До этого я никогда не была в полицейском участке. Разумеется, нет. Я, уроженка Лондона, белая девушка из верхушки среднего класса, имеющая определенные привилегии, которые я принимала как данность. У меня не было адвоката. Я даже не позвонила родителям. Когда меня выписали из больницы, я вернулась в кампус, еще раз приняла душ (на этот раз долго, очень долго), а потом нашла визитку, которую мне дал один из мужчин со словами «приезжай в участок при первой же возможности», поймала такси и назвала водителю адрес.
Даже не верится. Какой же я была дурой.
Поймите, тогда я доверяла полиции. Опять же, белая, с безупречным британским выговором. К тому же безнадежно наивная. Мне хотелось знать, что произошло. Знать, кто погиб. Я все еще верила в слова доброго полицейского, которые услышала в школе во втором классе: Мы работаем для того, чтобы помочь вам. Чтобы защитить вас.
Наверное, вы думаете, что событием, разделившим мою жизнь на до и после, стал момент нападения. Отчасти так оно и было. Но еще сильнее на меня повлияли часы, которые я провела в полицейском участке. Я вошла туда как в тумане. Хотела, чтобы кто-то помог мне осмыслить произошедшее. А когда я, узнав тяжелую правду, выходила оттуда, то хотела лишь одного – быть уверенной, что моя ложь никогда не раскроется.
– Спасибо, что пришли, – обратился ко мне один из полицейских. Не помню, как его звали. Возможно, я вообще не знала его имени. У него была жидкая бородка и торчащие в разные стороны брови, я подумала, что он предложит мне кофе, как в кино, но он не предложил. – Мы поговорили с Кэтрин, – сказал полицейский. – Она подтвердила, что мисс Моррисон-Винтер напала на нее и мистера Форда. Потом на мистера Риччи и мистера О'Нила.
– Она знала, – выпалила я.
– Кто?
– Кейт. Она знала, что Элизе нравился Джордан. Мой парень.
– Верно, верно. – Полицейский заглянул в свои записи. – Во время нашего разговора в больнице вы сказали, что не помните ничего после… нападения.
– Приехала скорая. Стеф уже была наверху.
Я помнила немногое из того, что произошло после. Не то, как меня выводили из здания, нет, другое. Синие и белые огни. Холод. Стеф обнимала свою сестру и кричала. Какие-то люди, увидев кровь, всё повторяли: Что случилось? Что случилось? Что случилось?
– Где была мисс Моррисон-Винтер? – спросил полицейский.
– Не знаю. Вы сказали, она умерла.
– Когда патрульные прибыли на место происшествия, – сказал он, – они сначала нашли мисс Моррисон-Винтер. Вместе с мисс… мисс Алувалия.
Он протараторил фамилию так, будто не мог ее выговорить. А-лу-лия.
– С кем?
Он снова заглянул в свой блокнот.
– Дия. Дия Алу… валия.
– Ди.
Меня не удивило то, что Ди нашла Элизу. Что она оказалась там, где надо. Ди наверняка пробовала делать искусственное дыхание. Ди никогда не сдавалась.
– Вы знали ее?
Я даже не заметила, что он говорит в прошедшем времени.
– Она моя подруга.
– Простите, мне очень жаль, – сказал полицейский. Судя по голосу, ему было совсем не жаль. – Я не знал. Сказал бы вам раньше. – Он даже не сделал паузы: – Дия Алу… м-м-м… Ди. Ди умерла прошлой ночью.
Я не верила своим ушам. Казалось, он вообще не понимал, о чем речь.
Я попыталась объяснить:
– Ди не было в боксе. Она ужинала со своим парнем.
– Врачи констатировали ее смерть на месте происшествия, – сказал полицейский. Я ничего не понимала. – Вероятно, обе умерли мгновенно.
Я уставилась на него.
– От падения с большой высоты, – пояснил он. – Мисс Моррисон-Винтер упала с одиннадцатого этажа.
Поверьте, я сама не знаю, зачем соврала. Могла бы сказать им правду. Что я отключилась, а когда пришла в себя, Элиза исчезла. Окно было распахнуто настежь.
Но как только он сказал про падение, я все поняла.
Я не помнила того момента. Ну, как я ее столкнула. До сих пор не помню. По словам Нур, мозг пытается защитить меня. Но когда полицейский сказал: Она упала с одиннадцатого этажа, я снова ощутила это: животная ярость проникла в каждую клеточку моего тела, меня разрывало на части, ведь она убила Джордана и Кейт, моего Джордана, мою Кейт, – и я все поняла.
Позже я говорила себе, что все это лишь плод моего воображения. Повлиял посттравматический стресс. Или чувство вины выжившего. Неважно. К тому времени я уже научилась хорошо играть свою роль и не отступать от нее ни на шаг. Это была вспышка, галлюцинация, реакция на травму. На самом деле не было никаких оснований думать, что я кого-то убила. Моим единственным, честное слово, единственным воспоминанием после того, как я отключилась, было следующее: тишина, холодный, разреженный воздух, никакого движения, пока вдруг не появилась Стеф, она кричала, трясла сестру за плечи и кричала: Что случилось? Элиза? Она выпрыгнула? Выпрыгнула из окна? Чарли, отвечай! Чарли!
Я до сих пор думаю, что могла бы сказать им правду. Прямо тогда. Если бы не Ди. Сказать: Да, может быть, это я столкнула Элизу. Открыла окно, столкнула ее и отключилась. Раньше мне очень нравилось говорить правду. К тому же я могла оправдаться. Перед самой собой. Перед ними. Это была самозащита. Может быть, кто-то другой и выхватил бы у нее нож, применив какой-нибудь изощренный прием из крав-мага[19], не знаю. Мне бы очень хотелось быть человеком, уверенным в своем теле, но я даже мяч ловлю с трудом.
Меня останавливали мысли о Ди. Они приводили меня в ужас. Она пробиралась сквозь метель, чтобы попасть в здание. Чтобы увидеть меня. Когда мне вернули куртку и телефон, я увидела ее сообщения. Прости меня, – написала она. – Я ужасно опаздываю. Очень горжусь тобой. Скоро буду. Коронер подтвердил: они обе умерли мгновенно, Ди сломала шею в ту же секунду, как коснулась земли.
А я, я вышла сама – точнее, судя по фотографиям, два фельдшера вывели меня под руки, – и на мне не было ни единой царапины.
Я долго не могла решить, что им сказать. К тому же они сменили тактику и стали показывать мне распечатки данных с телефона Джордана. Тысячи сообщений от Элизы, собранные в дело толщиной с кулак. Звонки, целая куча звонков, большинство из них были пропущены. В папке «Разное» нашли спрятанное Элизой приложение, которое отслеживало Джордана с помощью GPS.
– Как вы думаете, он знал, что за ним следили? – спросили они со всей серьезностью, а я чуть не рассмеялась, потому что поняла, что ничего не знаю о Джордане, абсолютно ничего.
Потом они показали мне ее сообщения после праздничной вечеринки. Она написала: Ты сказал, что не будешь целовать ее при мне. Но он не целовал меня. Я целовала его, страстно и долго, потому что знала: она смотрит на нас.
– Это было отправлено за несколько часов до… нападения, – сказал один из следователей.
Я попыталась сопоставить.
– Да, наверное.
– Мы считаем, что последние сообщения мистера Форда сыграли решающую роль. – Он постучал ручкой по распечатке (я разглядела там фразу Это как-то не очень правильно, которую Джордан позаимствовал у меня, а еще Пожалуйста, не пиши мне больше). – Нам пока неизвестно, что мисс Моррисон-Винтер делала в течение дня, но на момент смерти в ее организме были лекарства, отпускаемые по рецепту, и вещества…
– Она спрыгнула, – сказала я. – Теперь я вспомнила.
Все трое тут же оживились.
– Я лежала на полу, она открыла окно и прыгнула.
В тот момент я подумала: Они ни за что мне не поверят.
Но тут один из них спросил:
– Вы подпишете свои показания?
Тем вечером Стеф пришла ко мне в кампус. Я была почти уверена: она знает, что случилось с Элизой. Но все равно впустила ее. Мне было интересно, наступит ли облегчение. Надолго ли меня посадят. Вышлют ли в Британию. Будет ли суд.
Но вдруг она сказала:
– Родители увозят Кейт.
– Что?
– В какую-то клинику. Ну, для реабилитации. – Стеф медленно опустилась на мою кровать. – Она в порядке. Много швов, но она в порядке. Я подумала, тебе нужно знать.
– Да, – сказала я.
– Когда я поднялась на этаж… – Она посмотрела мне прямо в глаза. – …то решила, что моя сестра умерла.
– Я тоже.
– Не могу поверить, что эта психопатка покончила с собой.
Мне стало не по себе.
– И я.
– Полиция называет это «убийством-самоубийством». Термин такой. – Она теребила нитку на одеяле. – Знаешь, так забавно. Я думала, что самая большая проблема – Зак. Вот почему я делала вид, что влюблена в него. Чтобы им сильно не увлекалась Кейт. Не хотела, чтобы этот козел испортил ей год. Я-то справлюсь с любыми его выходками, но вот сестра… – Она фыркнула. – А на эту девчонку я даже, типа, внимания не обращала.
– Я тоже, – соврала я.
Какое-то время мы сидели в тишине, а потом я спросила:
– Ты услышала крики?
Стеф посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: ну ты и дура.
– Боксы звуконепроницаемы. – Точно, я вспомнила, в боксах сделали звукоизоляцию для студентов с потока «Радио». – Вообще-то я шла на кухню. Слава богу, успела вовремя. Это было ужасно. – Она бросила на меня такой взгляд, как будто хотела, чтобы я снова это прочувствовала. – Повсюду кровь. Окно распахнуто настежь. К тому времени ее, конечно, уже не было, а ты лежала на полу с закрытыми глазами…
– Да. – Я поднялась с кровати. – Мне нужно немного отдохнуть.
Она тоже встала.
– Разумеется. Что ж, я буду здесь. Если тебе вдруг что-нибудь понадобится. Узнать новости о Кейт или… еще что-то.
– Спасибо, – глухо сказала я.
Джордан пролежал в больнице три недели. Я пыталась познакомиться с его семьей (рыдающей мамой и истеричными сестрами), но они пропустили слово «девушка» мимо ушей. Даже после того, как худшее миновало и его перевели из реанимации, они все пялились на меня – мне же не показалось? – пялились, когда я приходила к нему в палату, сжимая в руках какие-то дурацкие цветы.
Как только я появлялась, одна из его сестер говорила другой:
– О, это же Чарли.
А я махала им рукой, как идиотка, и бормотала что-то вроде:
– Привет, э-э-э, как он?
Они пристально смотрели на меня все время, пока я была там. Джордан спал, а я тупо стояла около его кровати, стараясь не заплакать. (Ведь кто я такая, чтобы плакать? Они же его семья, его плоть и кровь – наверное, примерно так они и думали.) Однажды я спросила, не хотят ли они сыграть в карты – когда я приходила, его сестры обычно играли в карты, – но одна из них сказала:
– Мы только что закончили.
– Саманта! – воскликнула другая, игриво шлепнув ее, я неловко улыбнулась и придумала предлог, чтобы уйти.
Я никогда не оставалась дольше, чем на десять минут. Максимум пятнадцать.
Мне так не хватало Кейт. Но она не отвечала на мои сообщения и звонки. Стеф сказала, что, скорее всего, Кейт проведет в больнице несколько недель. Гуннар первым понял, что мы стали историей, и к тому моменту, как журналисты начали появляться в кампусе, его уже там не было. Он присылал мне всевозможные статьи, пестрящие заголовками об Элизе и о том, что произошло, сопровождая их цитатами из интервью «однокурсников, пожелавших остаться неизвестными», а я лежала в постели и жадно читала эти статьи, одну за другой.
И все же я никак не могла поверить в то, что Ди мертва. Ведь я была там и не видела ее ни в боксе, ни на улице, когда меня запихивали в скорую. Ее имя нигде не упоминалось – пресса называла Ди просто «однокурсницей» или «последней жертвой». Я не могла отделаться от ощущения, что она все еще в кампусе, сидит, сгорбившись над письменным столом. Может, мне стоило зайти к ней в комнату и лично убедиться в том, что ее там нет, но я так этого и не сделала. Проходя мимо, я держалась за противоположную стену коридора, почти как какая-нибудь старушка, которая опирается на перила.
К тому времени кампус уже опустел. Занятия приостановили на неопределенный срок. Мне некуда было пойти, нечем заняться. Я ненавидела свою комнату, это тесное, уродливое помещение, которое казалось уютным, только если рядом были Джордан или Кейт, но видеть сочувствие в глазах посторонних я больше не могла, поэтому стала заказывать еду на дом, доплачивая за доставку до двери. Обычно я лежала на кровати и читала статьи, которые присылал мне Гуннар, иногда надевала бейсболку, будто считала себя какой-то знаменитостью, и тайком выбиралась из кампуса, чтобы навестить Джордана. Но от этого мне было только хуже. Тогда я стала приходить к нему каждые два дня, потом каждые три, и к тому моменту, когда Джордан пришел в себя, я там почти не появлялась.
Первые недели после случившегося… Я никогда не испытывала ничего подобного. Ни злости, ни чувства вины или даже грусти – все это пришло позже, – только странное, смутное ощущение, что меня больше нет. Что я привидение, которое застряло в мире живых и теперь притворяется человеком. Раньше со мной такого не было: я ничего не хотела, ни на что не реагировала, не радовалась, не грустила. Просто лежала, как в забытьи, в тумане, лежала и существовала или делала вид, что существую, но даже тогда я знала, что часть меня осталась там, в чертовом боксе, я знала: это моя вина и мне никогда не стать прежней.
При других обстоятельствах я бы призналась. Я никогда не любила секреты. Даже в юности. Через год, может, через два, может, с выходом книги Аарона, неважно, я бы раскололась. К тому времени я уже знала, что груз этой тайны никуда не денется. Я бы сказала: Это была ложь. Я не видела, как она прыгнула. Не знаю, что произошло. Не знаю, могла ли я убить их или нет. Даже если бы меня посадили в камеру шесть на четыре, даже если бы все вокруг считали меня чудовищем, мне было бы легче. Я бы надеялась на прощение.
Но каждый раз, когда я думала о том, чтобы сознаться, я вспоминала о родителях и Фелисити. Мой груз перекинулся бы на их плечи.
Родители знают, что такое горе. Они понимают, что жизнь несправедлива. Я не помню, чтобы мама хоть на секунду расслабилась, она как будто всегда была готова к очередному удару судьбы. Поэтому поступок Элизы не очень сильно ошарашил родителей. Она была больна. Она не ведала, что творила. Слава богу, нашей Чарли повезло.
Родители, конечно, гордились мной. Хотя дело не только в этом. У них было трое детей, но только мне удалось чего-то добиться, попасть в мир ярких огней Нью-Йорка. Наша фамилия появилась на страницах большого журнала.
Как бы я ни старалась, мои достижения не перекроют того, что они пережили.
Но я делала все, что могла.
Родители всегда считали меня такой же хорошей, как мой брат Адам, который прожил слишком мало, чтобы стать другим. Как Фелисити, наш солнечный лучик. Я не могла позволить им узнать правду: что их девочка, которую они окружали любовью и заботой, в итоге стала чудовищем.
К тому времени я уже поняла, что черные дыры в моей памяти не имеют значения. Все это неважно. Как ни крути, только я виновата в том, что произошло той ночью.