«Кроникл» отправил меня в отпуск на три недели. Три недели! За все время работы в «Кей» я никогда не брала больше четырех дней отпуска. В другой ситуации я сказала бы, что три недели – это невероятно много (на нашу свадьбу я планирую потратить всего одну), но Вик «настоятельно рекомендовала» мне принять их условия, чтобы не провоцировать «Кроникл» «рассматривать дальнейшие действия». Я не могу работать, не могу спать, не могу выйти на улицу, не наткнувшись на фотографов, поэтому я слоняюсь из комнаты в комнату, трогаю выпуклые переплеты книг в домашней библиотеке, проверяю и перепроверяю гугл-оповещения на свое имя и вообще, по словам Триппа, «веду себя как-то странно».
От разговоров с Триппом мне становится только хуже, поэтому сейчас я с ним почти не говорю.
Вместо этого я читаю про закон о клевете. Такой американский, просто ужас. В нем многое зависит от того, какие сведения о вашей жизни являются правдой, а какие – ложью. Я не особо верю в то, что все можно разделить на черное и белое – вы бы тоже не верили на моем месте, – но я верю в деньги, извечный американский идол. Гудмен-Уэсты, особенно Джуд, ясно дали понять, что не пожалеют средств, чтобы защитить репутацию семьи от «прошлого Шарлотты». Раньше меня бы расстроило то, что они так говорят обо мне, но сейчас я даже испытываю благодарность.
Потому что я знаю, насколько хороши их адвокаты. Я видела их в действии благодаря Тренту и тому, что Джуд называет «его маленькими слабостями», а я – хищными повадками. За последние несколько лет их гениальные адвокаты сняли по меньшей мере семь обвинений в сексуальных домогательствах (Трент), два обвинения в вождении в нетрезвом виде (Джуд) и еще одно в хранении тяжелых наркотиков (Тоби). И это только те, о которых я знаю.
– Детка, ты все еще работаешь? – спрашивает меня Трипп.
Я сижу на кухне, склонившись над телефоном, и читаю юридическое обоснование по делу о клевете, которое нашла в интернете. Член городского совета подал в суд на телеканал за репортаж о его второй семье. Нетипичный случай, как пишет Гугл.
– Да, – вру я. (Так проще.)
Я чувствую, что Трипп садится рядом. Сегодня суббота, и он пытается соблюсти наш обычный распорядок субботнего утра: халаты, газеты и кофеин. У меня – чай из миниатюрного чайничка, который мы купили на аукционе, у Триппа – эфиопский кофе, приготовленный при помощи его любимого френч-пресса. Когда я начала оставаться у него на ночь, все это показалось мне уж слишком официальным, но со временем мне даже стало нравиться. Только не сегодня.
– Думаю, тебе стоит приодеться, – говорит Трипп.
– Что?
– Не обязательно надевать что-то особенное. Просто… – Он кивает на мой халат, который на самом деле его. – Что-то другое.
– К нам кто-то придет?
Господи, надеюсь, это не Джуд с брачным контрактом?
– Не скажу.
У Триппа такой озорной взгляд, почти как у ребенка, узнавшего какой-то секрет.
Совсем смутившись, я возвращаюсь в спальню Триппа – для меня она все еще спальня Триппа, может быть, потому, что она вся такая холостяцкая, с огромной кроватью и стенами цвета индиго, – и переодеваюсь в длинную юбку и джемпер, одежду, которая намекает: «Меня не интересуют деньги вашей семьи». Вдруг раздается звонок. Что странно, потому что Джуд обычно открывает дверь сама.
– Впусти их! – радостно кричит Трипп.
Их?
Я нажимаю кнопку.
Сначала тишина, затем:
– Милая, пожалуйста, не дергай мамины волосы. Лучше подергай папины, а?
– От них мало что осталось, – печально произносит мужской голос. – Черт возьми, только посмотри на этот дом.
– Ш-ш-ш! – сразу же шикает женщина.
О господи.
– Оливия?
Я не верю своим ушам.
– Чарли! – Входная дверь распахивается. Моя лучшая подруга кидает мужу свое маленькое чудо и летит ко мне с распростертыми объятиями. Мы не виделись полтора года, дольше, чем когда-либо. Она крепко обнимает меня. – Чарли, боже мой, Чарли. – Она делает шаг назад и смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы. – Я так волновалась!
– Лив. – Меня переполняют эмоции, кажется даже, что я тоже вот-вот заплачу, но постепенно это чувство проходит, затаившись где-то внутри. – Лив, – тупо повторяю я, и она снова обнимает меня, от знакомого запаха ее шампуня я ненадолго расслабляюсь: как будто гора с плеч свалилась.
– Фредди. – Я слышу, как Фредди, ее муж, разговаривает с Триппом. – Рад познакомиться, приятель. Отличный дом. Это малышка Роуз.
– Твоя крестница! – с восторгом кричит Оливия, выхватывая девочку у Фредди и протягивая ее мне.
Слегка отшатываясь, я беру ее на руки.
– О-о-о, да она красавица, – неуверенно говорю я. – Не… не могу поверить, что вы здесь.
Я вру, но только насчет того, что Роуз красавица. (На самом деле Роуз – маленькая лысая копия Фредди.) Я даже не могла себе представить, что все они смогут это провернуть, да и Трипп едва знает Лив. С тех пор как я переехала в таунхаус, она навещала меня всего один раз, и Триппу как раз пришлось работать в те самые дни. Кроме того, Лив – моя милая, предсказуемая Лив – никогда, никогда не приезжала в субботу. Я бы ни за что не подумала, что она может нарушить свою традицию и приехать не в четверг, если бы живое доказательство тому не стояло прямо передо мной, утирая слезы.
– Мы приехали ради тебя, – говорит она. – Я не могла просто сидеть дома, пока все это…
– Мы так рады, что вы здесь, – тепло отвечает Трипп. – Давайте я помогу вам с чемоданами. Ваша комната дальше по коридору.
– У нас будет своя комната? – визжит Оливия.
(Лив сто процентов не приехала бы, не будь она уверена, что ей дадут отдельную комнату.)
– Разумеется. – Трипп берет в каждую руку по чемодану и ведет Фредди вместе с его мини-копией в гостевую комнату. – И конечно же, там есть колыбелька для Роуз…
– Есть что? – удивляюсь я.
– Он имеет в виду детскую кроватку, – говорит Оливия.
– У нас есть кроватка в комнате для гостей?
Я просто в шоке.
– О, Чар. – Оливия берет мои руки в свои. – Мне нравится твоя новая прическа. Боже, как я рада тебя видеть! Я немного перебрала шампанского в самолете…
– Шампанское в самолете?
– Трипп оплатил нам первый класс. – Лив пытается быть серьезной (сидя в самолете с шампанским в руке, она наверняка сказала что-то вроде: Мы не развлекаться едем, Фред), но я вижу: ей хочется прыгать от радости. – Мы здесь до вторника.
Черт. Встреча с адвокатами назначена на понедельник.
– Но… обычно ты приезжаешь в четверг, – медленно говорю я.
– Ты похудела, детка. – Не обращая внимания на мои слова, Лив протягивает руку с ухоженными миндалевидными ногтями, которые я знаю так же хорошо, как свои собственные, и разглаживает складку на моем джемпере. – Очень похудела. Ты хорошо ешь?..
Но я не могу сосредоточиться. Все, абсолютно все зависит от этой встречи в понедельник. Мне нужно, чтобы адвокаты Гудмен-Уэстов начали действовать в полную силу (я представляю их как армию в деловых костюмах, вооруженную чековыми книжками и всяческими угрозами, армию, которая шаг за шагом сведет решимость Стеф к нулю), и мне нужно, чтобы они сделали это быстро. Команда Стеф уже выбрала актера на роль Джордана, мне пришло гугл-оповещение…
– Я вот что думаю. – Трипп уже сидит рядом и качает Роуз на коленях. – Вам двоим нужно немного отдохнуть. Мы с Чарли побудем с нашей крестницей, правда, Роуз? А когда вы проснетесь, мы все пойдем куда-нибудь на бранч.
Кажется, Оливия опять готова заплакать.
– О-о-о, Трипп, ты серьезно? Мы не…
– Мы настаиваем, – говорит Трипп, провожая их двоих в гостевую комнату. – Мама и папа заслужили отдых, правда, Роуз?
– Трипп, ты просто ангел, – говорит Оливия, сначала потрепав за щеку Роуз, а затем и Триппа. У меня такое чувство, что она сейчас обменяла бы Фредди на него. – Я только быстренько приведу себя в порядок. Сейчас вернусь.
Фредди уже скрылся в дверях комнаты для гостей.
Трипп поворачивается ко мне, улыбаясь во все тридцать два.
– Каков сюрприз, а?
– Да уж, – вяло говорю я.
Дело не в том, что я им не рада. Оливия – моя самая первая, самая близкая подруга, моя будущая подружка невесты, инь для моего ян. Фредди мне как брат. Просто…
– Нам нужно получше подготовиться, – слышу я свой голос. – К встрече. В понедельник.
Трипп все еще качает Роуз, почти не слушая.
– Твой отец предложил их позвать. А я ответил: «Фил, это именно то, что ей нужно».
В этом весь Трипп: он свято верит в слово должен. Если он должен быть веселым, расстроенным, несчастным, каким бы то ни было, то он таким и будет. Он считает, что если тебе должно стать лучше, но этого не произошло, ты должен стараться больше.
– Мог бы предупредить меня. – Знаю, мне стоит быть добрее к нему, стоит намекать поосторожнее, но я расстроена. – Ты купил детское питание? Подгузники? Им же надо…
– Они все привезли с собой.
Трипп притворяется, что сейчас откусит Роуз пальчики.
Все наши ссоры с Триппом, как правило, сводятся к одному и тому же: я – Злая Ведьма Запада, он – мученик. То, что нам приходится играть свои роли шепотом, раздражает меня еще больше.
– Трипп, у нас сейчас столько проблем…
– Они семья, детка. Могут сами о себе позаботиться.
– Черт возьми, да как бы не так! Ты не знаешь Лив, ей нужны рестораны, билеты на Бродвей, фотографии с гигантскими Элмо[12]…
– Она приехала ради тебя. Ты слишком остро реагируешь.
– Нет! – На самом деле да, но я ничего не могу с собой поделать. – Тебя вообще волнует то, чего хочу я?
– Чарли. – Трипп понижает голос с беззаботного тенора до тона под названием я серьезен. – Я только о тебе и думаю. Оливия и твои родители тоже. Понимаю, тебе сейчас нелегко, но ты должна помочь нам помочь тебе. – Он в восторге от того, как это звучит, поэтому повторяет: – Помочь нам помочь тебе. Хорошо?
Это мне не поможет. Но спорить с ним бесполезно. Даже если Оливия будет развлекать меня сутками напролет. Оливия, которая относится ко мне так, будто я все еще открытая и милая, будто я все еще иду по жизни с улыбкой на лице, хотя это не так. Их приезд не поможет мне отвлечься от того, что сейчас занимает все мои мысли: как при помощи бутылки вина и разговоров по душам заставить адвокатов снять фильм Стеф с производства. Мне ничего не поможет. Не сейчас, когда от этого зависит так много.
– Мы так решили, все мы, – говорит Трипп. – Для всех будет лучше, если Оливия сейчас…
Но я не слушаю его. Мой взгляд падает на светящийся экран телефона, лежащего на кухонном столе.
Стефани Андерсон (2)
Пропущенный звонок от Стеф. И сообщения.
– Твои родители, конечно, тоже хотели приехать, – говорит Трипп, – но из-за Фелисити мы подумали…
Я игнорирую его и открываю сообщение.
Я думала о нашем разговоре
Она все отменит? У меня получилось?
Ты сказала, что меня там не было, но я была
Я цепенею.
Я знаю, что произошло
Трипп продолжает говорить, я бормочу что-то про душ, ухожу от него и Роуз, раздеваюсь, встаю под горячую воду, делаю самый сильный напор и подставляю лицо под секущие струи.
Когда мы выходим из дома, я вижу возле нашего таунхауса притаившегося фотографа. Про себя отмечаю, что сегодня он здесь один, хотя вчера их было двое, а несколько дней назад – четверо. Это значит, что кампания Стеф по привлечению внимания к себе и только себе работает, и мне стало бы легче, если бы я снова не вышла из тела и не наблюдала со стороны за собой, своими друзьями и женихом, как все мы проходим мимо фотографа, прячась от вспышек камеры, и бормочем друг другу: «Идите дальше, просто идите дальше…»
Но я успеваю заметить блеск в глазах Оливии, волнение, которое она точно испытывает прямо сейчас, и, когда она тянется к моей руке, я отстраняюсь.
Фотограф не заходит за нами в брассерию. Я слышу, как он уезжает на своем мопеде, слышу, как Оливия выдыхает и говорит: «Боже мой, какой ужас», слышу, как Трипп отвечает ей: «Да, это было неприятно». Все еще не вернувшись в свое тело, я вижу, как иду по улице с новой стрижкой за четыреста долларов, в плиссированной юбке и дурацкой бейсболке, низко надвинутой на глаза, как будто я считаю себя Анджелиной Джоли, мать ее.
Мы с Оливией садимся за стол, она ждет, пока ребята уйдут искать детский стульчик для Роуз, а потом хватает меня за руку:
– Чар, ты как? Только честно?
– Это было неприятно, – повторяю я фразу Триппа. Можно было бы сказать, что все хорошо, но только не Оливии. – Я в порядке.
– Просто это, наверное, такой… – Она колеблется. – Триггер.
Мне приходится посмотреть ей прямо в глаза – иначе она ни за что мне не поверит, – но ее взгляд отвлекает меня от того, что я хотела сказать: она переживает за меня, по-настоящему переживает, ее веки розовые и припухшие, как будто она сдерживает слезы.
– Не плачь, – вырывается у меня. – Пожалуйста. Тогда я тоже заплачу, и…
Лив делает резкий, глубокий вдох.
– Хорошо. Хорошо. Не буду. Просто тяжело… видеть тебя такой. Ты очень похудела. – Ее голос срывается. – Ненавижу их за то, что они снова втягивают тебя в это. Ненавижу. У тебя же все было так прекрасно… – Примерно так же говорил папа. – Черт, – бормочет она, вытирая глаза. – Прости, прости, я же сказала, что не буду плакать…
Несмотря на всю свою прямоту, Оливия редко заводит разговор о том, что произошло. Надо отдать ей должное, она никогда не расспрашивала меня о подробностях, хотя я уверена, что ей хотелось (думаю, Фредди ее попросил). Она знает, что я все еще принимаю антидепрессанты и хожу к Нур. Знает, что я больше не общаюсь со своими однокурсниками. Но ей почти ничего не известно о случившемся, и я благодарна ей за то, что она никогда не изводила меня вопросами. Не хочу ей лгать.
– На этот раз я должна быть рядом, – продолжает она. – Ты говоришь «все в порядке», но в прошлый раз ты говорила то же самое, и я до сих пор жалею, что так мало сделала для тебя, мне хочется…
И вот так происходит каждый раз, стоит нам заговорить об этом. Когда я поступила в Кэрролл, Оливия была по уши в делах из-за практики – следующим летом она получила степень магистра психологии. Лив считает, что тогда уделяла мне мало внимания и не понимала, к чему это приведет. Несмотря на свой опыт работы психологом, она не ожидала, что у меня будет такой срыв из-за книги Аарона. Она ужасно переживает из-за этого. Всегда переживала.
Я специально позволяю ей думать, что она была плохой подругой, и из-за этого она не выпытывает у меня подробности. По правде сказать, не помню, что я тогда думала насчет Оливии. Вряд ли ее слова или действия могли бы что-то изменить. Но пока она чувствует себя виноватой, она не станет расспрашивать меня о том, что произошло.
Чувство вины. Вот что написано у нее на лице. Это чувство вины.
О, Лив.
– Тогда ты ничем не могла мне помочь, Лив. Клянусь. Но сегодня… – Кажется, я тоже сейчас расплачусь. – Это просто… – Я не знаю, что сказать, поэтому повторяю ее слово: – Триггер.
– Солнышко мое, – говорит она, держа мои руки в своих. – Солнышко мое, – повторяет Лив, и ком подкатывает к моему горлу.
Вот оно, то, чего я так боялась: рядом со своей лучшей подругой я становлюсь другим человеком, не тем, кем мне нужно быть сейчас. Снова становлюсь слабой, ранимой, готовой к тому, что меня изобьют до полусмерти. Снова.
Нет.
Я перевожу дыхание и выдавливаю из себя шутку:
– На самом деле не все так плохо, правда?
Оливия знает, о чем я: о кашемировом джемпере и дорогой прическе, о бриллианте на моем пальце, о роскошном таунхаусе, который принадлежал родителям Триппа. Она знает, что моя жизнь не всегда была такой.
– Да, да. – Лив отпускает мои руки и вытирает лицо. – Но то, что творится с твоими мамой и папой…
– Ну вот, малышка Рози! – Фредди сажает ребенка на детский стульчик и садится за свое место. – Эй, Чарли, а в Штатах готовят английский завтрак?
Я все еще думаю над словами Оливии.
– А что с моими мамой и папой?
– Детка, – говорит Трипп, – может быть, мы…
– Лив. – Я стараюсь держаться спокойно. – Скажи мне.
– Они в порядке, Чар. – Я слышу мягкий ирландский акцент Фредди. – Это самое главное.
– Да, они в порядке.
Оливия гладит Роуз по голове. И не смотрит мне в глаза.
– Лив.
– Да ничего особенного, – быстро говорит Оливия. Она потирает нос, я знаю этот жест: Лив нервничает. – Ну просто журналисты немного их достают. Твои родители намекнули мне, чтобы я не приходила, но я звоню твоей маме, и мы разговариваем. А еще у Фелисити проблемы с кем-то из класса…
– Какие проблемы?
– Э-э-эм. – Лив рассматривает свои идеальные ногти. – Твои родители не хотели, чтобы я…
Фредди бросает на нее взгляд, который говорит: план был не такой.
– Лив, рассказывай, – резко говорю я.
– Ну над ней кто-то издевается, как я поняла. Говорит о тебе всякое, чтобы она заплакала. Но у твоих родителей все схвачено, они попросили школу выделить классу еще одного помощника, а еще ей больше не разрешают гулять с собакой в одиночку…
– Подожди. – Я с трудом перевариваю услышанное. – Фотографы все еще караулят Фелисити? Я думала, это было всего один раз…
– Нет! Ну то есть… я не знаю. Фелисити… мало что рассказывает. В этом-то и проблема, она почти ни с кем не разговаривает, просто уходит куда-то с собакой, и все. У нее новый психиатр, это я посоветовала…
Она замолкает.
Фредди продолжает за нее:
– Прости, Чар. Мы хотели рассказать это как-то по-другому.
Я думаю: А дальше будет только хуже.
Потом я снова выхожу из тела, оставляя своих друзей грустно сидеть за столом, пока официант впаривает им бранч и скидку на «Беллини».
В воскресенье Трипп решает устроить нам еще один сюрприз. Он убедил Джуд присмотреть за Роуз, чтобы мы вчетвером могли сходить в модный итальянский ресторан в Сохо. Перед нашим уходом Джуд кладет свою костлявую руку мне на плечо (впервые ее прикосновение – не просто условность) и тихо говорит:
– Адвокаты знают, что делать.
Почему-то – может быть, из-за «Ативана», который я приняла, пока мы собирались, – я верю ей.
Всю дорогу, пока мы едем в такси по Рузвельт-драйв, я повторяю эти слова, как мантру. Адвокаты знают, что делать. Лучи заходящего солнца играют на остроконечных зданиях. Адвокаты знают, что делать.
– Какой вид! – восхищенно вздыхает Оливия. – Красотища.
Оливия влюбилась в Нью-Йорк гораздо раньше меня – может быть, даже во время своего первого приезда сюда. Я мало что помню – это было много лет назад, всего через несколько месяцев после тех событий, – но я никогда не забуду ее восторженный взгляд, когда мы шли по маршруту из ее нью-йоркского путеводителя, в котором были отмечены места с наилучшим видом на город. Лив всегда хотела жить здесь. В то время как на меня Нью-Йорк долгое время не производил никакого впечатления.
Адвокаты знают, что делать.
Такси останавливается у ресторана. Поскольку мы с Триппом как-то ходили сюда с его родителями, то ресторан, скорее всего, имеет звезду Мишлен и, слава богу, здесь не потерпят присутствия репортеров, а Трипп сможет незаметно оплатить счет (или, как говорят американцы, «чек»), прежде чем Оливия и Фредди заметят это и захотят скинуться (ради бога, они же работают в Национальной службе здравоохранения). Трипп всегда чувствует себя как дома в подобных заведениях, отстраненно думаю я, когда нас провожают к столику. Наверное, потому, что родители брали его сюда еще младенцем.
– Думаешь, что заказать? – Трипп сжимает мою руку, официант выжидающе смотрит на меня сверху вниз. – Тут есть окунь, звучит заманчиво…
Я благодарна Триппу за то, что он никогда не спрашивает, почему я теряю нить разговора. Он просто всегда рядом и готов помочь. Сколько раз на свадьбах меня что-то спрашивали и Триппу приходилось вклиниваться в разговор, говоря нечто вроде: «Все еще никак не оправишься после самолета, детка? Видели бы вы ее, когда мы прилетели на Антигуа…»
– Отлично, я возьму окуня, – говорю я официанту.
– Хорошо, мэм.
За ужином я пью больше обычного. Я знаю, что нельзя смешивать алкоголь и бензодиазепины – я же не дура, – но я не вижу другого способа вынести все это: пьяную болтовню о Роуз, работе и достопримечательностях, чередующуюся с молчанием, когда вдруг они вспоминают, из-за чего мы тут собрались. Блюдо за блюдом, бутылка за бутылкой, Лив, Фредди и Трипп начинают расслабляться, говорить громче, смеяться чаще, общаться и налаживать связь. Любой другой женщине это понравилось бы – сейчас они дружно обсуждают образование, районы, округа, подготовительную школу, в которую Трипп хочет отправить наших детей, – а я сижу молча, натянуто улыбаюсь, глушу бокал за бокалом. (Официанты подливают мне вина каждый раз, когда оно заканчивается. Дай бог им здоровья.)
В таком состоянии мне нужно пару секунд, чтобы понять, что происходит, когда по пути из дамской комнаты я чувствую чье-то прикосновение к руке. Мое сердце начинает бешено колотиться.
– Шарлотта.
Голос низкий, знакомый.
Привычка сильнее меня – женщина моложе тридцати, брюнетка, ухоженная, похожая на большинство моих сотрудниц, – и я заставляю себя широко улыбнуться.
– Да, здравствуйте?
– Меня зовут Рене. – Она говорит быстро, держа меня за локоть. – Я журналистка. Мы разговаривали с вами по телефону несколько недель назад, и я знаю, Шарлотта, знаю, что вы не хотите…
– Вы из «Вэнити Фэйр». – А я пьянее, чем мне казалось, понимаю я, когда коридор плывет у меня перед глазами. – Вы написали ту статью.
– Да. Послушайте, вам никуда от этого не деться. Вы умны, Шарлотта, и вы это знаете. Если вас не устраивает формат статьи, мы сделаем интервью, вы сами утвердите вопросы, можем даже не говорить о Кэтрин…
– Отстань от меня.
Я неловким движением вырываю руку. Как она смеет прикасаться ко мне? Держу пари, в своей Школе журналистики она была на потоке «Радио».
– Я говорила со Стефани Андерсон, – бросает она мне, когда я отворачиваюсь.
– Мне плевать!
Я, шатаясь, бреду по малиновому коридору, хотя все кругом двоится.
– Она рассказала мне кое-что, – продолжает она, я слышу ее голос даже несмотря на то, что ухожу все дальше и дальше. – Ее вряд ли можно назвать вашей поклонницей, не так ли?
Я распахиваю дверь, неровной походкой прохожу мимо кухни и, с трудом переводя дыхание, возвращаюсь к столику. Рука Триппа на моем колене, его слова «ты вся дрожишь, детка, возьми мою куртку», болтовня Фредди об экологической политике – они разбираются в экологической политике? – и мой бокал, слава богу, мой бокал полон. Делая большой глоток, я чувствую прохладную кислинку и повторяю про себя: Адвокаты знают, что делать.
Когда я просыпаюсь, мое сердце бешено колотится, глаза не открываются, а головная боль пульсирует в такт словам: Тебе уже тридцать два, тебе уже тридцать два. Сейчас глубокая ночь, сквозь небрежно задернутые шторы виднеется черное небо, рядом тихонько похрапывает Трипп. Я протягиваю руку в надежде найти чашку с водой на прикроватном столике. Нет. До этого я не додумалась.
Мне нужно срочно заснуть, или я умру. Мне нужно срочно попить, или я умру.
Я со стоном натягиваю халат Триппа и медленно выхожу из спальни. Шаркаю на кухню, наливаю себе стакан воды, выпиваю его залпом. Боже, вода в Нью-Йорке такая вкусная. Самая чистая в стране, как говорит Трипп…
– Ты слышала, что сказал Трипп. – Это голос Фредди. – Бывало и хуже.
– Чушь какая-то! – Оливия точно выпила еще как минимум два бокала. – Что, что за хрень он несет? Она сильнее, чем я думаю? Вообще-то я знаю ее с пяти лет…
– Я думал, он тебе нравится. – Снова Фредди, на этот раз мягче.
– Он мне нравится! Но он ничего не понимает, Фред, он просто ничего не понимает. Она. Не. В порядке!
Кабинет Триппа находится рядом с комнатой для гостей, сразу за кухней. Я тихонько прошмыгиваю в него, опускаюсь в типичное-стариковское-кресло – настоящий кошмар из дерева и кожи, Старший оставил его здесь, когда они с Джуд перебрались в Уэстчестер, – и слушаю. (Господи, покажите мне человека, который, услышав, что его обсуждают в соседней комнате, взял бы и спокойно ушел.)
– Я тоже давно ее знаю, милая. Я тоже ее люблю. – Когда Фредди пьян, он всегда такой: серьезный и в то же время эмоциональный. – Она выросла. Конечно, ей через многое пришлось пройти. Но люди меняются. Только из-за того, что она была не очень разговорчивой, не стоит…
– Ты меня не слушаешь. – Когда Лив злится, она, как и я, переходит на сильный британский акцент, холодный и резкий по сравнению с мелодичным акцентом Фредди. – Ты познакомился с ней, когда тебе было девятнадцать. А я знаю ее практически всю жизнь. И я говорю тебе: что бы ни думал этот чертов Трипп, она не в порядке. Она ни хрена не в порядке, я…
– Ладно. Ладно. – Я представляю, как Фредди поднимает руки. – Тебе виднее. Ты думаешь, у нее очередной нервный срыв или что?
– Да не знаю я, мать твою…
Раздается крик – видимо, это Роуз, – потом они начинают говорить одновременно. Фредди успокаивает ребенка:
– Ну-ну, зайка, с мамочкой все хорошо.
А Оливия продолжает:
– Ты знаешь, она так ничего мне и не рассказала. Я имею в виду, о трагедии. Я знаю только то, что прочла в газетах. А она ведь моя лучшая подруга!
– Тише, тише… Тебе тогда было некогда, не надо чувствовать себя виноватой из-за…
– Господи, Фред, отстань, я не чувствую себя виноватой, я переживаю! Ты помнишь, помнишь, какой она была до того, как переехала в Штаты? Я имею в виду не внешность, люди любили ее, она всегда была такой бесстрашной, открытой и забавной, словно маленький беспокойный ураганчик, носившийся с места на место…
– Ну конечно помню. – Фредди снова расчувствовался. – Это же она посоветовала мне пригласить тебя на свидание. Тише, Роуз, тише…
Я бесшумно открываю верхний ящик стола и ищу обезболивающие. У Триппа часто болит голова, для него «Адвил» почти как мятное драже.
– А теперь она такая, такая… Фред, эта чертова стрижка, ботокс… Когда она с Триппом, она будто играет чужую роль, я ее не узнаю…
– Думаешь, он виноват? – Фредди имеет в виду Триппа. Фредди всегда не прочь помахать кулаками после нескольких рюмок и парочки громких слов. – Кстати, что это за имя такое – Трипп?
– Нет, нет, все началось гораздо раньше. Хотя меня кое-что пугает, Фред, да и тебя должно, ведь она собирается выйти замуж за человека, который ее совсем не знает, который думает, что она хочет детей, «лендровер» и треклятый дом в Хэмптоне, но она…
Продолжения я не слышу.
Дети. «Лендровер». Треклятый дом в Хэмптоне. От слов Оливии у меня по спине пробегает дрожь, и это пугает. Внутри зарождается какое-то ощущение помимо опьянения и страха – и оно похоже на искру. Через тело как будто пропустили ток. Я чувствую, что меня поняли. Меня наконец-то поняли. (Вот только я бы не назвала себя маленьким беспокойным ураганчиком.)
Я не могла ей рассказать, да и сейчас не могу. Начнется вечное почему? почему? почему?
– …потому что все получилось как-то неправильно. – Кажется, Лив вот-вот расплачется. – Я никогда не видела ее в таком плохом состоянии, даже после той ночи. А я этого не заметила, совсем ничего не заметила. Я так давно к ней не приезжала…
– Мы были заняты ребенком, милая. Спи, малышка Рози. Спи.
В верхнем ящике «Адвила» нет. В среднем тоже. Господи, ну я же сотни раз видела, как Трипп закидывает таблетку в рот и бросает баночку обратно в ящик. Ящик с бумагами забит доверху, но я все равно просовываю туда руку и натыкаюсь на что-то холодное. Нащупываю гладкий и ровный предмет, спрятанный среди всяческих квитанций и страховок. Я достаю его.
– Из-за нашего внезапного приезда все стало только хуже. – Оливия шмыгает носом. – Я обещала родителям Чарли помочь ей. Фил попросил меня поддержать ее…
Но я уже не слушаю. В моей руке фотография: Трипп широко улыбается, его волосы длиннее и светлее, чем сейчас. Есть что-то дерзкое в его позе, грудь колесом. Я никогда не видела Триппа таким. Он прижимается щекой к щеке девушки – селфи, хотя снимок сделан задолго до появления этого слова, – девушка показывает язык. Я не вижу, где они стоят, так как их лица занимают большую часть кадра: бледные веснушки Триппа на фоне смуглой кожи девушки.
– Чарли, – неожиданно раздается голос Триппа.
Он стоит в дверях кабинета. Оливия и Фредди резко замолчали. Я смотрю Триппу в глаза, и впервые с момента нашего знакомства мне становится страшно от его взгляда.
Девушка на фотографии – это Ди.