшим подружкам Кейт что-то подсыпали, причем одной из них даже пришлось промывать желудок, они уверяли, что во всем виновата Кейт.
Кейт была ни при чем. Но она знала, кто это сделал. Взяв один из клатчей Стеф, она нашла в нем два пустых пузырька. В течение нескольких месяцев Стеф каждый день видела, как ее сестра плачет, приходя из школы. Стеф ни разу, ни разу не утешила ее. Казалось, она была только рада избавиться от шумных друзей Кейт и их вечной болтовни. Но все же Стеф с ними расквиталась.
Когда Кейт спросила ее насчет той ночи, Стеф ответила честно. Да, хреново, что Ди оказалась там. Но это не моя вина.
Стеф сказала: Чарли ни хрена не знала. Ну типа, она отключилась. Элиза даже звала на помощь: «Чарли, пожалуйста», а потом заорала: «Не надо!» – ее последние слова были «Чарли, пожалуйста», она кричала ее имя, но Чарли лежала неподвижно. Когда она пришла в себя, я завопила: «Элиза спрыгнула! Элиза выпрыгнула из окна!» Это она и сказала копам.
Стеф сказала: Я надеялась, что Чарли уедет, в Лондон или куда-нибудь еще, неважно. Я не хотела, чтобы она работала над фильмом. Не доверяла ей. Вдруг она почувствовала бы себя виноватой и начала трепаться: «Эй, ребят, а я соврала». Так что я подсказала парочке журналистов, где ее можно найти, и попросила подругу из «Вэнити Фэйр» поморочить ей голову. Не сработало. Она распсиховалась, пришла ко мне в офис и принялась сыпать угрозами. Меня удивила ее реакция. Она была так напугана. Я решила, что смогу использовать это в своих целях.
Стеф сказала: Кейт, ну конечно, мне жаль, что так вышло. Но всю эту хрень затеяла не я, а Элиза.
Самое смешное, что признание Стеф никак не повлияло на их отношения. Правда не сблизила сестер, но и не отдалила их друг от друга.
Ты бы сделала для меня то же самое, – пошутила Стеф.
Мы думали, что как только начнется новый семестр, пресса оставит нас в покое. Но к середине февраля – месяца, холодного во всех возможных смыслах, – ситуация только ухудшилась. Расследование затягивалось, и каждый день появлялись новые заголовки: Комиссия пытается восстановить цепочку событий Багрового Рождества. Новая теория о мотивах дочери Моррисона-Винтера. Университет Кэрролла отрицает обвинения в халатности. И так далее. И так далее.
Не нужно быть журналистом, чтобы понимать: подобные вопросы – зачем красивая, подающая надежды студентка сделала это? – висят над резонансными делами до тех пор, пока кто-нибудь не раскопает правду. Но даже после завершения расследования, итогом которого стало «установление причин произошедшего», ответов не прибавилось. Они предположили, что к трагедии привели нервное расстройство, вызванное личными переживаниями, химическое взаимодействие сильнодействующих препаратов и наркотиков, а также недиагностированное психическое заболевание (ну да, конечно). По просьбе Джордана его имя не упоминалось, поэтому после выхода итогового отчета появилось еще больше вопросов насчет мотивов Элизы, ее настоящей мишени. Она хотела убить Кейт? Меня? Кого-нибудь другого?
Я злилась на них. Злилась на руководство Кэрролла, ведь они думали, что мы все сможем легко и просто вернуться к прежней жизни. Но больше всего я злилась на Кейт, Джордана и саму себя. Я уже начала думать, что от этого никуда не деться. Что я буду испытывать гнев и всепоглощающую ярость до тех пор, пока буду оставаться там, с ними.
Мои следующие шаги были крайне осторожными.
Сначала я подала заявление на стажировку. Я не стеснялась называть свое настоящее имя и рассказывать о случившемся, я знала, что это только привлечет их внимание. Дедлайн для подачи заявления на стажировку давно прошел, но мне казалось, что к тому моменту правила Кэрролла больше на меня не распространяются. Я прошла на четыре собеседования, получила два предложения и в итоге согласилась на шестимесячную стажировку в «Кроникл». Я мало что знала об этой газете, но слышала об ее авторитетности.
Затем я пошла на встречу с деканом. На парах по юриспруденции я была слишком занята мечтами о нас с Джорданом, но всем известно, что американские вузы до ужаса боятся судебных исков. Конечно, я не сказала ни слова о суде. Но я заявила, что в кампусе мне неуютно, что я хочу закончить учебный год дистанционно и что для моего психического здоровья крайне важно получить разрешение на все это после пережитого мной в Кэрролле.
Декан, разумеется, согласился. Сразу же.
Я хотела попросить его вернуть плату за обучение, но не стала. Мне не хватило наглости. У меня еще оставалось немного «сладких денег», и я внесла залог за одну из четырех комнат в квартире в Уильямсберге. Я выбрала ее, поскольку она находилась далеко от Кэрролла, но при этом я все равно могла доехать до «Кроникл» на метро. Три девчонки, которые там жили, тоже учились в магистратуре, и я уже была готова к тому, что мне нужно будет им понравиться. Я никогда не была очаровашкой, но после случившегося стала совершенно нелюдимой. Однако они пришли в такой восторг от моего британского выговора, что предложили мне переехать почти сразу же. Кэрролл нашел, кого поселить в мою комнату – студентку-заочницу, которая захотела перебраться туда как можно скорее.
На весенние каникулы Кейт легла в клинику, и связи с ней не было. (Возможно, она говорила мне, что там запрещены телефоны. Я не вслушивалась в ее слова.) Записки я не оставила. Да, наверное, это надо было сделать, мне в самом деле хотелось ей написать, но я не знала что. Не писать же: Я съезжаю. Пытаюсь двигаться дальше. Пожалуйста, не звони мне. В конце концов я просто собрала вещи и ушла. Люди на нашем этаже видели, как я уходила. Они по-любому бы ей рассказали.
Оставался только Джордан.
Я должна была сделать это лично. Я не могла связаться с Кейт, даже если бы захотела, но Джордан-то остался в кампусе. Он был моим парнем. Он тоже через многое прошел. Я не могла просто взять и отправить ему сообщение. Привет. Можешь считать, что это сообщение свидетельствует о нашем расставании. Дело не в тебе, а во мне. P. S. Не приходи ко мне в комнату – испугаешь новенькую.
Я попросила его встретиться со мной в кафе рядом с кампусом. Казалось, он не слишком удивился, поэтому я решила, что он понял, к чему я веду.
Он не понял.
До меня дошло, что мой план провалился. Нет, я не отчисляюсь. Да, я переезжаю. Нет, я не возвращаюсь в Англию. Да, я буду посещать пары. Нет, на самих парах меня не будет. Я пыталась свести разговор к «нам», чтобы покончить с этим раз и навсегда, но Джордан все закидывал меня вопросами. Когда ты подала заявление на стажировку? Где ты собираешься жить? Ты типа… уверена?
– Да, уверена, – сказала я.
Я и вправду была уверена. Довольно забавно, потому что меня никогда нельзя было назвать решительной. Господи, я даже в Америку попала чисто случайно и лишь потому, что родители не дали мне шанса передумать. Но в случае со стажировкой я не сомневалась – это было не просто верное, а единственно верное решение. Я не могла представить, что пробуду в Кэрролле еще три месяца или хотя бы три дня. Что случилось, то случилось, меня уже лишили выбора. Не стоило даже сопротивляться.
– А как же мы, Чарли? – спросил Джордан. – В смысле ты и я?
И вот он наступил, тот момент, которого я так боялась, и меня захлестнуло лишь одно чувство – чувство облегчения. Ведь я понимала: это был последний кусочек пазла, последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, и, как только я обрублю ее, я стану свободной. Больше никакой злости. Никакой боли. Я больше не буду молча сидеть наедине с Джорданом, мечтая о том, чтобы все сложилось по-другому.
– Наверное, наши отношения подошли к концу.
Джордан откинулся на спинку стула и уставился на флуоресцентную лампу.
– Ты бросаешь меня.
– Да.
Он задумался. В глубине души я ощутила грусть. Но чувство облегчения было сильнее.
– Чарли… я люблю тебя, – сказал он, все еще глядя на лампу. – Но ты ведь и так в курсе, да?
Я не знала, что ответить. Я сделала это, все было кончено. Мне просто хотелось уйти.
– Прости меня.
Он кивнул. Даже не посмотрел на меня.
– Мне нужно идти, – сказала я.
– Ладно, ладно.
Он опустил голову. Затем поднял взгляд на меня. Его глаза блестели. Я хотела лишь одного: убежать, вырваться наружу, просто уйти.
– Надеюсь… надеюсь, у тебя все будет хорошо, – сказал он. – Ты всегда можешь позвонить мне. Если захочешь.
Уж лучше бы он разозлился. Так было бы проще.
– И ты тоже, – неловко ответила я. – Пока, Джордан.
Я не скучала по ним. Совсем.
Знаю, что вы думаете. Он был моим парнем. Я любила его. Она была моей… Кейт. Я бросила их, когда они нуждались во мне больше всего, и даже не скучала по ним?
Ну, поймите меня правильно. Я ощутила облегчение. Такое сильное, что от него я почти словила кайф. Такое же чувство испытываешь, когда наконец пьешь воду после долгой жажды, когда укрываешься одеялом в холодный вечер.
Позже, когда я рассказывала, что одновременно проходила стажировку и училась в магистратуре – смотрела записи лекций по вечерам, работала над письменными заданиями до глубокой ночи, ставила будильник на шесть, – люди воспринимали это как свидетельство моих амбиций. Но они были в корне неправы. Я делала это не потому, что была амбициозной. Я не была амбициозной, просто знала: если я перестану двигаться вперед хоть на минуту, то меня отбросит назад. В Кэрролл. В ту самую ночь. В мое прошлое.
Оглядываясь назад, я понимаю, что именно с этого все и началось.
Та зима казалась какой-то бесконечной. Со временем до меня дошло, что в Нью-Йорке все зимы такие. Лето не лучше. Эти времена года тянутся настолько долго, что уже невозможно представить себе другую погоду помимо пронизывающего холода или удушающей жары. Переждать их дома не получится. Нужно просто смириться с этим. Только так удастся выдержать местные зиму или лето.
Но в мой первый год в Нью-Йорке я такого не ожидала. В Лондоне в феврале-марте уже теплеет. Здесь погода лишь становится более суровой. В ту зиму метель накрывала город, наверное, раз тринадцать, и в течение нескольких дней после этого было почти невозможно ходить. Каждый раз, когда мне приходилось спускаться по обледенелым ступенькам метро, я была уверена, что рискую жизнью. На ночь я натягивала на себя два свитера, потому что мои соседки по квартире решили сэкономить на электричестве.
Та зима только усилила чувство, которое зрело внутри меня, – я поняла, что все это нужно просто пережить.
Однажды в апреле – точнее, в конце апреля, когда в Лондоне уже практически лето, – наконец-то выглянуло солнце. Я шла на работу и вдруг почувствовала что-то. Это был худший период в моей жизни, но я до сих пор помню тот момент. Мне стало как-то теплее. Так просто. И так прекрасно.
Я подумала: вот что мне нравится в Нью-Йорке. Сначала он толкает тебя к самому краю пропасти, а потом, если ты не сдаешься, принимает обратно. Мне была приятна мысль о том, что я живу в городе непотопляемых.
В мае я получила степень магистра. На выпускной я не пошла.
Со временем мне удалось привыкнуть. Вставать, умываться, готовить завтрак и так далее, и так далее, и так далее, одновременно чувствовать себя марионеткой и тем, кто дергает за ниточки. Спасала работа. На работе я могла не притворяться, и чем успешнее я становилась, тем легче мне было скрываться от прошлого.
Когда я встретила Триппа, когда в ту первую ночь в таунхаусе он сказал мне, что не чувствовал себя так с тех пор, как погибла его девушка, я подумала: я не могу на это пойти. Я подумала: это слишком амбициозно. Я подумала: да, Чарли, вот почему ты должна попробовать. Я взяла напиток, который он мне предложил, и стала думать, что делать дальше.
Он был таким привлекательным, энергичным, заботливым.
И все же чего-то не хватало. Мы с трудом находили темы для разговора, нам было трудно понять друг друга. У нас не получалось вести себя как влюбленные: смеяться над одними и теми же шутками, понимающе переглядываться, ходить нога в ногу. Наши отношения сильно отличались от моего идеала. Они должны были быть искренними, естественными.
Как с Джорданом.
Вдруг мои прежние представления о любви показались мне ребячеством. Все эти мысли о том, что мне нужна родственная душа, а не сокомандник. (Сокомандник – Трипп всегда любил это слово.) Трипп верил в то, что отношения нужно строить, а не бросаться в них с головой. Он расспрашивал меня о моей жизни и внимательно слушал ответы, а затем подумал и выбрал меня – новую версию Чарли, а не сплав личностей, прячущихся внутри нее, как русские матрешки.
Я подумала: есть что-то романтичное, романтичное и по-настоящему зрелое в том, чтобы выбирать партнера, выбирать жизнь, воплощать мечты в реальность, а не падать в кроличью нору, которая ведет бог знает куда. Это напомнило мне о любимой работе, о том удовольствии, которое она приносила (пусть я его и не заслуживала).
Это напомнило мне о том, что теперь я контролирую свою жизнь.
– Ты тоже стал для меня особенным, – ответила я.
С таким же успехом я могла бы сразу сказать «я согласна».