Все хорошо. Без паники. Да, торт-мороженое уже тает, и да, я вся перепачкалась, и да, я немного нервничаю, но это нормально. Этого следовало ожидать. По крайней мере, у меня есть…
Стоп. Где подарок?
– Джексон! – кричу я.
Тишина. Что всегда подозрительно.
– Джексон!
Джексон вбегает в кухню и плюхается у моих ног. Это было бы очень мило, если бы из его пасти не торчал кусочек оберточной бумаги.
– Джексон, нет! – Я мчусь в спальню. Браслет валяется на полу. Слава богу, он все еще цел, в отличие от коробки, оберточной бумаги, открытки… – Джексон, – вздыхаю я, поднимая подарок.
Он тычется носом мне в руку, как бы говоря: мам, я не хотел.
– Знаю, милый. Знаю. – Это моя вина, нельзя оставлять важные вещи там, где Джексон может их найти. – Никак не нарадуешься свободе, да?
Я протягиваю руку, чтобы почесать его за ухом, он это любит. Джексон вырвался из приюта «на свободу» почти год назад. Либо он до сих пор кайфует от этого, либо у меня просто безбашенный пес.
– Чарли!
Слыша знакомый стук в окно, Джексон вскакивает с места.
– Чарли! Впусти меня!
Я говорила ей, чтобы она больше не спускалась ко мне по пожарной лестнице. Дабы не поощрять ее поведение – у нее же есть ключ, она легко может зайти в дверь, как нормальный человек, – я остаюсь в спальне, только вот мне приходится держать Джексона, который неистово воет, зовя свою тетю.
– Джексон! Я слышу тебя, Джексон! Ну где же мой хороший мальчик?
Джексон вырывается и бежит ей навстречу. Я нехотя иду за ним и открываю окно, она забирается внутрь.
– В следующий раз не открою, – предупреждаю я. – Останешься там. Клянусь.
Кейт не отвечает, она слишком увлечена Джексоном.
– Ну привет, мой красивый мальчик! Ты что, стал еще красивее с сегодняшнего утра? Конечно, конечно…
Вот блин. Торт. Я пытаюсь встать так, чтобы заслонить его от Кейт.
– Я видела его из окна, – говорит Кейт, не сводя глаз с Джексона. – Твоя мамочка взяла не тот торт, да, малыш? Да, не тот! Не тот…
– Но ты же любишь торт-мороженое! – оправдываюсь я.
– Люблю, конечно. Но не когда он уже растаял.
– Он не растаял…
Дело в том, что этот торт – на самом деле я и не собиралась его заказывать, надо было внимательнее читать описание на сайте, но Джексон просился на улицу и тем самым мешал мне – оказался слишком большим для моей морозилки.
– Разрежем торт пополам, – твердо говорю я. – Потом запихнем в морозилку. Гости и так его съедят.
– Как скажешь, подруга. – Кейт поднимается на ноги и берет в руки нож. От этой картины у меня внутри все сжимается, всего на секунду, и я быстро перевожу взгляд на Джексона, который тянет лапу в попытке достать торт. – Но его мы оставим себе, – говорит она, разрезая тающее лакомство на кусочки. – Гуннар принесет другой. Я только что написала ему.
– Вот как.
Меня разрывают два чувства: облегчение и раздражение.
– Этот мы съедим завтра, когда у тебя будет похмелье, – говорит Кейт.
– У меня не будет похмелья, – высокомерно заявляю я.
(В этот раз точно не будет. Ничто не раздражает меня так, как поведение Кейт, когда меня мучает похмелье. Недавно она отметила пятилетие трезвости и теперь встает в восемь утра, чтобы на рассвете позаниматься этой чертовой йогой.)
– Ага, конечно. – Она смотрит на меня. – Ты как, справишься?
– Да. Наверное.
– Если что, скажи, мы сразу же уйдем.
– Ладно.
Джексон издает протестующий вопль из-за того, что ему не дали торт.
– Сегодня не твой день рождения, – строго говорит Кейт. – На твой день рождения у тебя будет торт. Ты же знаешь.
(Это правда. На третий день рождения Джексона, его первый день рождения со мной и его тетей-слэш-крестной, мы нарядили Тихоню в праздничный колпак и испекли моему песику торт с арахисовым маслом. После этого его вырвало, но, кажется, он не жалел об этом.)
– Что ж, позволю тебе самой разобраться… с этим. – Кейт указывает на сладкое месиво, которое раньше было тортом, а теперь превратилось в восемь кусочков стремительно тающего мороженого. – Подойдешь минут примерно через десять, ладно? Хочу убедиться, что галстук-бабочка хорошо сидит на Джексоне прежде, чем придут гости.
– Ладно.
Она постукивает меня по носу пальцем, испачканным мороженым.
– Ты справишься. Правда же?
Я вытираю нос.
– Да. Иди к себе.
Теперь я живу прямо под Кейт, в квартире на втором этаже кирпичного особняка в Коббл-Хилле. Я съехала от Триппа в позапрошлом январе. Это был ужасный, мрачный период, о котором мне не хочется вспоминать. Вы, наверное, думаете, что я испытала облегчение, узнав правду. Ничего подобного. Я словно проснулась на другой планете, словно посмотрела в зеркало и увидела там чужое лицо. Я выстроила свою жизнь вокруг того, что, как я думала, произошло. Когда Кейт рассказала мне о Стеф, все рухнуло. Мой мир рухнул.
Кейт отвезла меня в клинику, в которой она восстанавливалась после Багрового Рождества. Я пробыла там три недели. К моменту выхода из нее мне так и не удалось понять, кто же такая Чарли (именно это все время повторяли сотрудники клиники: нам нужно выяснить, кто такая Чарли). Зато я поняла, что с Триппом у меня все. Я не была женщиной его мечты, хотя и позволяла ему думать иначе. И, как вы уже знаете, я понятия не имела, чего хочу я сама. Он заслуживал лучшего.
Это был худший поступок в моей жизни. Не сам разрыв с Триппом – хотя это тоже было ужасно, даже хуже, чем с Джорданом, просто жуть. Нет, я о том, что он потратил на меня столько лет своей жизни, а потом еще и получил пощечину от «Нью-Йорк таймс» (заголовок был такой: Издательский магнат и главный редактор расторгли помолвку). Джина, мой психотерапевт из клиники, считает, что я была не в себе и делала то, что считала правильным. Но в ответ я всегда говорю ей: Элиза тоже была не в себе, но Элиза все же должна нести ответственность, так же как и я, потому что причинять вред другим нельзя ни при каких обстоятельствах.
Трипп сопротивлялся как мог. Правила жизни Гудмен-Уэстов гласят: если ты чего-то хочешь, старайся изо всех сил, и оно станет твоим. В течение нескольких месяцев он верил, что меня еще можно переубедить, что бесконечные цветы, письма и откровенные разговоры во время прогулок по Центральному парку вернут мое расположение, хотя я, Джуд и все остальные твердили ему одно и то же: тут уже ничего не поделаешь.
– Во время нашей первой встречи ты тоже не верила в наше будущее, – повторял Трипп. – А я верил. Мне нужно было просто запастись терпением.
Я даже не стала говорить ему, что не убивала Ди. В этом не было смысла. Он и так простил меня, признал, что мы оба врали друг другу, и пообещал «оставить все случившееся позади». Меня убивала его непоколебимая вера в то, что если он просто будет вести себя так, как должен, то есть простит, проявит терпение и настойчивость, у нас все наладится. Я не просто разбила ему сердце, я разрушила его картину мира. И я знала, каково это.
Я жила у Кейт три месяца. Потом пара из квартиры снизу съехала. То, что мне нужно заселиться туда, даже не обсуждалось. Хотя бы для того, чтобы показать Триппу, что все действительно кончено. Моя новая квартира была маленькой и светлой, я украсила ее вещицами, приносившими мне радость: фотографиями моей семьи, старомодной пишущей машинкой, всякими чудными лампами, которые я нашла на блошином рынке, – но все равно в ней было слишком тихо, чего-то не хватало. Уж точно не мужчины, сказала моя внутренняя феминистка.
Как-то вечером я разговаривала по телефону с Фелисити, и она спросила, нужно ли выбросить платье подружки невесты. Я заплакала – господи, как же я ненавижу плакать, остановиться просто невозможно, – и она испуганно сказала:
– Не плачь, не плачь!
Я всхлипнула.
– Прости, моя милая.
Мы с Фелисити теперь разговариваем каждый день, в основном о ее новой собаке по кличке Шесть и Кейт. (Фелисити просто обожает Кейт. Они очень сблизились во время последней встречи, и Кейт стала называть Фелисити своей «новой сестричкой», от чего та каждый раз визжит от восторга.)
Фелисити притихла.
– Когда я плачу, – наконец сказала она, – мне становится легче, если рядом Пять… или Шесть. Тебе нужна собака.
– Может быть, – ответила я.
– Абсолютно точно, – заключила Фелисити.
Я рассказала Кейт о ее словах. Ну не подумала. После этого она каждое воскресенье брала меня с собой «покататься», и всякий раз мы оказывались в приюте для животных. Это было ужасно, как будто меня заставляли играть роль вершителя судеб. Я смотрела на ряды запертых в клетки собак и плакала, они жалобно выли, когда мы проходили мимо, я тащила Кейт на улицу и требовала отвезти меня домой. Но в пятое воскресенье мы пришли на благотворительную акцию по раздаче бездомных собак. Она не расстроила меня – да, собаки выглядели грустными и исхудавшими, но они хотя бы играли на улице, – и тут я заметила тощего коричневого песика с висячими ушами и крошечным ирокезом. Он сердито стоял в стороне.
– А это кто? – спросила я одного из волонтеров.
– Ах, это! – Женщина взяла в руки пса, который зарычал в ответ, и протянула его мне. Я взяла его с осторожностью, так, будто мне давали ершик для унитаза. – Мы думаем, ему около двух лет. Его оставили в коробке на обочине. Люди бывают такими жестокими, правда?
Пес был весь грязный и ужасно вонял. Но вдруг он положил свою маленькую голову с запачканным ирокезом мне на плечо и тяжело вздохнул, так, будто ему все надоело. Я сразу же влюбилась. В тот же день мы привезли его домой и долго мыли с мылом, за что он до сих пор не простил ни меня, ни Кейт.
На тот момент я уже очень давно не думала о том, чтобы завести собаку. И Джексону, наверное, тоже не очень-то хотелось обзаводиться хозяином после всего, через что ему пришлось пройти. Но мы многому научили друг друга. Например, благодаря Джексону я ощутила целительные свойства длительных прогулок, поедания вкусняшек и обильного питья воды. Я в свою очередь отучила Джексона гоняться за белками. (Ну почти. Мы работаем над этим.)
Именно из-за Джексона состоялся тот самый разговор с Уолтером. Когда я вернулась в «Кей», для меня началась настоящая каторга. Работа с утра до ночи, бесконечные электронные письма, неимоверное количество текстов на утверждение – все это выматывало меня сильнее, чем раньше, или, может быть, раньше я этого не замечала. (К тому же теперь у меня не было помощницы: пришлось уволить Джули, после того как выяснилось, что она «анонимно» предоставляла информацию обо мне Рене и всем желающим.) Мы с Джиной обсуждали это на наших еженедельных встречах по «Фейс-тайму», но именно появление Джексона сыграло решающую роль: я не могла заботиться о нем при таком объеме работы. (О себе я тоже не могла нормально заботиться. Джина говорила об этом миллион раз. Но мне нравится думать, что я решила изменить свою жизнь из-за Джексона.)
Я вошла в кабинет Уолтера с речью наготове. Мне нравилось работать в «Кей», но теперь пришла пора прощаться… Тут Уолтер перебил меня. Слышали фразы вроде «он стал белым как мел»? Раньше я никогда такого не видела. Кровь моментально отхлынула от лица Уолтера, он вскочил с места со словами:
– Шарлотта, я уверен, мы что-нибудь придумаем…
– При всем уважении, Уолтер, – сказала я, – не думаю, что это возможно.
Видимо, последняя фраза сделала свое дело. Он понял, что я не блефую. Бедняга изо всех сил старался меня остановить, он предлагал мне то, чего я никак не ожидала. Больше денег. (Нет, спасибо.) Еще одного помощника. (Спасибо, но нет.) Двух помощников! (Очень ценю, но…)
– Шарлотта, – наконец сказал Уолтер, и, может, я преувеличиваю, но мне показалось, что он с трудом дышит, – что именно ты хочешь изменить?
– Мне нужен баланс между работой и личной жизнью, – честно ответила я. – Не думаю, что, работая в «Кей»…
– Обещаю, Шарлотта, – резко сказал он, – мы тебе это обеспечим.
Сначала я подумала, что он, как обычно, вешает мне лапшу на уши. Но потом мы составили список всех дел, которые мне нужно было сделать за день, список всех причин, по которым я не могла просто встать и уйти домой в пять часов, и Уолтер нашел выход. Мы наняли еще одного сотрудника для работы с текстами. Перенаправили рекламодателей и их письма в рекламный отдел. Взяли личного помощника, чтобы мне было легче распоряжаться своим временем. (Уолтер отказался от идеи нанять двух, ну да ладно.)
Конечно, ситуация не изменилась в одночасье. Мне пришлось обучать всех этих новеньких, то есть у меня появилось еще больше работы. (Я до сих пор чувствую себя виноватой из-за того, что не уделяла Джексону достаточно внимания. Но Кейт говорит, что почти все это время он спал, как будто наверстывал упущенное.) Тем не менее через какое-то время я начала уходить с работы немного пораньше. Потом все раньше и раньше. Затем я стала работать удаленно по пятницам, просто потому, что мне хотелось валяться с Джексоном на диване и пить чай. Сейчас я, как правило, ухожу из дома позже Кейт и возвращаюсь раньше нее, чему она ужасно рада…
Бам. Бам. Бам. Раздается стук сверху. Можно было бы подумать, что это какое-то стихийное бедствие, но я уже давно здесь живу и знаю, что так Кейт подает сигнал «поднимайся сюда». Сегодня вечеринка в честь ее тридцатипятилетия.
– Иду!
Я беру Джексона на руки. Он настаивает, чтобы его носили на руках, как младенца, несмотря на то, что с момента обретения нового дома он стал на пятнадцать фунтов тяжелее. (Ветеринар говорит, что Джексон «рискует заработать ожирение», если я продолжу давать ему его любимое лакомство – кусочки нежной курицы, сваренной в костном бульоне. А как по мне, лишать его этого удовольствия будет немного подло.)
– Сегодня все пройдет хорошо, приятель, – говорю я.
Он облизывает мое лицо в знак солидарности.
После трагедии я уже встречалась с некоторыми людьми из Кэрролла. Гуннар и Джон часто приезжают к нам с годовалыми близняшками Ив и Блэр, а со Стеф мы вообще провели кучу времени в прошлом году. Не стоит переживать, говорю я себе, наливая в бокал больше вина, чем обычно.
– О, а вот и ты. – Это Джон. Он сгребает меня в объятия. – Ты как, в порядке?
Раньше я думала, что после тридцати друзей уже не заведешь. И да, благодаря Гуннару Джон стал моим другом практически по умолчанию, но мне нравится думать, что мы с Джоном сдружились бы даже без Гуннара. Кейт и Гуннар шутят, что они уже ревнуют нас друг к другу, но Джон – один из самых классных знакомых, которые появились у меня за последние пару лет. Он единственный, не считая Джины, кому я могу рассказать все, абсолютно все, и он меня поймет.
– Думаю, да, – бормочу я. – Еще не поняла.
– Джексон просто великолепен, – подбадривает меня Джон.
(Джексон и вправду великолепен в своем галстуке-бабочке. Я, конечно, предвзята, но для меня нет никого милее моего песика в таком наряде.)
– Да, это точно.
Я оглядываю комнату. Удивительно, как Кейт удается поддерживать связь с таким количеством наших однокурсников. Здесь Райли и Сальваторе, еще парочка человек, имена которых я даже не помню, конечно же, Стеф и – да ну ладно – Зак. (Кстати, время не пощадило его шевелюру.)
Джон следит за моим взглядом.
– Уже пообщалась с кем-нибудь?
– Не совсем.
Он молча кивает.
– Ладно, ладно. – Я делаю глоток вина. – Пойду.
В уголках его глаз появляются морщинки.
– Вот это я понимаю. Буду тебя ждать.
Первым делом я подхожу к Стеф и целую ее в щеку.
– Привет, – говорю я. – Как дела?
Сейчас у нас со Стеф временное перемирие. Нам пришлось пойти на него во время обсуждения фильма.
Тогда Кейт властно сказала:
– Да, мы будем решать все вопросы вместе. – Мы со Стеф стояли на кухне у Кейт и пристально смотрели друг на друга. – У нас было достаточно секретов. Нам надо придумать план действий.
Я хотела, чтобы Стеф свернула съемки. Даже если в фильме меня почти не будет, даже если пользователям «Реддита» нечем будет поживиться, я не хотела, чтобы моя семья снова оказалась в центре внимания. Стеф продолжала повторять, что это не сработает, что нужно обязательно показать прыжок Элизы, что у зрителя не должно возникнуть и тени сомнения и что с моей семьей все будет в порядке.
На что я ответила:
– Я ведь могу в любой момент пойти в полицию, ты же это знаешь, да?
А Стеф сказала:
– Но ты не пойдешь, хотя бы потому, что тебе придется признаться во вранье. Кто поверит тебе после стольких лет лжи?
Тут в разговор вмешалась Кейт. Она обнаружила в себе новый талант – умение улаживать конфликты. Отчасти поэтому она открыла собственное пиар-агентство. Кейт считает, что это помогло ей отвлечься от того, что произошло в Кэрролле.
– Никто не пойдет в полицию, – сказала она. – Давайте лучше вернемся к нашему плану действий.
Я неохотно согласилась с тем, что съемки на данном этапе будет уже трудно свернуть. Стеф еще более неохотно согласилась с тем, что мы с моей семьей и так через многое прошли («Да, я не знала, что ты считала себя убийцей, но, типа, никто и не собирался делать тебя главной героиней! Ты же тогда валялась без сознания!»). Через несколько недель (и несколько встреч в квартире Кейт) мы все же пришли к компромиссу: экранное время моей героини урежут до минимума, она будет второстепенным персонажем, не привлекающим особого внимания. Любому СМИ, которое решит связаться с моей семьей, будет отказано в интервью и доступе к закрытому показу. Фильм, как и планировалось, выйдет в прокат на десятую годовщину. Пятнадцать процентов вырученных средств пойдут в благотворительный фонд, выбранный отцом Ди.
– Мне жаль, что ты считала себя убийцей, – уходя, проворчала Стеф.
(Я не стала говорить: Мне жаль, что я заявилась к тебе домой с собственноручно испеченными маффинами в надежде отравить тебя, потому что… ну зачем портить всем настроение?)
Поздравив Стеф с днем рождения, я иду к Заку, Райли и остальным. Десятью годами ранее, когда мы с ними только познакомились, я была такой нелепой и неуклюжей. Какое-то время назад я сказала бы себе, что я успешнее каждого из них, так зачем переживать? Но сейчас я заново учусь общаться с людьми. Не так надменно, как раньше, но и без чрезмерной наивности, присущей мне в молодости. Я до сих пор не нашла золотую середину. Кажется, я все еще выгляжу нелепо.
Но я стараюсь. Правда стараюсь. Болтаю с ними о жизни, спрашиваю о том о сем, умиляюсь их обручальным кольцам. Они в свою очередь расспрашивают меня про «Кей» и моего жениха. Я пытаюсь отвечать честно: На работе все нормально. Иногда устаю, конечно. Нет, мы с ним расстались. В прошлом году. Да, это было тяжело.
– Понимаешь, Чарли, мне кажется, что должность в компании Гудмен-Уэстов пришлась бы мне по душе, – говорит Зак. Такое впечатление, что он появился на свет лишь для того, чтобы испытывать мое терпение. – Может, замолвишь за меня словечко? Не помню, рассказывал ли я тебе, чем я сейчас занимаюсь, но…
Он рассказывал. Дважды.
– Скорее всего, не смогу, – отвечаю я. – Мы с бывшим больше не общаемся.
(Привожу слова Триппа: Я не хочу оставаться друзьями, совершенно точно не хочу, Чарли, но спасибо за предложение.)
Зак почесывает лицо.
– Хм. Может, ты знаешь кого-нибудь из их отдела кадров?
К нам подлетает Джон. Он обнимает меня за плечи.
– Пойдем покурим?
(На самом деле он в жизни не выкурил ни одной сигареты. Просто обожаю его.)
– Звучит заманчиво. – Я вежливо улыбаюсь Заку. – Извини.
Мы с Джоном уходим, и я шепчу ему:
– Я же рассказывала тебе о нем?
– Кейт рассказывала, – бормочет Джон. – Это он сходил с ума по Стеф, да?
– Он самый.
Мы открываем окно и вылезаем наружу. Площадка пожарной лестницы у окна Кейт – точная копия моей, только этажом выше: такая же крошечная и заставленная горшочками с суккулентами. С нее открывается великолепный вид на город.
– Может, мне сделать вид, что я курю? – шутит Джон.
– Не надо. – Я кладу голову ему на плечо. – А то к нам понабегут курильщики.
Он похлопывает меня по спине.
– Знаешь, а ты отлично справляешься.
– Спасибо.
Какое-то время мы сидим, наслаждаясь тишиной. Перед нами, мерцая огнями, раскинулся Манхэттен.
– Кто остался с близнецами? – спрашиваю я.
– Моя мама. Помолчи. Не порти момент.
– Ребята. – В окне появляется голова Кейт. – Вы же не будете сидеть здесь весь вечер…
– Но, Кейт, там не протолкнуться! – оправдываюсь я.
Вдруг из-за спины Кейт раздается голос:
– И не говори.
Я замираю.
– Джордан! – визжит Кейт. – Ты пришел!
Боже мой.
– Я проторчал снаружи минут двадцать, – говорит Джордан. – Ты ведь в курсе, что звонок не работает?
(Чарли, ты же знала, что он может прийти. И морально готовилась к этому.)
– Вот черт. – Кейт поворачивается на каблуках и начинает протискиваться сквозь толпу.
(Что ж, кажется, я не очень хорошо подготовилась, да?)
– Привет, Джордан! – весело восклицает Джон. Он стряхивает мою руку со своей (оказывается, я впилась в нее ногтями) и поднимается на ноги. – Я Джон. Пойду помогу Кейт.
Наверное, мне нужно что-то сказать, но я не могу.
Джордан отходит от окна, и Джон забирается внутрь.
Мы одновременно произносим:
– Может, присядешь…
– Ничего, если я?..
И тут же отвечаем:
– Разумеется.
– Конечно.
Усаживаясь рядом, Джордан говорит:
– Рад тебя видеть.
Я слегка кошусь на него. Вот оно, чувство дежавю наоборот, которого я раньше так боялась. Ты вроде бы знаешь, что был здесь, но ничего не узнаёшь. Теперь у него другая прическа, другой стиль одежды, но профиль все тот же, что и тогда, когда я просыпалась ночью в той убогой комнате в кампусе и смотрела на него.
– Я х-хотел извиниться, – говорит он.
На секунду я теряю дар речи.
– Ты хотел извиниться? За что? Я была дурой. Я все испортила.
Он улыбается. Напряжение между нами немного спадает.
– Ты сделала все, что могла.
Не плачь, Чарли.
– То письмо, которое я тебе отправил, – продолжает он. – Оно было… довольно резким.
– Да нет, ничего подобного.
(Оно в самом деле было немного резким.)
– Ты была такой… тактичной. В своем письме. Такой… искренней, понимаешь? Такой, как раньше. – Он низко опускает голову, и я узнаю это движение. – Твое письмо словно вернуло меня в прошлое.
Я не сразу понимаю, о чем он. Ах да. О том электронном письме, которое я отправила ему из клиники в прошлом году, – моя личная версия искупления вины из программы двенадцати шагов: Я должна была быть честной с тобой. Я убедила себя в том, что ты злишься на меня, наверное, потому, что я сама злилась на себя…
– Ты был вежлив, – говорю я. – И написал хорошее письмо.
(Тогда именно это я себе и твердила. Несмотря ни на что, он был со мной вежлив.)
– Я пытался быть вежливым. Но мне было тяжело. Вспоминать то время. – Он качает головой. – Ты была права. Я тоже злился. Очень сильно злился. Я… я ненавидел себя. За то, что не защитил тебя и остальных. За то, что ничего не сказал… о ней. – Он переводит дыхание. – Я…
– Тебе не нужно оправдываться, – поспешно говорю я. – Все в порядке…
– Да нет, подожди. Я хочу извиниться. В своем письме ты извинилась передо мной, а я нет. Ну, в общем, прости меня. Прости. За… за все.
Я молчу, потому что боюсь расплакаться.
– А твой жених довольно милый, – неловко бормочет он. – Поздравляю. Знаю, звучит странно, но…
– Что, прости?
– Ну да, ладно. Это было странно. Извини.
Я удивленно смотрю на него:
– Мой жених?
– Тот высокий парень. Он ничего. – Джордан кивает в сторону окна. – Короче, я…
Я фыркаю от смеха. Не нарочно, это вырвалось само собой.
– Он не со мной.
– А-а.
– У меня нет жениха. – Да, ситуация и вправду странная. – Точнее, больше нет. Мы расстались.
– Понятно.
Какое-то время мы сидим молча.
– Классный суккулент, – вдруг говорит Джордан, рассматривая одно из маленьких ярких растений Кейт. – Такой… зеленый.
Я едва сдерживаю смешок.
– Зеленый?
Он тоже начинает смеяться.
– Слушай… ну да, я веду себя странно, довольна?
– Не могу поверить, что ты все еще такой дурачок.
Я смеюсь и наконец чувствую облегчение, словно внутри меня разжимается пружина.
– Сама дурочка. – Он продолжает смеяться. – Я тут извиняюсь…
– Что выглядит чертовски глупо…
Он слегка толкает меня плечом.
– У нас все хорошо, Колберт. У нас с тобой. Да?
– Да.
После очередной паузы он говорит:
– Мне пора вернуться к остальным.
Я ничего не могу с собой поделать. Меня накрывает волна разочарования.
– Да. Конечно. Спасибо за… компанию. Я… рада, что мы поговорили.
Он встает.
– Если ты вдруг захочешь…
Я замираю, мое сердце бешено колотится.
Он продолжает:
– Ну не знаю, прогуляться или что-нибудь типа того. – Он кивает в сторону суккулентов. – Сходить в какой-нибудь… питомник растений и поговорить о том, что они такие зеленые. Просто дай мне знать. У Кейт есть мой номер. – Он перелезает через подоконник. – Увидимся, да? Да.
Он неловко машет рукой и исчезает в толпе.
Мне тоже пора. Пора вернуться на вечеринку.
Но вместо этого я все так же сижу на площадке пожарной лестницы, обхватив колени руками, и позволяю чувствам накрыть меня с головой. Здесь и трепет, и страх, и все остальное.
– Да, – шепчу я.