Когда двери лифта наконец открываются, я, едва сдерживая рвоту, стою на коленях и молю хоть о какой-нибудь помощи.
Стеф уже здесь, она смотрит на меня, прижимая телефон к уху, портье в шапке Санта-Клауса тоже тут, он усаживает меня на стул в вестибюле, они говорят со мной – Стеф, управляющий, портье, пожилая женщина, которая все твердит про 911…
Она входит в вестибюль.
Она замечает меня.
Теперь она блондинка, ее волосы выбиваются из-под заснеженной шапки, лицо, когда-то пухленькое, осунулось, шрамы от акне почти полностью исчезли, но это все еще Кейт, моя Кейт, в ее зеленых глазах отражаются огоньки рождественских гирлянд.
Я с трудом поднимаюсь, ком в горле мешает мне прокричать то самое имя – Кейт, Кейт, – она протягивает руки, я падаю в ее объятия, вдыхаю знакомый запах и в шоке повторяю: Прости, прости, прости.
– Все хорошо. – Она прижимает меня к себе. – Все хорошо.
Они не сразу поняли, что я в порядке. Вся моя одежда была в крови. Они успокаивали меня, но без толку. Мне надо было быть настороже, ведь Элиза могла вернуться в любой момент. Я постоянно спрашивала: Где она? Где она?
Я знала: Кейт и Джордан мертвы, она убила их и, как только я расслаблюсь, она вернется и убьет меня тоже.
Они сказали, что Кейт и Джордан живы, и я им не поверила.
Они сказали, что Элиза мертва, и я им не поверила.
Вообще-то я послала их на хрен.
Она осторожно высвобождается из моих объятий, выводит меня на улицу и усаживает на заднее сиденье машины.
– Жди тут, – говорит она, и я жду, жду.
Она возвращается с подушками, пледами, бутылками с водой и антисептиком, раскладывает все это на сиденье, обматывает мою руку марлей и пристегивает меня ремнем безопасности, как ребенка.
Мне все равно, куда мы едем. Никогда в жизни так не уставала.
Я растворяюсь в облаке подушек и пледов. Кейт молча ведет машину, и мы просто едем. Не знаю, как долго. Я так хочу спать.
Они принесли больничную одежду, медсестра помогла мне снять джинсы, свитер и нижнее белье. Куртки не было. Я оставила ее в боксе.
Я хотела принять душ, но медсестра сказала, что нельзя, пока нельзя.
Они уложили меня в кровать, хотя я уверяла, что со мной все в порядке, потом пришли трое мужчин и стали задавать мне вопросы. Врач постоянно перебивал их, говоря, что я в шоке и им лучше прийти завтра, они не слушали, твердили о срочности дела.
Они спросили меня, что произошло, и я ответила: их убила Элиза. Они попросили меня уточнить ее полное имя. Ненадолго оставив меня в покое, они все же вернулись и попросили сделать это еще раз.
– Я же сказала, Моррисон-Винтер, чтоб ее, не стойте столбом, найдите убийцу!
– Мисс Моррисон-Винтер мертва, – сказал один из них.
– Нет, жива, – ответила я. – Она придет за мной.
Я вдруг понимаю, что машина стоит на месте. Все мои силы уходят на то, чтобы открыть глаза. На водительском сиденье я вижу Кейт, она читает что-то в телефоне и ест макмаффин с яйцом.
– Куда… – шепчу я. – Куда мы едем?
Она оборачивается.
– Эй, – нежно говорит она. – Вот ты и проснулась. Ты все еще любишь наггетсы?
Я отрицательно качаю головой.
– Отвезти тебя домой?
На секунду мне кажется, что она имеет в виду наш кампус.
– Поедем? – спрашивает она.
Я киваю. Она заводит машину, а я снова погружаюсь в пучину сна.
Они дали мне какое-то снотворное, а потом будили меня, светя крошечным фонариком в глаза, так что я, конечно, не спала, они продолжали говорить, что Элиза умерла, но откуда им было это знать? Мне снилось одно и то же, снова и снова. Элиза размахивает ножом, я пытаюсь помочь ребятам. Кровь, много крови.
Добрая медсестра с приятным ирландским акцентом, та самая, что помогала мне раздеваться, попросила меня съесть хоть немного каши, и я послушалась.
Она все спрашивала, кому можно сообщить обо мне, но ответа так и не добилась. Позвонить Кейт или Джордану я не могла, а родителям не хотела: я же не пострадала, к тому же внезапный звонок из американской больницы был их худшим кошмаром.
После завтрака один из следователей предупредил меня, что на улице полно журналистов и мне лучше не говорить с ними, поскольку это может навредить следствию.
Когда я спросила, зачем здесь журналисты, он ответил:
– У нас шесть жертв, трое погибших, одна из них – дочь уважаемого сенатора.
– Но Кейт и Джордан живы?
Я задала этот вопрос в тысячный раз, потому что все еще не могла поверить.
– Да, – сказал он. – С мисс Андерсон все будет хорошо. Ее родители уже здесь. Мистер Форд в более тяжелом состоянии. Похоже, он потерял много крови.
– Можно мне навестить его?
– Он в реанимации. Туда пускают только родных.
Я снова просыпаюсь, когда он забирается в машину. На нем та же водолазка, что и вчера, только мятая и усеянная чем-то вроде кошачьей шерсти. Он не улыбается, но и сердитым не выглядит.
– Еще раз привет, – говорит он. – Как твоя рука?
Я ничего не понимаю.
– Мы… мы что, в Вашингтоне?
– Он приехал в Нью-Йорк прошлой ночью, – говорит Кейт. – Переживал за тебя.
– Ты не отвечала на мои сообщения, – добавляет Гуннар.
Я удивленно моргаю. У него усталый вид.
– Прости, – говорит он. – Я знал, что здесь что-то не то.
– Мы всегда знали, – подхватывает Кейт.
До сих пор не понимаю, почему они не выписали меня раньше. Наверное, потому, что я не сказала им, кому позвонить. Или же они хотели, чтобы я все время была в их поле зрения, чтобы иметь возможность задать как можно больше вопросов.
Наконец мне разрешили принять душ. Дозатор для мыла заклинило, и я отскребала застывшую кровь ногтями до тех пор, пока кожа не покраснела, а медсестра-ирландка не спросила:
– Деточка, у тебя все хорошо?
Потом ко мне зашли родители Кейт, бледные, с опухшими от слез глазами. Они подтвердили, что Кейт жива.
– Все могло быть намного хуже, – заключил ее отец.
Сью заплакала и взяла меня за руку:
– Ты ничего не могла сделать, золотце.
Они рассказали, что ребята, бросившиеся нам на помощь, тоже пострадали. Майкл и Сальваторе, двое студентов с потока «Цифровые медиакоммуникации», которых мы едва знали, пытались спасти нас. Настоящие герои, вот как их назвали родители Кейт.
Майкл не выжил.
Родители Джордана уже выехали к сыну. Ему сделали переливание крови. Андерсоны сказали, что Джордан был на грани жизни и смерти, но сейчас держится.
Они ушли, а я села на край кровати и стала загибать пальцы.
Кейт жива.
Джордан жив – едва, но жив.
Элиза мертва.
Майкл мертв.
Следователь сказал, что погибших трое.
Мы едем в Верхний Ист-Сайд, я, как младенец, дремлю на заднем сиденье, впереди тихо переговариваются Кейт и Гуннар. Снег валит все сильнее, лужайку перед нашим домом и ступеньки у входа уже замело. В эркерных окнах таунхауса темно. Триппа нет дома.
Кейт глушит машину.
– Не хотите… – Мой голос срывается. – Не хотите зайти?
Я не предлагаю им чай, воду, вино. Даже не приглашаю их присесть. Просто жду, пока они повесят свои куртки, и говорю:
– Я соврала вам.
Мы стоим в гостиной, образуя тесный треугольник. Пялимся друг на друга, как подростки, собирающиеся воскресить мертвого.
Кейт кивает, ее взгляд по-прежнему лучится добротой.
– Может, сначала… – начинает Гуннар, но я перебиваю его.
– Соврала о том, что случилось. – В горле першит (наверное, от криков в лифте), но мне плевать. – Соврала вам и полиции, а Стеф… Стеф обо всем узнала.
Они не могут простить меня. Все, кто мог простить меня, мертвы.
Мне все равно нужно рассказать им правду.
Я перевожу дыхание.
– Сейчас я объясню вам. Что произошло.