Неужели тогда все было так же плохо? Журналисты, обрывающие мой телефон, вспышки фотокамер, как только я выхожу из дома, противоречивые комментарии? Я мало что помню, но не уверена, что в тот раз был такой… ажиотаж. Все как будто сошли с ума, все хотят быть причастными к происходящему. Подкасты, колонки, чертовы статейки вроде «Пережившие Кэрролл: где они сейчас?». Какая-то массовая эйфория, аппетит к такого рода контенту – кажется, в прошлый раз всего этого не было.
Трипп винит обстоятельства. Он на каждом углу твердит о том, что дело в прошедших выборах. Тотальная нехватка новостей. Багровое Рождество оказалось идеальным сочетанием нездорового интереса к преступлениям и ностальгии. Да, ностальгии. Люди помнят, как следили за теми событиями, пытались разглядеть что-то на полароидных снимках и фотографиях студентов. Они помнят, как обсуждали это в школьной столовой, хотя их родители говорили, что убийства – не самая подходящая тема для обеденного стола. К тому времени, когда госпрокурор завершил расследование, прессу интересовали уже совсем другие вещи, и у миллионов людей осталось ощущение, что они так и не получили ответов. (На самом деле получили. По большей части.)
На этот раз журналисты не ограничиваются фактами или тем, что они считают фактами. Выпустят статью, день, два, и вот они уже смакуют новый ракурс, даже уважаемые СМИ включаются в игру. Каждый хочет напечатать какой-нибудь материал с названием вроде «Другой взгляд на Кэрролл». Тот комментарий был сексистским! Преступника пытались оправдать! Бедных детишек преследовали, никто не считался с их личными границами! (Ну ни фига себе!) Авторы колонок и ведущие подкастов твердят о том, что теперь все хорошо, что это было иное время, но и то и другое – ложь, просто они научились эксплуатировать нас другими способами, чтобы спокойно спать по ночам.
Ну ладно, не всех нас. Стеф, например, просто кайфует, выступая на «Кей-би-си», «Эм-эс-эн-би-си», «Си-эн-эн» и бог знает где еще. Благодаря стилистам она вся такая в образе: черные платья, со вкусом подобранные украшения, светлая помада. Она кладет руки на колени и говорит о том, что нужно внести ясность, говорит об уроках, которые мы должны усвоить. Но с прессой общается не только Стеф, еще Гуннар, и парочка наших преподавателей, и Аарон Кац – все они повторяют слова Стеф о том, что нужно внести ясность, как будто считают, что этому фильму уготовано место в чертовой Библиотеке Конгресса. И хотя никто из них не упоминает меня напрямую, любезно отказываясь от любых комментариев насчет главного редактора «Кей» Шарлотты Колберт, им все равно продолжают задавать вопросы вроде: Вы все еще поддерживаете связь с Шарлоттой? Что думает Шарлотта?
Шарлотта думает, что вы все один гигантский кусок дерьма.
Даже «Кроникл» вступил в эту гонку, опубликовав две статьи о фильме Стеф. Первая, с кричащим заголовком «Смотрим в прошлое под новым углом: Кэрролл десять лет спустя», вторая – «Выжившие в Кэрролле обещают внести ясность». «Никаких статей, никаких новых фотографий», – заверил меня Уолтер, как будто от его невнятных фраз мне станет легче. «Ничего о тебе», – добавил он, и мне пришлось сдержаться, чтобы в ответ не фыркнуть: «Ах ты бедненький». Слава богу, в этой истории не я главное действующее лицо. Всем заправляет Стеф. Она не позволит никому перетянуть одеяло на себя, даже если мне бы вдруг этого захотелось. После статьи Рене в «Вэнити Фэйр» обо мне появилась всего пара коротеньких заметок со ссылками на «источники» и какими-то сомнительными цитатами – уверена, здесь не обошлось без Джуд, хотя Трипп говорит, что пресекает такого рода разговоры, – но в этих заметках нет ничего нового, прессе нечем поживиться, она ищет свежачок. И находит – в лице Стефани Андерсон с ее траурными нарядами и бесконечными интервью, в каждом новая деталь, которую обязательно нужно рассмотреть под микроскопом: место преступления, кровавые отпечатки ладоней. Лица ее родителей, когда она рассказала им о случившемся. (Стеф ничего им не рассказывала. Это сделали врачи. Как я уже говорила, это я была там.)
Все уляжется, – считает Оливия. (Теперь она звонит мне каждый день. Иногда я беру трубку, чаще нет.) В прошлый раз ведь обошлось, – говорит она. – И сейчас обойдется. Оливия ошибается. Это всего лишь прелюдия, кульминацией станет выход самого фильма. Как пишет «Дедлайн», на роль Шарлотты Колберт уже рассматривается молодая британская актриса с рыжими волосами – придется ей их покрасить, – которая засветилась в каком-то фильме про рак. Ну, из тех, где больная девочка влюбляется в больного мальчика, и у них каждое мгновение на счету. Однажды я смотрела этот фильм в самолете. Она хороша: неплохо передает отчаяние и к тому же достаточно миленькая – точно вызовет у зрителя симпатию. Она изобразит меня такой наивной, в ее исполнении история нашей с Джорданом любви будет похожа на ту, из фильма про рак: тоже трогательная и обреченная. Миллионы людей, которые пойдут на фильм Стеф, будут смотреть на эту актрису и думать, что девушка с милым, искренним лицом – это я. Что они имеют право проникнуть во все мои тайны.
Спустя шесть дней и сорок четыре статьи после официального анонса Уолтер просит меня зайти к нему в кабинет, чтобы «поговорить». Я осторожно преодолеваю девятнадцать лестничных пролетов, пусть на мне и терапевтические кроссы вместо рабочих каблуков, а все потому, что я не чувствую себя в безопасности – и это забавно, хотя сейчас мне не до смеха. С тех пор как мы с Нур стали вспоминать Кэрролл, я не ощущаю себя хозяйкой собственного тела. Боюсь прикасаться к ножам или кипятить воду, открывать окна, подниматься или спускаться по лестнице. Езжу на такси вместо метро, чтобы не стоять на краю платформы.
Что тут страшного? – издевательски спрашивает мой внутренний голос. – Ты пережила такое, но боишься сломать себе шею между двадцать седьмым и двадцать восьмым этажами?
Поднявшись на этаж Уолтера, я понимаю, что опаздываю. Амма, его секретарша, смотрит на меня с упреком, молча открывая дверь в кабинет.
– Уолтер, – мягко говорю я. (Просто удивительно, как легко мне удается сбрасывать эту кожу и надевать ее снова.) – Прошу прощения, совещание по поводу поисковой оптимизации немного затянулось.
(Уолтер в ужасе от поисковой оптимизации. Он в ней не разбирается. Ему интересны лишь доходы, как мультяшному персонажу с долларами в глазах.)
– Все в порядке. – Я сажусь, Уолтер откидывается на спинку кресла и слегка хлопает в ладоши. – Итак, Шарлотта. Фильм. – Отец Уолтера был образцом женоненавистничества, но он, по крайней мере, имел хоть какое-то представление о такте. – То, что ты связана со всем этим, – настоящий кошмар для нашей пиар-команды.
Я изображаю искреннее раскаяние.
– Да.
– И все же. «Кроникл» тоже собирается написать о Багровом Рождестве. Мы уже начали работать над этим сегодня утром после того, как команда по фактчекингу встретилась с кое-какими источниками. Материал выйдет завтра.
Никаких статей, – сказал он мне неделю назад.
– Но вы сказали…
– Ты должна понять, обстоятельства изменились. – Уолтер показывает на свой компьютер, который он, видимо, считает олицетворением интернета. – За последние дни интерес к этой истории резко возрос. На самом деле мы не планировали заострять на ней внимание. Источники сами обратились к нам.
– Источники, – повторяю я.
Мой взгляд падает на его стол, где лежит нож для писем: серебряный с черной ручкой, похожий на крошечный самурайский меч.
– Да. Изначально они обратились в «Таймс», но были разочарованы их медлительностью. Мы в «Кроникл» работаем намного быстрее. – Он явно в восторге от всего этого. – Наши источники были вовлечены в расследование госпрокурора. Похоже, часть информации утаили от общественности.
В голове звучит голос Райли: какое-то сокрытие информации или типа того.
– Какой информации? – Я делаю все, чтобы мой голос не дрожал. – Какие источники?
– Детали пока уточняются. Наши источники очень заботятся об анонимности. Они же еще работают в федеральном правительстве! – Снесло крышу. Уолтеру снесло крышу. – Не говоря уже о том, что мы взяли интервью у Стефани Андерсон. Эксклюзивно…
– Что она говорит? Стеф?
Уолтер делает небольшую паузу, как будто вспоминая, с кем он разговаривает.
– Ты же знаешь, это конфиденциально. Дело вот в чем, Шарлотта. Конечно, я хотел, чтобы ты была в курсе, но главная проблема заключается в том, что я боюсь… обострения ситуации. – Боится. Да он, мать его, чертовски рад. – Многие жалуются на фотографов у входа. – Трое или четверо из них и правда постоянно караулят меня. – И еще, Шарлотта: твои сотрудники считают, что в последнее время ты немного… не в себе.
Что? Мой взгляд снова падает на нож для писем.
– Простите?
– Конечно, этого следовало ожидать, но все же…
На самом деле из всего того, о чем я сейчас узнала – предательство «Кроникл», двуличие Уолтера, сотрудничество моего журнала со Стеф, – именно это ранит больше всего. На прошлой неделе я приходила в офис очень рано – иначе, видит бог, фотографы бы меня сцапали – и уходила очень поздно, уверяя себя в том, что, даже если все вокруг развалится, журнала, который я создала, это не коснется.
И я еще немного не в себе?
– …в отпуск. – Уолтер что-то говорит мне, но я пропускаю его слова мимо ушей, потому что сейчас я действительно немного не в себе.
– Вы хотите, чтобы я ушла в отпуск?
– Восемьдесят процентов от зарплаты. Даже больше, чем пособие по беременности.
– Ну прекрасно! – вырывается у меня. – Уолтер, кажется, вы не понимаете…
– Это не просьба, Шарлотта. Это очень щедрое предложение в данных обстоятельствах…
Луч света падает на нож для писем, и он посылает мне солнечного зайчика. Я думаю о словах немного не в себе, о том, как Уолтер убирает меня с дороги, прежде чем его драгоценный, потенциально пулицеровский проект станет жертвой конфликта интересов.
Я представляю нож для писем у него в шее, его обмякшее в кресле тело.
Представляю Кейт, лежащую внизу у лестницы в квартире Зака.
Представляю кровь на снегу…
Нет.
– Я уйду, – говорю я быстро, обрывая его на полуслове. – Уйду. Прямо сейчас.
Уолтер как будто ждал этого:
– Будем на связи.
Я резко встаю и выхожу, подальше от сверкающего ножа для писем и от того, что я себе представила. Например, от крови Уолтера, растекающейся по бумагам из отдела кадров, которые он, наверное, попросил подготовить еще несколько дней назад, и, получается, он все это время знал, что…
Не злись.
Не знаю, смогу ли я снова чувствовать себя в безопасности в своем собственном теле.
Прошло несколько часов, я стою в душе и тру себя пемзой так усердно, что на коже остаются красные следы, и вдруг мой телефон начинает пищать, снова и снова. Это странно, и не только потому, что у меня маловато друзей. Звук на моем телефоне почти всегда выключен, за исключением звонков или сообщений от близких. Мамы. Папы. Фелисити. Оливии. Триппа.
Пип! Пип! Телефон не успокаивается.
Я хватаю полотенце с теплого полотенцесушителя и вылезаю из-под душа. На экране высвечиваются сообщения от Фелисити. Это тоже странно. У нее есть специальный смартфон для людей с ограниченными возможностями, но она не любит им пользоваться и всегда звонит с домашнего.
Привет Чарли что такое багровое Рождество
Мама с папой не говорят
Пожалуйста я хочу знать
Пожалуйста
Их много, но дальше я не читаю. Вместо этого я набираю ей, капли стекают по моему телу, образуя на полу лужу. Гудки все идут и идут, так что я сбрасываю и звоню на домашний. На этот раз отвечает папа.
– Алло, дом Колбертов.
– Папа, это я.
Я сказала родителям о фильме несколько дней назад, когда интерес к нему начал набирать обороты. Сказала, что беспокоиться не о чем, ажиотаж скоро спадет, все в порядке, пожалуйста, мама, не волнуйся, я повторила это два или три раза, а потом Трипп осторожно забрал у меня телефон и заговорил с родителями спокойным, ободряющим тоном: «Фил, Кэт, мы свяжемся с юристами, мы не хотим, чтобы вы переживали…»
Они поверили ему. Они доверяют Триппу.
– Привет, милая, – говорит папа. – Ты как, держишься?
Я стараюсь не заплакать.
– Все в порядке… Можно поговорить с Фелисити?
Повисает пауза.
– Она сейчас отдыхает.
Я знаю своего папу. Врать он не умеет.
– Тогда можно маму?
– Ну… она тоже отдыхает.
Моя мама не спит днем. В последний раз, когда ей захотелось прилечь, у нее была пневмония.
– Папа. – Я сжимаю телефон все еще мокрой рукой. – Что случилось? Мне пришло несколько сообщений от Фелисити…
– А-а-а. – Он явно прикидывает, что именно мне можно сказать. – И что там?
– Скажи мне, что происходит! – требую я тоном пятилетнего ребенка.
– Ладно, ладно. – Его голос становится таким усталым. – Дело в том, что… Ну, несколько журналистов преследовали Фел до самого дома. Кажется, они… что-то кричали ей. Она очень расстроилась. И мама тоже.
Нет, нет, нет.
– Это незаконно! – выпаливаю я. – Она же, мать их, несовершеннолетняя!
– Не ругайся, милая. Я не особо в курсе. Мама разбиралась с этим. Честно говоря, я мало что знаю. Они обе… – Он делает паузу. – …очень расстроены.
Сама мысль о толпе чужих людей, которые шли за моей сестрой до самого дома с камерами в руках, что-то кричали ей, доводили ее до слез…
Как я могла забыть о кровожадных британских журналистах? О том, как они преследовали мою семью в прошлый раз, развернув на нашей улице целый лагерь с фургонами и перископическими камерами? Как они смакуют истории о британцах за рубежом, особенно если эти истории кровавые и слегка пошлые, особенно если эти самые британцы белые и принадлежат к верхушке среднего класса?
Сколько денег принесло газетчикам мое растерянное лицо в прошлый раз? Сколько еще они хотят выжать из меня и моей семьи? Если я приеду в Англию, они переключатся с Фелисити на меня. Если я приеду, я смогу защитить ее, защитить маму…
– Папа, я лечу домой. Вылетаю следующим же рейсом…
– В этом нет необходимости, милая.
Он не хочет, чтобы я приезжала домой.
– Мы пытаемся… залечь на дно. Сейчас уже лучше, чем пару дней назад, – бодро говорит он. – Тот случай с Фелисити… больше ничего такого не было. Мы даже не собирались говорить тебе, мама подумала, что это только расстроит тебя…
Может, мне найти им телохранителей? Двойников? Поселить семью в отель? Нет, нет, нет, они никогда на это не пойдут…
Я перевожу дыхание.
– Папа, прости.
– Милая, ты не виновата. – Обычно таким тоном он разговаривает с Фелисити: нежным и успокаивающим. – Все это даже немного бодрит. – Ох, мой любимый папочка. – Ну, не сегодня, конечно. Но, знаешь, мама всегда говорит, что, наверное, именно так чувствуют себя знаменитости… – Он как будто задумывается. – Мы стараемся видеть во всем хорошее. И хотим, чтобы ты делала то же самое. У тебя прекрасно идут дела в Нью-Йорке, милая. Не позволяй этому все испортить. Хорошо?
– Хорошо, – повторяю я.
– Мы любим тебя, медвежонок Чарли.
– Я тоже вас люблю, – отвечаю я. Затем кладу трубку и бегу в кабинет Триппа, мои волосы все еще в шампуне. – Они преследовали Фелисити! – Я больше не могу сдерживаться. – Они кричали на нее, довели ее до слез, Трипп!
– Ох, детка…
Трипп тянется ко мне, но я отшатываюсь.
– Мне нужны адвокаты! Прошла уже неделя! Трипп, похоже, твоя мама откладывает встречу, я знаю, ты думаешь, что я сошла с ума, но…
Трипп качает головой.
– Ты же знаешь, в чем дело. Тот адвокат в отпуске до понедельника. Когда дело доходит до такого рода вещей, с ним никто не сравнится. Мы встретимся с его командой, как только он вернется. В понедельник, – повторяет он.
– Твоя мама… – начинаю я.
– Детка. – Трипп снимает очки и протирает их. – Поверь мне, мама больше других хочет, чтобы все это закончилось. Видела бы ты ее письма Филу, нашему адвокату. Она прямо настаивает на том, чтобы он скорее вернулся из Цюриха.
– Может, это ему надо посмотреть ее письма!
– У тебя был тяжелый день. Прости. Иди ко мне, – говорит Трипп, раскидывая руки. – Иди ко мне.
Я отворачиваюсь.
– Мне нужно смыть шампунь.
Может, от пара, может, от паники, может, оттого, что я почти ничего не ела последние несколько дней, но, когда я возвращаюсь в душ, у меня подкашиваются ноги. Я опускаюсь на пол, шлепаясь задницей о кафель. Вода обжигает голову и плечи. Трипп выбрал эту модель душа из-за напора воды. Он всегда думает о подобных вещах.
Они что-то кричали ей, сказал папа.
Тогда, в самом начале, люди особо не знали, кто я такая. Они видели фото, тот первый снимок, на котором меня, бледную, растрепанную, отупевшую от всего произошедшего, выводят под руки. Но та версия меня была второстепенным персонажем, про которого забыли через несколько месяцев, чтобы спустя почти девять лет его обсуждали всякие доморощенные сыщики. Не знаю, как я не понимала этого раньше. Не понимала, как мне повезло. Я смогла начать новую жизнь, избежав назойливого внимания прессы. Все эти годы обо мне особо никто не вспоминал.
Если худший день в моей жизни войдет в историю – смотрите на больших экранах за тридцать долларов с попкорном, – я тоже войду в историю.
Я заслуживаю этого. Но моя семья – нет.
До сегодняшнего дня я не вспоминала о том, что у Стеф аллергия на орехи. Ну, почти не вспоминала. Почти.
Казалось, что Стеф не боялась ничего, кроме аллергии. Она всегда готовила себе сама, в ее ланч-боксе лежали разноцветные сладкие перцы и полезные злаки. Она не ела ничего покупного, даже если там не было орехов. Кейт просто обожала делиться едой, заказывать столики в кафешках, таскать что-нибудь из бумажных пакетов наших однокурсников. Потому что Стеф так не могла. Но еще я помню, что Кейт никогда не запирала дверь на ночь, всегда включала звук на телефоне и ставила у двери обувь на случай, если Стеф нужно будет ввести «Эпипен».
Это было бы так просто. Стеф доверяет мне: тогда в ее кабинете она взяла мой маффин. Она поверила бы мне снова. Интересно, сколько времени это займет. Полчаса? Не хочу гуглить. Из отчета госпрокурора – я его прочитала, хотя, кажется, больше этого не делал никто, – из отчета я знаю, как на истории поисковых запросов можно построить целое судебное дело.
Но я не могу.
Или могу?
Меня сдерживают не какие-то там детские представления о том, что хорошо, а что плохо. И не страх – гораздо больше я боюсь того, что это продолжится. Меня пугает психологический груз, который, я знаю, не заставит себя ждать, если я сделаю что-то подобное.
И откуда ты это знаешь? – язвит мой внутренний голос.
Я спрашивала себя, будет ли он расти. Этот груз. Может быть, таких, как я, нужно чем-то мотивировать, чтобы мы больше не причиняли смертей. Этот груз не похож на острое чувство вины, или тупое сожаление, или обжигающий гнев. Он больше похож на… тяжесть. Словно человек, чью жизнь ты оборвал, сидит у тебя на груди, давит на нее всем своим телом, или как будто он тянет тебя назад в течение всего дня, пока ты пытаешься идти вперед.
Я такого не ожидала. Когда это случилось, я наивно предполагала, что эмоции будут сменять друг друга: сначала предсказуемые, вроде печали, потом странные, например облегчение. Как было со мной раньше, когда я была нормальной. Как бывает со всеми нормальными людьми. Но я застряла на месте. Я что-то чувствовала, все еще что-то чувствую, я не психопатка, но эта тяжесть – больше, чем просто чувство. Она как физическая сила. Тянет меня вниз, словно гравитация. Все мои чувства – тревога, обострения депрессии, волнение, радость, фрустрация, другие эмоции – нарастают и спадают, хотя плохие исчезают быстрее, если я работаю над ними с Нур. Но тяжесть стоит особняком. Она всегда со мной.
Я не боюсь увидеть, как жизнь исчезает с лица Стеф. Я не боюсь смотреть на ее страдания, хотя после того, что произошло на одиннадцатом этаже, я знаю, как это ужасно. Может быть, мне будет легче, если я буду думать о журналистах, преследовавших Фелисити, о том, что мне запретили появляться в собственном офисе, о словах Стеф: Фильм выйдет. Нравится тебе это или нет.
Но я боюсь, что груз, который я ношу в своем сердце, станет только тяжелее. С тех пор как они умерли, я и так уже не совсем жива. Я призрак. То появляюсь, то исчезаю из собственной жизни, крепко держусь за то, что еще могу контролировать.
«Будет ли хуже?» – спросила я Нур, когда мы впервые встретились. Я не могла представить, не могла даже вообразить, что ноша станет еще невыносимее, и все же боялась, что рано или поздно этот момент наступит.
– Душевная боль не имеет границ, – ответила Нур.
Она сказала это с такой грустью, будто посвящала меня в тайну, которую никто не должен знать.
Я много думала о том, что может стать хуже. Еще хуже.
Я не могу этого допустить.
Отрывок из статьи Гуннара Корхонена «Год, которого не было»
Наш первый семестр подходил к концу. Учиться оставалось пять месяцев. Пять месяцев, но никто не мог войти в здание. Сначала потому, что оно было местом преступления. Затем мы просто не могли себя заставить. Они сидели вместе с нами в аудиториях, занимались вместе с нами, пинали вместе с нами неисправный автомат с едой. Их призраки были на каждом этаже, в каждой комнате.
Но диплом никто не отменял. Поэтому наши занятия проходили в соседних корпусах: лекции в Школе бизнеса, семинары – в здании факультета медицины. Пару раз мы занимались в лаборатории макроскопической анатомии, где медики-первокурсники вскрывали трупы. Хотя они тщательно все вычистили, в лаборатории пахло формальдегидом, а на полу виднелись пятна крови. Иногда студенты выбегали из класса, еле сдерживая рвоту.
Кэрролл ввел новые правила: каждому студенту, решившему отчислиться после первого семестра, без лишних вопросов возвращали деньги за обучение. Школа бизнеса выделила нашему курсу психотерапевта, которая проработала с нами до конца года. (И если бы не трагедия, мы могли бы подумать что-то вроде: как же нам повезло! Месяцы бесплатной терапии, полгода бесплатной учебы!) Несколько человек в самом деле ушли из университета, но не мы, не те, кто их знал. Хотели ли мы доучиться из-за того, что произошло, или вопреки этому, сказать не берусь, но все мы выпустились вовремя, все семьдесят два оставшихся студента.
Я думал, что общее горе сблизит нас – тех, кто остался. В конце концов, до трагедии я считал нас почти семьей.
Но я ошибался.