– Что это?
Прозвучало довольно строго.
Трипп отвечает:
– Фотография.
– Я вижу, черт возьми. Почему…
Я показываю на фото, не находя нужных слов. Откуда ты ее знаешь? Почему ты мне не сказал?
Он не может знать, что связывало меня с Ди. Да вот только… он знает, потому что знает, как умерла Ди. И знает, что я была там. Я рассказала ему об этом на нашем втором свидании. Вкратце, в сухих выражениях. Всегда так делаю, когда меня спрашивают о той ночи.
Трипп закрывает за собой дверь, чтобы Лив и Фредди нас не слышали.
– Я пытался тебе сказать, – тихо говорит он. – Я хотел тебе сказать.
– Ты знал ее.
– Да.
Все сходится. Тот самый вечер. В банкетном зале «Марриотт». Он подсел ко мне и громко вздохнул. Когда я не обратила на него внимания, он сам заговорил со мной – выглядит неплохо, так вы британка, – пока я наконец не сдалась.
– Ты знал, кто я. Когда мы познакомились.
– Да.
– Ты ничего не говорил!
Я все еще не могу в это поверить. У Триппа нет секретов. Не от меня. С самого начала – с той зимней ночи в таунхаусе, когда он протянул мне стакан бурбона и описал наше с ним будущее, словно гадалка на картах Таро, – Трипп был открытым и честным, рассказывал о себе все, даже если я не спрашивала, делился со мной тем, что для него важно.
Мы встретились не случайно.
Я не могу это осознать.
– Я собирался тебе сказать. Даже не представляешь, сколько раз. – Трипп прислоняется к стене. – Но все, что хоть как-то связано с Кэрроллом, так тяжело для тебя. Я не хотел быть еще одним…
Еще одним триггером.
Заботливый ублюдок.
– Я был неправ, – заключает он с видом вечного мученика. – Мне очень жаль.
Я смотрю на фотографию. Его щека прижата к щеке Ди. Она показывает язык.
– Как вы вообще познакомились? Она же была на два года старше.
Трипп сползает по стене и садится на пол. Он изо всех сил пытается казаться безобидным, таким я его никогда не видела. Своим видом он говорит: я не причиню тебе вреда. Клянусь. Мерзко, он ведет себя очень мерзко. Ясно одно: я больше не чувствую себя с ним в безопасности. Это знакомое, пугающе знакомое чувство: я и подумать не могла, что ты на самом деле такой.
– Мы были волонтерами, – говорит он. – Я на втором курсе. Она на последнем.
Все сходится. Ее парень из Нью-Йоркского университета. Только…
– Она называла тебя Лиамом.
– Уильям, – говорит он.
Его полное имя. Его настоящее имя. Я вдруг вспоминаю, что все начали называть его Триппом, когда он стал работать у своего отца. Трипп значит «третий».
– Я сказал тебе… – Он переводит дыхание. – Сказал, что ее звали Дениз.
О боже. Ди – это Дениз. Бывшая девушка Триппа. Хорошая наездница. Которая погибла в автокатастрофе.
– Что за… хрень, Трипп?
Трипп с силой трет глаза.
– Ты помнишь ее отца.
Хунар. Ди немного рассказывала о своем отце – в конце концов, мы с ней были знакомы всего несколько месяцев, – но я читала о нем после ее смерти, в небольших отрывках, которые посвятили ей «Пипл» и «Ас уикли» в своих репортажах. Когда Ди была маленькой, ее мама умерла, и Хунар растил дочь один. Он был врачом в Калькутте, но изо всех сил старался попасть в программу ординатуры в Нью-Йорке, а еще подрабатывал в доме престарелых, чтобы платить за учебу Ди. Она считала его человеком большой души, очень общительным и открытым, хотя я за ним этого не замечала. Она говорила, что он ее лучший друг.
– Я ему не нравился, – продолжает Трипп. – Он был уверен, что его дочь могла бы найти кого-нибудь получше. И я… не осуждаю его. Я был молодым и глупым, много тусовался. Мои друзья, родители… Ну, можешь представить, как мама относилась к Ди.
Я вздрагиваю.
– Они поссорились из-за меня, – говорит он. – В смысле Ди и ее отец. Он считал, что я тяну ее назад, что мне просто нужна домохозяйка, ведь у меня и тогда было много денег и наследство в виде компании.
Во взгляде Триппа читается что-то вроде нет, ну как тебе такое, а я вспоминаю его вечное не думай об этом, я разберусь. Он оплачивал мои иммиграционные сборы, лыжное снаряжение, долг психиатру. Весь такой щедрый. Великодушный.
Он продолжает:
– Мы с Ди ненадолго разошлись. Она обвинила в этом отца, тогда их отношения совсем испортились. Когда мы снова сошлись, они не разговаривали, но она очень, очень хотела все исправить, вот что не дает мне покоя… – Он выдыхает. – Она мечтала об одном: помириться с ним. И не успела. А если бы не я, они бы и не поругались.
Неужели ты тоже винишь себя?
– Начав встречаться во второй раз, мы поступили по-другому. Никому об этом не сказали. Только я и она – ни друзей, ни семьи. Она не хотела, чтобы ее отец знал о нас, между ними и так все было плохо. Это был ее выбор, не мой, – добавляет он, как бы оправдываясь. – Я не стеснялся ее. Наоборот, я ею гордился.
Про себя я отмечаю, что ему до сих пор больно говорить об этом.
– Она рассказывала мне о тебе. – Трипп потирает затылок. – Ты ей нравилась.
– Почему ты мне не говорил? – Я все еще не могу понять. – Мы даже никогда не встречались.
– Встречались, – тихо говорит Трипп.
Очередная черная дыра. Меня мутит.
– Чарли, Ди познакомила нас на той вечеринке. С тобой была Кейт. Кажется, она… злилась.
Трипп видел Кейт. Я резко поднимаю руку.
– Стоп. Подожди. Пожалуйста.
Он ждет.
– Кто вообще знал о вас? – спрашиваю я наконец.
– Никто. Когда она умерла… – Он слегка стукается головой о стену. – Когда она умерла, все стало… все рухнуло, Чарли. Никто не знал, как… как сильно мы… – Он спохватывается. – Мне казалось, никто не должен знать. Как будто я предам ее, если…
– Серьезно? А как же Дениз? И автокатастрофа?
Триппу хватает совести сделать вид, что ему стыдно.
– Мне же нужно было что-то сказать маме. Она чуть не отправила меня в психушку. Думала, я схожу с ума. – Он потирает лоб. – Честно говоря, я был близок к этому. Но, Чарли… Все это не имеет никакого отношения к тебе, к нам с тобой.
Ты что, издеваешься?
Даже не считаю нужным спрашивать его об этом. Он продолжает оправдываться:
– Да, в каком-то смысле я солгал тебе, ничего не рассказав. Просто… просто увидел твое имя в списке гостей, а ведь я ничего толком не знал о той ночи в Кэрролле, мы с Ди собирались поужинать, она не пришла, потом я увидел новости и… Мне нужно было поговорить с кем-нибудь, кто был с ней знаком. Тогда мне казалось, что я все выдумал. Выдумал наши отношения. Это чувство сводило меня с ума.
В прессе про Ди почти ничего не писали. Вот на что потом обратили внимание в статье «Разберем произошедшее в Кэрролле»: будущий доктор наук индийского происхождения с блестящими перспективами и смуглой кожей никогда не попадала на первые полосы, в отличие от всех нас. Журналисты называли ее последней жертвой, словно ее так и звали, а когда они все же упоминали ее фамилию, то всегда с ошибками: Алувалия превращалась в Алувалан, Алувал, Алуен, как будто им хотелось написать Аллен, и они ничуть этого не стыдились.
Трипп все говорит и говорит, слова льются рекой.
– Я подумал, мы оба знаем, что это такое – годы после трагедии. Когда мы встретились… Мне просто было любопытно. Потом мы начали общаться, и я увидел… – Он смотрит на меня снизу вверх, его глаза кажутся большими, как у ребенка. Не знаю, специально он это делает или нет. – Увидел, какая ты потрясающая.
Первое время Трипп был мне не очень интересен. Совсем не интересен. Эти цветы, шоколадки, мальчишеские улыбки и галантные поступки. Мне нужен был… не именно Джордан (хотя нет, именно Джордан, мелькало у меня в голове), а такой человек, чья жизнь не была «безмятежным до» по сравнению с моим «мучительным после». Спустя некоторое время я начала замечать в поведении Триппа отголоски травмы: его навязчивое желание работать, непоколебимая вера в черное и белое, отказ говорить о прошлом. Чарли, ты стала для меня такой особенной, – сказал он тогда, протягивая мне бурбон. – Я хочу быть честным с тобой. У меня была любимая девушка. Она умерла. Это случилось внезапно. А потом… потом я вдруг поверила. В нас.
– Ты многое пережила, – продолжает Трипп. – И ты… выстояла. В тебе был какой-то драйв. Ты точно знала, чего хочешь. Тебе ничего не было нужно: ни я, ни… все это. – Да, правда. Мне было плевать на его деньги и связи. Когда я встретила Триппа, мне на многое было плевать. – Ты была такой сильной… Ты и сейчас такая сильная, – поправляет он себя.
Мои первые чувства к Триппу полярно отличались от моих первых чувств к Джордану. Как будто я замерзла и мне накинули на плечи теплое одеяло. Я подумала: жизнь продолжается. Я подумала: с ним я могу быть в безопасности. Не Трипп спас меня, я спасла себя сама – или, точнее, меня спасли Нур и американские фармацевты, – но благодаря чувствам к Триппу и нашим отношениям я сожгла все мосты. Да, моя новая жизнь отличалась от той, что была до Кэрролла. Я стала другой. Но все же продолжала жить.
– Я понял, что не обязательно… Понял, что мне тоже нужно больше работать, – не унимается Трипп. – Найти цель. Двигаться вперед. Как ты. И я… хотел быть с тобой. Не мог представить себе даже дня без тебя. С тех пор, как мы познакомились. Это правда…
Притяжение по травме. Разве это не так называется? Это все, что было между нами?
– Ты врал мне, – говорю я. – Все время.
Я думала, что ты такой, каким я тебя знаю.
– Клянусь, я собирался рассказать тебе. – Трипп взмахивает руками. – Клянусь. Этой фотографии раньше там не было. Ты же знаешь. Ты видела, что лежит в том ящике. Помнишь, как мы помечали квитанции разными цветами?
Я выхожу из тела и снова вхожу в него, туда-сюда, туда-сюда, слышу только обрывки его фраз.
– Вроде да.
– Мне нужно было найти парочку фотографий. Несколько дней назад. Для э-э-эм…
Он слегка наклоняет голову, волосы падают ему на лицо. Я совершенно не в себе, я в прострации, на мгновение мне кажется, что передо мной Джордан.
– Для Ричарда, – продолжает Трипп. – Частного детектива.
А вот эти слова возвращают меня к реальности.
– Частного детектива?
– Ну да, они же скрыли какую-то информацию. Упустили что-то во время расследования или намеренно умолчали об этом, я не знаю… – Он уже почти тараторит. – Уверен, это связано с Ди. С тем, как она умерла… Я не верю официальной версии. Что, если…
– Подожди. Помедленнее. – Я пытаюсь глубоко дышать, как учила Нур, но у меня не получается. – Ты нанял частного детектива? Чтобы узнать…
– Чтобы узнать о сокрытии! – Трипп входит в раж. – Источники, которые обращались в «Таймс» и «Кроникл», утверждали, что там что-то скрыли. Помнишь?
– Откуда… откуда ты знаешь?
– Ты мне сказала, – с легкостью отвечает Трипп.
Я так долго ему врала. А вот об этом почему-то сказала правду.
– Трипп, не думаю, что…
– Она достойна правды. Ди. Она достойна лучшего. – Он говорит так быстро, что я с трудом понимаю ход его мыслей. – К нам с тобой это не имеет никакого отношения, детка, я люблю тебя, ты это знаешь, дело в ее отце, Ди была для него смыслом жизни, я посылал ему деньги, но…
– Ты посылал Хунару деньги?
– Я пытался! Назвался ее другом. Он так и не обналичил чек. Может, заподозрил что-то, я не знаю. Но я хочу… хочу, чтобы он узнал, что на самом деле случилось с его дочерью. Ричард, частный детектив, говорит, что не только «Таймс» занимается этим делом, что команда Стефани Андерсон ведет свое расследование, ведь уже все догадываются: следствие намеренно не включило в отчет какую-то информацию, осталось только выяснить, какую именно и почему…
Его уже не остановить, он размахивает руками, тараторит, но я не слушаю. В своем воображении я вижу, как один из прихвостней Стеф изучает хронологию событий, фото с места преступления, протоколы. И тут до него доходит. «Эй, чувак, – скажет он парню за соседним столом. – Взгляни-ка на это».
Я даже не представляю, что будет дальше. И не хочу представлять. Конец один: мой мир рушится, карьера летит к чертям, семья убита горем, на этот раз окончательно.
А Трипп… Трипп узнает, что я сделала с его девушкой.
Конечно, я все потеряю. Таунхаус. Погашение долгов. Бриллиант на пальце. Но это еще цветочки.
У вас же много адвокатов, – сказала я Джуд.
С ним никто не сравнится, – хвастался нашим адвокатом Трипп.
Адвокаты знают, что делать. Им нужно защитить меня. Или – если Трипп и остальные Гудмен-Уэсты щелкнут пальцами – уничтожить меня.
– Знаю, тебе было очень тяжело, – говорит Трипп. – Я понимаю. Мне тоже не хочется заново переживать те события. Но я уверен, фильм Стефани Андерсон… и все, что с ним связано… Уверен, он наконец принесет нам облегчение.
У меня просто нет слов.
– Иди ко мне, – говорит он, поднимаясь на ноги. – Иди ко мне. – Трипп обнимает меня, от него пахнет мылом «Доктор Броннер» и явно-очень-дорогим-одеколоном, он гладит меня по волосам и говорит, что мы вместе, мы через многое прошли, мы обязательно узнаем, что они скрывают от нас. – Мы узнаем, – повторяет он, и я испытываю облегчение от этого мы.
Я кладу голову ему на грудь. Теперь я наконец-то знаю, что мне делать дальше.
В прошлом году один женский журнал напечатал интервью Стеф, одну из тех статеек в стиле «Проведи день со звездой», в которых обязательно упоминается какой-нибудь бренд: водичка с витаминами и прочая хрень. Десять утра: пятиминутная прогулка по кварталу с бутылочкой воды от «Лайтуотер™». В эти пять минут я стараюсь настроить себя на продуктивный лад, напомнить себе, зачем я занимаюсь этой работой и за что я благодарна небу. Не знаю, как умудряешься благодарить небо прямо посреди Таймс-сквер, но сегодня, в понедельник, ровно в десять утра я все равно сижу в «Старбаксе» напротив «Кей-би-си» и жду тебя.
Я уехала из дома, сославшись на ЧП на работе. Не может быть никаких ЧП, когда компания блокирует твою электронную почту и запрещает связываться с коллегами, но Трипп, Лив и Фредди об этом не знают. (Я расскажу им. Разумеется. Мне просто нужно больше времени.) Одной как-то легче. Одной, вдали от Триппа – сегодня он засыпал, крепко обнимая меня, потом приготовил полный английский завтрак на всех и поцеловал меня так страстно, что Фредди даже присвистнул…
А вот и Стеф.
Она, как всегда, одета с иголочки, все для шоу – сливовый костюм с юбкой и шпильки на красной подошве. Несколько парней, прислонившихся к стенке, оживляются и вытягиваются по стойке смирно – я вдруг понимаю, что это фотографы, у них длиннофокусные объективы, – и она любезно машет рукой, когда они начинают снимать. Я незаметно выхожу из «Старбакса» и иду за ней по другой стороне улицы, примерно в двадцати-тридцати футах позади, надвинув на глаза бейсболку. Улицы кишат туристами, так что меня вряд ли заметят.
Я следую за Стеф, пока она «настраивает себя на продуктивный лад», что больше напоминает работу на камеру. Прохожие оборачиваются ей вслед не столько потому, что это «сама Стефани Андерсон», сколько потому, что она, как Звезда, привлекает кучу папарацци. Туристы не смотрят ее шоу. Может быть, именно поэтому она не обращает на них внимания, вместо этого Стеф каждую минуту находит повод повернуть голову так, чтобы фотографы смогли запечатлеть ее профиль. Щелк. Щелк.
Я должна была увидеть ее. Чтобы убедиться: я смогу это сделать.
Я буду смотреть, как ее тело медленно убивает само себя. Полная противоположность тому, насколько быстро все было тогда – кровь, крики, нож – там, на одиннадцатом этаже. Позволить Стеф самой заткнуть себе глотку, пусть естественный отбор идет своим чередом…
Естественный отбор? О чем это я? Господи. Я не такой человек. Я не должна забивать себе голову всякой ерундой о превосходстве. Стеф не заслужила смерти. Это не игра, где выживает сильнейший. Это самое настоящее убийство.
Но, возможно, у меня нет другого выхода.
Если фильма не будет – если Стеф не будет, – то и всего остального тоже. Бешеного ажиотажа, на этот раз вполне масштабного, ведь прошло так много времени. Постоянного притока новых статей. «Нового взгляда» на Кэрролл. Прихвостней Стеф, без конца подающих запросы по закону о свободе информации. Повышенного внимания к материалу Уолтера. Сеансов, где я предаюсь воспоминаниям. Людей, преследующих мою сестру. Рене.
«Таймс» – а теперь еще и «Кроникл» – с ними я еще могу справиться. Несмотря на весь мой треп о том, что я не журналист с большой буквы, несмотря на то, что люди далеко не всегда опознают во мне человека, окончившего именитую Школу журналистики (Кэрролл, правда? Вы были там, когда…), я видела такие статьи, о которых журналисты с большой буквы могут только мечтать. Если «Таймс» тянет резину, если на уточнение подробностей этого сокрытия уходят месяцы, значит: а) оно масштабное и б) раз оно масштабное, его нужно проверять и перепроверять. Опросить источники по второму кругу, снова просмотреть протоколы, запросить комментарий виновных и их адвокатов. Куча людей занята одним человеком, ну, может, двумя – и это не самая большая тайна. Ведь Уолтер знает, о ком идет речь в расследовании. Родители Триппа, вероятно, тоже. Если бы там было обо мне, я бы уже поняла.
Кто бы ни был в центре этой истории, это не я. Не в этот раз.
Но материалы дела теперь в открытом доступе. И Стеф… Стеф обожает дразнить людей, заставляя их пускать слюни: сначала раскрывает одну деталь, затем другую, каждая из них – отдельный новостной цикл. Этакий след из хлебных крошек, и если Стеф видела, что я сделала той ночью, – видела те минуты, которые я не помню, минуты, о которых, как я думала, никто не знает, – это станет самым лакомым кусочком, правда? Ты сказала, что меня там не было, но я была, – написала она в сообщении. – Я знаю, что произошло. Может быть, она даст мне еще год, прежде чем расскажет то, что видела. Может, подождет до выхода фильма, когда людская жажда зрелищ достигнет пика. Как бы то ни было, Стеф знает, что выиграет от правды больше, чем кто-либо еще из ныне живущих. Она не пойдет на уступки. Для нее я просто подруга Кейт, просто знакомая, которая оказалась не в том месте не в то время.
И даже если она пощадит меня, моя ложь не выдержит интереса к той ночи, который обязательно возникнет после выхода фильма.
Я не выдержу.
Вдруг в сумочке начинает звонить телефон, и я резко сворачиваю в переулок. Стеф уже вряд ли меня заметит – она заходит в здание, – а вот фотографы могут, поэтому нельзя терять бдительность, даже на секунду.
– Алло? – шепчу я в трубку.
– Привет, милая. – Это мама. – Как тебе наш сюрприз? Лив справилась?
В ее голосе звучит энтузиазм, но он какой-то наигранный. Мама никогда не умела врать.
– Да. Да, справилась. Мама…
Мне хочется сказать: Прости меня. Я не допущу, чтобы ты снова страдала.
– Тут рядом папа! И Фелисити. – Я слышу их голоса. Фелисити тихо говорит: «Привет», а папа бодро выкрикивает: «Малышка, у тебя там все хорошо?» Мама продолжает: – Послушай, милая. Знаю, Оливия все тебе рассказала. Эта болтушка не умеет хранить тайны, да?
Сегодня у мамы хорошее настроение. Она приводит себя в порядок, напевает во время работы в саду, вставляет в разговор всякие фразочки вроде «такова жизнь». Мне почти физически больно думать о том, сколько еще плохих дней ее ждет из-за меня.
– Мы со всем справимся, – говорит она. Подразумевается: бывало и хуже. Когда у нее хорошее настроение, она всегда напоминает себе о том, что ничто не может сравниться с потерей Адама. Когда плохое, она не думает ни о чем, кроме потери Адама. – К тому же стало спокойнее. Фотографы оставили Фел в покое, да, милая?
Я слышу тихий голос Фелисити:
– Они больше не ходят за мной.
Больше не ходят.
– И знаешь, иногда так здорово отключить телефон! – Она смеется тем самым смехом: глубоким, грудным. Он, как всегда, кажется немного усталым. – Мы хотим, чтобы ты хорошо провела время с Лив. Сходите на что-нибудь бродвейское, может быть, снова на «Злую», нам ведь тогда понравилось, правда, Фел?
Я помню, как мы пошли на этот мюзикл. В тот день Трипп познакомился с моей семьей. Он использовал свои связи, чтобы достать места в ложу, угостил родителей винтажным вином из семейного погреба, скупил почти весь конфетный киоск ради Фелисити. Мама с сестрой довольно улыбались мне между песнями, а папа усиленно подмигивал: Так хорошо. Так здорово.
И вдруг я вспоминаю, что я все еще на Таймс-сквер, прячусь в переулке и замышляю убийство своей однокурсницы.
Черт.
– Мам, мне пора, – говорю я.
Мне просто хочется поскорее убраться отсюда: из этого богом забытого переулка, вернуться в таунхаус, к моим друзьям, к Триппу и той версии меня, которую они так хорошо знают и которая бы даже и не подумала отравить того, кто встал у нее на пути.
– Да, тебе пора. Возвращайся к Лив. Крепко обними ее за всех нас.
Но: адреналин в моей крови там, на одиннадцатом этаже. Как раз перед тем, как я отключилась. Отчаяние загнанного в угол животного. Она сейчас убьет меня.
Но: розовые и воспаленные швы Кейт после того, как она упала с лестницы. После того, как я столкнула ее с лестницы. На секунду я прислушиваюсь к себе, примериваюсь к этой мысли. Она не кажется мне чем-то невероятным.
– Мы любим тебя, медвежонок Чарли, – говорит папа.
Но: может быть, на самом деле я всегда была такой.