– Привет, – говорю я по громкой связи в машине. – Извини, я не смогла прийти.
Это правда. Я хотела очный сеанс. Но если бы я задержалась, то уже никак не успела бы к Гуннару.
– Мы можем перенести… – орет голос Нур на весь крошечный салон «фиата». Я поворачиваю ручку громкости и делаю потише. – Чарли, когда ты возвращаешься?
– Нет. Я могу и сейчас. – Прежде чем Нур опять начнет ныть о доверительной обстановке и медленном темпе, я продолжаю гнуть свое: – У нас была праздничная вечеринка. В кампусе. За день до тех событий. Это Ди предложила…
– Чарли, мне придется…
– После Дня благодарения все пошло кувырком.
Кейт никогда ему не верила.
– Просто друзья? – фыркнула она. – Просто друзья? Ну уж нет. Ты когда-нибудь видела, чтобы я кидала полуголые фотографии своим друзьям?
– Они в самом деле просто друзья, – ответила я со всей уверенностью втрескавшейся девчонки, решившей, что ее парень – а к тому времени мы уже называли друг друга парень и девушка и кайфовали от этого – не станет ей врать.
У меня чуть не вырвалось: Элизе нужен такой друг, как Джордан. Но я обещала ему, что не буду никому об этом говорить. После Дня благодарения, после того как я два дня игнорировала его (Кейт в это время просто рвала и метала), Джордан все же рассказал мне правду: Элиза пережила трагедию. Ее парень Мэтт умер от передозировки за несколько недель до того, как она приехала в Кэрролл. Его тело обнаружили в мотеле в Атлантик-Сити. Джордан хотел поддержать ее. Да, Элиза напилась и отправила парочку непонятных сообщений, но все это из-за переживаний. Из-за того, через что она прошла.
Слава богу, слава богу, – подумала я и на радостях пообещала, что никому не скажу, даже Кейт. Элизе нравилось, что в Кэрролле ее считают странной, даже немного высокомерной. На самом же деле ее мучали одиночество и чувство вины, она принимала коктейли из бензодиазепинов и антидепрессантов, чтобы хоть как-то держаться. «Теперь ты понимаешь, – сказал Джордан, – ей нужен такой друг, как я».
Кто-то надежный. Честный. Отзывчивый. Добрый самаритянин, если хотите.
Когда я узнала об этом, Джордан стал нравиться мне еще больше. Даже Элиза стала нравиться мне больше, когда я узнала, что она в беде. У нас с Джорданом все было хорошо, но ей требовалась помощь.
– Чарли, детка, – сказала Кейт, почесывая голову – ее швы уже заживали и жутко чесались, – эти двое не просто друзья.
Если бы я ей рассказала. Если бы я только ей рассказала.
Праздничная вечеринка у Ди. За два дня до Рождества. Гуннар называл ее «вечеринкой для всех оставшихся», потому что многие студенты уже разъехались на каникулы. Но нам нужно было сдать проекты за первый семестр – засунуть распечатки в ячейки наших учебных консультантов – в канун Рождества. Поэтому мы остались. И вот Ди устроила вечеринку.
Я же спрашивала ее про Лиама? Должна была. В свободное от проекта время Ди давала мне поручения насчет вечеринки: расклеить на двери флаеры, выпросить у парня на елочном базаре какую-нибудь полузасохшую ель. (Зак и Джордан отнесли ее в кампус, Зак всю дорогу с надеждой высматривал Стеф.) Разумеется, я спрашивала Ди о том, придет ли ее парень на вечеринку. Но все, что я помню из наших разговоров – а я потратила месяцы, годы, копаясь в своих воспоминаниях, – это болтовню о Джордане. Мне же нужно купить ему подарок на Рождество, да? Как думаешь, он поедет в Миссисипи?
Ди терпела все это. Слушала, кивала, странно улыбалась. Наверное, она думала, что я ужасно тупая, этакая бестолковая девочка с сердечками в глазах, потерявшая голову из-за парня, которого она знает всего несколько месяцев. Но мне приходилось говорить с ней об этом, потому что с Кейт я поговорить не могла. Кейт была не в духе с самого Дня благодарения, она зациклилась на своем проекте и огрызалась на всех, даже на меня. Обсуждать свою личную жизнь с Гуннаром мне не хотелось. Он был реалистом, а иногда и самым настоящим циником. «Это все дофамин, – как-то сказал он. – Будто нюхаешь. Та же мозговая активность. Это пройдет». Потом он подмигнул мне и спросил: «А как у вас в плане секса?» – но я злилась и на него, и на Кейт, поэтому не стала отвечать.
«Вечеринка для всех оставшихся» в итоге произвела фурор. Ди украсила гостиную чайными свечами и мишурой, развесила повсюду гирлянды, переоборудовала бильярдный стол в слегка шаткий бар. Когда мы с Кейт спустились к Ди, слегка покачиваясь от коктейльчиков с текилой, в которые Кейт намешала текилу и воду из-под крана, в гостиной уже толпилась куча народу, от пьяных тел стало невыносимо душно.
– Чарли, Кейт, идите сюда! – крикнул Джордан. Он, весь раскрасневшийся, стоял у бара. Он притянул меня к себе, чтобы поцеловать. – Прекрасно выглядишь.
– Ты тоже.
Так оно и было. В отличие от большинства собравшихся парней, Джордан не жаловал узкие галстуки и брюки со стрелками. Он пришел в темных джинсах, лакированных ботинках и очередной пестрой рубашке. Она вся была расшита – я прищурилась – маленькими тиграми.
– Хочешь, типа, выпить? – крикнула Кейт, хотя стояла совсем рядом.
Она снова была в паршивом настроении, несмотря на коктейльчики с текилой – а может быть, как раз из-за них.
– Да, с удовольствием. Неважно что. – Я ткнула пальцем в одного из тигров. – Мне нравится вот этот.
– А мне нравишься ты, – сказал Джордан.
– Господи, вас самих еще не тошнит? – Кейт побрела к импровизированному бару и вернулась с двумя стаканчиками. – Неплохо выглядишь, Джордан.
– Спасибо, Кейт.
Мимо нас прошла Элиза – девочка-картинка в пурпурном платье-футляре (кроме Элизы надеть такое могла бы только Барби), ее длинные локоны пружинили с каждым шагом. Они… блестели?
– Глиттер для волос? – пробормотала Кейт. – Что ж, оригинально.
– Перестань, – тихо сказала я. Потом, уже погромче, добавила: – Сейчас вернусь.
Я подалась вперед и страстно поцеловала Джордана. Это продолжалось так долго, что Кейт стала давиться, изображая рвоту.
– Чего это ты? – спросил Джордан, улыбаясь.
– Да ничего.
Я попыталась сказать это кокетливо, так, как сказала бы Элиза.
В уборной я, как могла, расчесала волосы пальцами и стерла расплывшуюся тушь с уголков глаз. В то время я не часто стеснялась себя, но наши с Джорданом отношения пробудили что-то внутри меня. Я не хотела, чтобы он считал меня странной. Не хотела, чтобы он понял, что мог найти кого-нибудь получше.
– Хватит, – сказала я сама себе. – Ты же ему доверяешь.
(Вот что еще изменилось с тех пор: теперь я доверяю только себе.)
Кейт влетела в уборную вслед за мной.
– Господи, когда ты перестанешь? – Фыркнув, она ввалилась в одну из кабинок. – Знаешь, – сказала она, и ее слова эхом разнеслись по ванной, – я и подумать не могла, что ты такая же.
– Я не такая же.
Я не стала делать вид, что не понимаю ее. Она имела в виду девчонок, которые меняются, когда начинают с кем-то встречаться. Девчонок, которые бросают друзей ради маленькой вселенной для двоих.
– Ага. – Она вышла из кабинки и начала мыть руки, наши глаза встретились в зеркале. – Обманывай себя дальше, детка.
– Эй. – Мне уже становилось обидно. – Мы же только что выпивали. Ты и я.
– Тебе медаль выдать?
Она направилась к двери.
Я поспешила за ней. Зак и Стеф неслись по коридору, застеленному линолеумом, – точнее, Стеф неслась по коридору, Зак бежал за ней.
– Да ладно тебе, – говорил он. – Не будь такой…
Стеф остановилась у двери в уборную.
– О, замечательно, – сказала она с сарказмом в голосе. – Моя сестра.
– Что я тебе сделала? – возмутилась Кейт, останавливаясь напротив Стеф.
– Я же просила тебя не приглашать его на День благодарения…
– Кейт просто пыталась быть милой. – Зак даже не посмотрел на Кейт. – Знаешь, Стеф, тебе бы тоже не мешало попробовать…
– Я Стефани!
Разъяренная Стеф ворвалась в уборную, а мы втроем так и остались топтаться в коридоре.
Когда Зак ушел, я попыталась разрядить обстановку:
– Еще одна жертва нашей Горгоны.
Мы любили шутить о том, что взгляд Стеф превращает людей в камень. Я замираю, когда она смотрит на меня, – сказала я как-то Кейт.
– Можешь говорить о моей сестре что хочешь, – Кейт сделала ударение на слове сестра, цоканье ее каблуков разносилось по коридору, – но она никогда бы не потеряла голову из-за какого-то парня. Моя сестра, – теперь в ее голосе появилась нотка смиренной гордости, – точно знает, кто она такая.
– Что ты хочешь этим сказать? – Я старалась не отставать от нее. – Кейт, я знаю, кто я. Только потому, что у меня есть парень…
– Парень, который сто процентов путается с другой…
– Чарли! – К нам приближалась светящаяся от радости Ди, за ней тащился какой-то веснушчатый парень. – Привет, Кейт. Девочки, это мой…
– Лиам, – неловко сказал парень.
– Привет, Лиам.
Кейт даже не подумала притормозить.
– Подожди. – Я поспешила за ней, на ходу бросив: – Привет, Лиам, извини, Лиам, увидимся позже, ребята…
Я услышала, как Ди сказала Лиаму:
– У них довольно странные отношения.
– Иди поищи своего ненаглядного! – рявкнула Кейт. – Хотя он наверняка сейчас с Элизой, да?
– Зачем ты так?
Я остановилась. Кажется, даже топнула ногой, словно пятилетний ребенок.
– Потому что ты… господи! – Кейт тоже остановилась, но только потому, что в ее сумочке зазвонил телефон. – Что? – выпалила она в трубку. – Ты серьезно? Ладно. Ладно. Все равно эта вечеринка – отстой.
Она пошла к лифту.
– Ты куда?
– Наверх. Гуннар просит у меня «Ред Булл».
Гуннар все еще сидел в кампусе, заканчивал работу над своим проектом.
– Ты вернешься?
– Не знаю. – Кейт без конца тыкала кнопку вызова лифта. – Нет особого смысла, да? К тому же я нужна Гуннару, это называется быть хорошим другом…
– Я с тобой, – упрямо сказала я. – Я тоже его друг.
– Как хочешь.
– Вот так вы и оказались на одиннадцатом этаже.
Нур говорит это почти с гордостью, так, словно решила сложную головоломку.
Я моргаю. Включив круиз-контроль, я еду по Пуласки-хайвей, по обе стороны от меня несутся машины.
– Что? Нет. – Она вообще слушает? – Одиннадцатый этаж был в здании Школы журналистики. А в тот вечер, когда Ди устроила вечеринку, мы были в кампусе. Накануне тех событий.
– Ну да. Конечно. – Нур явно смутилась. Оно и понятно. – Значит, вы пошли наверх и…
– И ничего. Гуннар сказал нам, чтобы мы вернулись на вечеринку. Кейт решила остаться. – Она обняла его за шею. Посмотрела на меня, как бы говоря ты нам не нужна. – Я спустилась обратно. Мы с Джорданом скоро ушли, после ссоры с Кейт мне было не до веселья. Он ночевал у меня. Мы проговорили с ним полночи, и – сейчас это звучит так по-детски, наверное, оно так и было – именно тогда я поняла, что люблю его.
– Ты сказала ему об этом?
– Нет. Господи, мы встречались всего, ну, типа, месяц. Короче, мы проснулись и… наступил сочельник. Шел снег. Я подумала: все это так романтично.
Идеально – вот что я подумала. Лежать в объятиях Джордана. Смотреть, как за окном кружится снег. Просто идеально.
– А Кейт?
– Она извинилась.
Кейт подождала, пока Джордан уйдет, а потом постучалась ко мне в дверь. Прости, – сказала она, хотя в ее голосе все еще слышались нотки обиды. – Я вела себя как сучка. Всё в порядке, – ответила я. – Давай поедим чего-нибудь.
– А потом? – спрашивает Нур.
– А потом… – Я даже не заметила, что прикусила щеку, пока вдруг не почувствовала вкус крови. – Мы должны были сдать наши работы. К полуночи. Кейт, Гуннар и я… мы купили шампанское. «Моэт». Чтобы отметить сочельник. Мы взяли бутылку и пошли к преподавательской.
– Готовы? – спросила я. – Раз… два…
– Мне и так плохо!
– Это была твоя идея, Кейт, – заметил Гуннар.
Мы стояли возле ячеек с бутылкой «Моэт» наготове. Но каждый раз, когда мы уже почти опускали наши проекты внутрь, Кейт издавала звук, похожий на крик раненого тюленя.
– Кейт, это всего лишь письменное задание.
Я старалась говорить как можно спокойнее.
– Нет, это половина оценки!
– Вылететь из магистратуры довольно трудно. – Гуннар тоже пытался говорить как можно спокойнее. – Просто вовремя сдаешь все письменные задания, даже если они не очень… ай!
(Тут я его толкнула.)
Утром, перед тем как уйти, Джордан спросил:
– Какие у тебя планы на Новый год?
– Пережить бы сегодняшний день для начала. – Несмотря на то, что благодаря Ди я закончила проект уже несколько дней назад, несмотря на то, что благодаря Джордану я была невероятно счастлива, всеобщие причитания а-ля банши[15] насчет дедлайна нервировали и меня. – А вообще я не знаю. Кейт собирается в Гринвич. Она сказала, мы должны поехать вместе, но…
Я вспомнила о вчерашней ссоре.
– Можем остаться здесь. – Джордан смотрел, как за окном падает снег. – Только ты и я. – Мы хотели провести Рождество вместе с Заком и Гуннаром, но никаких планов на Новый год у нас не было. – Будет так уютно.
– И так приторно, – сказала я, потому что не хотела говорить я люблю тебя, я так люблю тебя.
– Когда ты рядом, мне на это как-то наплевать.
Он обернулся и быстро взглянул на меня, словно проверяя мою реакцию на его слова.
У меня на душе потеплело.
– Мне тоже.
Он посмотрел в телефон и сказал:
– Элиза останется одна на Рождество. Ее отцу пришлось задержаться в Луизиане. Может быть, мы…
Я не горела желанием встречать Рождество вместе с Элизой. Милой и прекрасной Элизой, безупречно одетой и причесанной Элизой, с Элизой, рядом с которой я чувствовала себя каким-то троллем. Мне хотелось надеть флисовую пижаму, улечься в обнимку со своим парнем и включить любимый рождественский фильм на гигантском телевизоре Зака. Я сказала первое, что пришло в голову, – типичную «взрослую» фразу, которую часто произносят в кино:
– Мне кажется, это будет… не очень правильно.
– Без проблем, – ответил Джордан.
Я предложила Ди пойти сдавать проект вместе. Сейчас я понимаю, что попросила о глупости – это было всего лишь эссе, а не дело вселенского масштаба, и Ди, конечно, знала это, но все равно согласилась прийти.
– Вообще я ужинаю с Лиамом, – сказала она, – но, думаю, он переживет, если я немного опоздаю. В любом случае он любит рестораны больше меня.
– У нас есть шампанское, – с гордостью сообщила я.
– Я приду. Обещаю.
Я привыкла к лондонскому снегу. Рыхлому, тяжелому, мокрому. В тот день весь Нью-Йорк укутало снегом, почти как в сказке: снег был таким пушистым, искрящимся и – по крайней мере в первые несколько часов, когда большинство ньюйоркцев было за городом, – абсолютно нетронутым. Кейт, Гуннар, Джордан и я оделись потеплее и пошли в Вашингтон-Сквер-парк, мы делали снежных ангелов, лепили снежные замки, а потом пили обжигающе горячий кофе c пончиками около занесенного снегом фудтрака.
К тому времени я жила в Нью-Йорке уже четыре месяца – дольше, с горечью думала я, чем все эти умники из инстаграма[16], которые, приехав на три дня, пишут оды городу, где может случиться все! Но в отличие от них я так и не решила, нравится он мне или нет. Как я уже поняла, внутри киношных небоскребов были все те же бежевые ковры и невзрачные двери, как в разорившемся «Холидей инн». Теперь вместо духоты жаркого августа меня донимал холод, от которого я промерзала до мозга костей. Ньюйоркцы казались мне грубыми и циничными из-за их колких вопросов, пренебрежительного цоканья и того самого взгляда, каким они смотрели на меня, если я подходила слишком близко, типа даже не думай. Но в то утро, когда притихший город блестел под двухфутовым слоем снега, мне на секунду показалось, что я поняла его.
(Честно говоря, не знаю, смогла бы я понять его, если бы не то, что случилось. Я усвоила одно: Нью-Йорк открывается тем, у кого в жизни всё хуже некуда. Борись, и тогда город признает в тебе своего.)
Мы вернулись в кампус. Джордан пошел к Заку. Гуннар, Кейт и я по очереди долго грелись под душем, а потом сели смотреть «Эту замечательную жизнь»[17]. Кейт приготовила нам мак-энд-чиз в своей запрещенной мультиварке. Затем мы снова оделись потеплее, распечатали наши работы на принтере Кейт и пошли в Школу журналистики.
Здание Школы журналистики нельзя было назвать красивым. (Сейчас оно выглядит куда лучше. Когда убрали бокс-этаж, то появилась возможность отремонтировать фасад и переделать вестибюль.) Но в тот вечер корпус выглядел прямо-таки готично, заросли плюща и башенки припорошило снегом. Кто-то расчистил главную лестницу и дорожку, получилось нечто вроде тропинки, по которой мы добрались до входа. Казалось, что у нас под ногами облака.
Шел такой сильный снег, что скорая ехала до нас в два раза дольше обычного. (Это было в отчете.)
Шел такой сильный снег, что, если бы ту дорожку не почистили, их тела приземлились бы на слой снега толщиной в девятнадцать дюймов. Этого не было в отчете, но я никак не могла перестать прокручивать это в голове. Физику произошедшего. Если бы они упали на снег. Если бы их спасли.
Вы, наверное, думаете, что они кричали. По крайней мере одна из них. Но в тишине – а в заснеженной тишине мне казалось, что я слышу все, – раздался лишь хруст костей об асфальт. Этот хруст.
Я съезжаю на обочину.
Я отключаю Нур.
Я не могу говорить об этом вслух.
Я почувствовала его всей своей кожей. Тот хруст.
Протяжный скрип щеколды. Окно распахнулось в ночь, как бы удивляясь. Я помнила ту щеколду, на ней была наклейка «Не открывать». Я слышала, как заскрипела щеколда, видела, как открылось большое окно. Я уже открывала его раньше, во время занятия с Ди, когда стояла та жуткая жара.
Холодный воздух ворвался внутрь. Как будто окно было пастью дракона, извергающего мороз и лед в маленькую комнату.
То ощущение. Словно падаешь в горящем самолете. Словно ты рыба, выброшенная на сушу. Сердце билось о ребра, каждая клеточка моего тела горела от осознания того, что они мертвы, что я тоже скоро умру. Я знала это, я чувствовала себя как загнанный в угол зверь.
Она сказала: «Не надо».
Она сказала: «Чарли».
Она сказала: «Пожалуйста…»
Нур была права. Воспоминания никуда не исчезли.
Скрип щеколды, распахнутое окно.
Холодный воздух. Ворвался внутрь. Заполняя маленькую комнату.
«Не надо, Чарли, пожалуйста…»
Хруст костей.
Тишина.
Так вот что случилось.
Твою мать, я так и знала.