Нур вполне могла бы сказать: Лишь небольшой процент сеансов относится к категории срочных, Чарли. Но вместо этого она спрашивает:
– Что случилось?
Я тяжело дышу, у меня на затылке появляется испарина. Я почти бежала от того места, где меня высадило такси, до Колумбус-Серкл и остановилась только раз, чтобы позвонить Нур. Это срочно, сказала я, переводя дыхание.
– Мне нужно вспомнить, что произошло. Все. Абсолютно все.
Она кивает, медленно и осторожно, как всегда.
– Понимаю. Согласна с тобой. Вот почему я так рада, что мы начали работу над…
– Нет. Я не об этом. – Я снова начинаю волноваться, внутри меня бурлит адреналин. – Мы должны начать сейчас. Мне нужно все вспомнить прямо сейчас.
Как я могла подумать, что справлюсь со Стеф? Она всегда была лучше. И в Школе журналистики – тогда, по крайней мере, я это понимала, но потом годы, проведенные в Америке, дали ложную надежду на то, что я могу делать что угодно и быть кем угодно, исполнять любые свои желания, – и сейчас. Особенно сейчас.
Я знала, что у Стеф есть деньги. Возможности. Власть. Но я не знала – до нашего сегодняшнего разговора, – что у нее есть нечто большее. Когда я уходила, она смерила меня тем же взглядом, что и министра Оттомана, как будто она уже почти поставила нам мат. Она играла с нами, как кошка с мышкой, упиваясь тем, что может растоптать нас в любую минуту.
Стеф была там, когда я пришла в себя. Она закричала. Нарушила тишину.
Она могла прийти и раньше. Не знаю когда. Я вообще, черт возьми, многого не знаю. Но одно я знаю наверняка: она единственная – единственная выжившая, – кто помнит о той ночи больше, чем я.
Это надо исправить. Прямо сейчас.
– Давай начнем. Пожалуйста. – У нас осталось всего тридцать пять минут. – Я, э-э-э, я познакомилась с Кейт, Гуннаром и Ди, я втюрилась в Джордана, но подумала, что он с Элизой…
– Нельзя так торопиться, Чарли. – Господи, ну она же не умрет, если будет говорить быстрее? – Нам нужно идти шаг за шагом. Помни, мозг – это фабрика…
– Да помню я про фабрику! Послушай, давай просто начнем. Вечеринка «Пузырьки и кандалы», – тараторю я. – Именно в тот вечер Кейт упала с лестницы. Именно тогда все и началось – у нас с Джорданом.
– «Пузырьки и кандалы», – медленно повторяет Нур.
Я сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Не притворяйся, что ты не в курсе». Все читалось уже тогда, как писала пресса. Фото с этой вечеринки довольно быстро утекли в сеть после трагедии: на них мы, молодые и счастливые, держим в руках бутылки шампанского – точнее, кавы, ведь мы были студентами, – позируем в обнимку под вспышками фотокамер, кайфуя от новых друзей и золотистых пузырьков.
– Ну, вечеринка у Зака, – говорю я. – Он пригласил половину группы. Нам попарно сковывали руки и вручали бутылку. Дешевые пластиковые наручники. Дешевое шампанское. Наручники нельзя было снять, пока не допьешь бутылку.
Может быть, мне показалось, но консьерж в доме Зака насторожился, когда мы сказали, что пришли на вечеринку.
– Она называется «Пузырьки и кандалы», Ашар, – выпалила Кейт. – Пишешь имена на бумажках, кидаешь их в шляпу и…
– Поднимайтесь, – быстро сказал Ашар.
– Спасибо, Ашар! – Кейт послала ему воздушный поцелуй (наверное, нам стоило уйти из кампуса на пару стаканчиков раньше), Гуннар взял ее за локоть, его взгляд говорил: сегодня мы с ней намучаемся. Кейт положила голову мне на плечо, когда мы поднимались на лифте. – Будет так весело, – сказала она радостно, почти про себя.
К тому времени у нас появился определенный распорядок дня, общие привычки и ритм жизни. Почти каждое утро фонтанирующая энергией Кейт врывалась в мою комнату, закидывая меня вопросами о планах на день, о завтраке, о моих снах (кому вообще интересны чужие сны?). Мы заходили за Гуннаром и шли через парк на Кэрролл-авеню в сторону Школы журналистики, стоящей между Школой бизнеса и факультетом медицины, – в жизни наш корпус больше, чем кажется на фото, где видны только дорические колонны и плющ. В перерывах между занятиями мы пили кофе в комнате отдыха (на первом этаже) или работали в одном из боксов на «бокс-этаже» (на одиннадцатом). Боксы представляли собой маленькие стеклянные кабинки, в которых как раз помещалось три человека, если они были не против потесниться. (Мы были не против. Ну, Гуннар был, но мы все равно уговаривали его остаться.)
Нам больше всего нравился угловой бокс: он был ближе всего к кухне, а значит, и к кофемашине. Все знали, где нас найти: Зак забегал, чтобы похвастаться сюжетами для статей и успехами в серфинге и обронить парочку двусмысленных фраз насчет Стеф, а Джордан готовил нам кофе, даже если мы не просили, и заходил в нашу капсулу в одном из своих «джордановских» нарядов: рубашках с яркими принтами, потертых джинсах, безрукавках. (Как только он уходил, мы втроем оценивали его очередной образ по десятибалльной шкале: мы с Кейт давали ему баллы за смелость, а Гуннар, каждый раз приходивший в ужас, отнимал их по той же причине.)
В тот вечер Джордан появился на пороге квартиры Зака в том, что сам Джордан называл «одеждой поформальнее»: лоферы вместо «нью-бэлансов», шелковая рубашка в маленьких кукурузных початках.
– Скучаешь по родным краям, да? – спросила Кейт, обвивая руками его шею.
– Ты не первая, кто это говорит, подруга. – Голос Джордана звучал глухо из-за повисшей на нем Кейт. – Все уже посмеялись над этой рубашкой. Мне она нравится.
– Мне нравится твоя рубашка, – услышала я свой голос. (Как я уже говорила, нам стоило уйти из кампуса на пару стаканчиков раньше.)
– Спасибо, Чарли, – широко улыбнулся Джордан.
– Эй, все сюда! – вдруг донеслось из кухни, где Зак размахивал бейсболкой, явно наслаждаясь вниманием толпы. – Время пришло!
Кейт с трудом протиснулась через душную, битком набитую комнату и обняла его.
– Зак, давай я! – капризно сказала она, уткнувшись ему в грудь. – Давай я буду тянуть бумажки!
Со временем я заметила, что на людях Кейт была само бахвальство: становилась шумной и чересчур активной, могла подойти к незнакомому человеку и рассказать ему всю свою биографию. Но потом, когда мы оставались одни, она впадала в панику. Фраза «не могу поверить, что я это сказала» была ее вечным рефреном. Фраза «думаешь, они меня ненавидят?» была еще одним. Успокаивать Кейт где-нибудь в укромном уголке уже вошло у меня в привычку. Я говорила: «Они же слушали тебя. Ты не дурочка». – «Хорошо, спасибо, лапочка, ты права», – соглашалась она, а затем выбирала себе очередную жертву, и все повторялось снова. Мы с Гуннаром с отвисшей челюстью наблюдали за происходящим: это было все равно что смотреть, как первая скрипка в оркестре после концерта падает за кулисами, а затем возвращается на бис.
Гуннар же, наоборот, был более закрытым и сдержанным – его внимание еще нужно было заслужить. Но мы с ним любили толкать друг друга локтями каждый раз, когда Кейт, смеясь своим пронзительным смехом, запросто болтала с каким-нибудь американцем, несшим очередную чушь. Кейт во многом напоминала Оливию, и от этого мне становилось легко на душе. Начиная с нашего первого дня в школе мы с Лив были как инь и ян, с того самого момента, как она подошла ко мне и сказала, что мой новый сарафанчик испачкался. Когда я заплакала, Лив взяла меня за руку, отвела в ванную и смыла грязь. С Кейт я чувствовала то же самое, как будто мы не случайно встретились в этом странном новом мире.
– Хочу тянуть бумажки! – повторила Кейт.
На лице Зака промелькнуло раздражение, он натянуто улыбнулся.
– Конечно, Кэтрин, – промурлыкал он, протягивая ей бейсболку.
– Ура! – Кейт, пошатываясь, запустила руку в бумажки и сгребла несколько штук. Гуннар подошел к ней поближе на случай, если она вдруг потеряет равновесие. – Стеф и… Майкл! – прокричала Кейт.
– Глупость какая, – пробурчала Стеф, но все же позволила пристегнуть себя наручниками к Майклу, застенчивому рыжему парню с потока «Цифровые медиакоммуникации».
– Ди и… Гуннар! – воскликнула Кейт. Ди решительно шагнула вперед, и Зак пристегнул ее к Гуннару. – Чарли… и Джордан!
Кейт даже не пыталась сделать вид, что смотрит на бумажки. Тонкая работа, Кейт.
– Кажется, мы вместе, Чарли! – крикнул мне Джордан через всю толпу. Он снова был с Элизой. – Держу пари, первыми мы не станем!
– Держу пари, ты прав! – крикнула я в ответ. – Я не могу пить шампанское слишком быстро, пузырьки нос щекочут.
Где-то у меня за спиной фыркнул Гуннар.
– Хочешь, пойдем на пожарную лестницу? – спросил меня Джордан, когда Зак застегнул на нас наручники. – Там просто потрясающе.
– Зак и… Кейт! – Кейт попыталась изобразить удивление (она никогда не умела врать). – Ой, да это же я!
Джордан открыл окно и вывел меня наружу, аккуратно, чтобы наручники не впивались в кожу. Город внизу был залит огнями: такси шныряли, как муравьи, мосты освещали воду, бассейны на крышах мерцали аквамарином.
– Ну потрясающе же, правда? – спросил Джордан.
– Правда, – повторила я. Честно говоря, вид был похож на фотографию из чьего-то фотоальбома – тогда я еще не понимала, почему все сходят с ума по Нью-Йорку, – но не хотела говорить об этом Джордану. – Очень круто.
Какое-то время мы молча смотрели на город, а потом Джордан снова заговорил:
– Держу пари, в Лондоне тоже красиво. – Он открыл бутылку – хлоп! – чуть спустился и сел на ступеньки пожарной лестницы. – Ну и как там живется?
Я осторожно присела рядом.
– В Лондоне тебе кажется, что он такой шумный. Но по сравнению с Нью-Йорком… – Я поежилась. – Никогда не считала лондонцев закрытыми, пока не пообщалась с ньюйоркцами. В Англии люди открываются тебе далеко не сразу, понимаешь? Здесь же каждый готов рассказать о себе первому встречному. Не нужно… – Я немного подумала. – …заслуживать чье-то доверие. Понимаешь?
Джордан кивнул.
– Да я хотел спросить, правда ли, что в Лондоне все время дождь, действительно ли у вас так хорошо готовят индийскую еду и все такое.
Черт.
– А-а-а…
Джордан рассмеялся.
– Чарли, я пошутил. – Он слегка толкнул меня плечом. – Вот что мне в тебе нравится. Все эти пустые разговоры – не твое. Ты, типа, не мыслишь такими категориями.
Для него я просто друг, напомнила я сама себе, но по телу все равно пробежали мурашки.
– Что ж, спасибо. – Свободной рукой я взяла бутылку и сделала глоток. – Это у меня от мамы.
– Да?
– Да. – Когда мама в хорошем настроении, она просто чудо: веселая и открытая, много смеется. В плохом настроении – а до рождения Фелисити оно у нее было часто – она почти не разговаривает. Иногда трудно понять, где заканчивается мамина скорбь и начинается ее настоящий характер, но мне не хотелось обсуждать это с Джорданом. – Знаешь, моя сестра такая же. Фелисити. Она всегда говорит то, что думает. Всегда.
– Круто, – ответил Джордан. – Хотел бы я, чтобы моя семья была такой.
– Они в… Миссисипи?
– Да.
– Ты никогда не думал там остаться?
Он пожал плечами.
– Ну а ты осталась бы в Миссисипи?
Мне показалось, что он уже машинально шутит о родном штате.
– Не знаю. Я никогда не была в Миссисипи. Может, мне бы там и понравилось. – Осмелев, я добавила: – По крайней мере, акцент мне нравится.
– От всей души благодарю, – сказал Джордан, нарочно растягивая слова. – Ну вообще-то я пытался от него избавиться. В Вашингтоне никто не воспринимал всерьез простачка из Меридиана, да еще и с таким акцентом. Хотя, когда я выпью, он становится сильнее. – Джордан вытащил из кармана джинсов помятый косячок. – Эй, не хочешь?
Я заглянула в окно. Кейт, задрав голову, что-то увлеченно говорила Заку, но он отвернулся от нее и не отрываясь смотрел куда-то в другой конец комнаты. Джордан проследил за моим взглядом.
– Не хочешь – не надо, я просто…
– Нет, нет, все нормально. Извини. – Я взяла сигарету, затянулась. (Только спустя годы я поняла, что эта самая затяжка ни фига меня не успокоила.) – Просто, – сказала я, кивая в сторону Кейт и Зака, – я переживаю за то, что он ей нравится. Ну реально нравится.
Джордан явно смутился.
– Это ты насчет него и Стеф?
– Именно.
Я вернула ему сигарету.
– А тебе здесь нравится? – вдруг спросил он. – В смысле в Нью-Йорке.
В таких случаях я всегда отвечала «очень нравится», но это было не совсем так.
– Не знаю. Еще не решила.
Джордан кивнул.
– Понимаю. У меня было то же самое с Вашингтоном. Иногда чтобы понять, подхо-о-дит тебе что-то или нет, нужно просто к этому привы-ы-кнуть.
– Твой акцент! – перебила его я. – Он становится сильнее!
Джордан рассмеялся.
– Господи, это так глупо…
– Нет, это…
– Чарли! – Кейт пыталась открыть окно. Она почти плакала. – Ты можешь, типа, вернуться сюда?
– Но мы еще не допили бутылку.
Ничего лучше я не придумала.
Джордан осторожно расстегнул наручники. Меня, уже не совсем трезвую от кавы, охватило разочарование.
– Иди, – сказал он. – Я допью.
– Спасибо, Джордан, – шмыгнула носом Кейт.
Я влезла обратно в окно, и мы с ней протиснулись через битком набитую гостиную, где уже выключили свет, в ванную. Я недовольно сощурилась от света.
– Он отстегнул меня! – завыла Кейт.
– Что?
– Зак! На нас были наручники, мы так мило болтали, а потом пришла Стеф и сказала, что уходит, что ей все это надоело…
– Ну…
– Вот, и Зак такой: «Нет, Стеф, останься!» А она такая: «Ну уж нет, спасибо». А я: «Зак, все в порядке, пусть идет». И она такая: «Да, Зак», а Зак такой: «Тише, Кейт, ш-ш-ш». Он шикнул на меня!
Мне не хотелось говорить «ни хрена себе», поэтому я промолчала.
– Он ведь ей даже не нравится! – Кейт уже безудержно рыдала. – Я знаю, она просто, типа, хочет, чтобы кто-то пресмыкался перед ней, а меня он не замечает, хотя мне он, типа, интересен как личность…
Я взяла салфетку, начала вытирать ее лицо от слез и сказала:
– Но они же спят, разве нет?
– Это н-ничего не значит! – взвыла Кейт. – Уж точно не для Стеф. Только если для Зака, ведь у него такая ранимая душа и…
Это было уже чересчур. Я не удержалась и фыркнула.
– Кейт, ну хватит.
Она оттолкнула мою руку от лица.
– Да пошла ты. – Ее язык заплетался, она вылетела из ванной и чуть не сбила с ног Ди.
– Ты чего? – отшатнувшись, вскрикнула та.
А Кейт, повернувшись ко мне, выпалила:
– Оставь меня в покое!
Как говорит мой папа: Хорошенько подумай, прежде чем сказать то, о чем пожалеешь.
– Ты в порядке? – спросила Ди, когда Кейт скрылась в толпе.
– Все хорошо, – солгала я. – Типичная Кейт.
– Может, тебе воды принести?
Она с сочувствием посмотрела на меня.
– Все хорошо, – повторила я. – Спасибо.
Потом я отправилась на кухню и сделала себе тот еще коктейль: имбирный эль, остатки кавы, текила.
А затем…
– Ты отключилась? – спрашивает Нур.
– Не совсем. Помню, как мы ехали в больницу.
Еще помню звук, с которым Кейт падала с винтовой лестницы на кухне Зака: бум-бум-бум. Помню, как смотрела на нее сверху: ее глаза, опухшие и мокрые от слез, были открыты, рука ощупывала голову. Я сбежала вниз, склонилась над ней, она невнятно пробормотала: «А давайте поедем в Макдоналдс», а Гуннар фыркнул: «Лучше поедем в больницу».
Неужели я столкнула ее?
Словно читая мои мысли, Нур говорит:
– Ты много выпила. Это было девять лет назад. Всего ты не вспомнишь.
Я пошла на кухню. Сделала коктейль (коктейлем это можно было назвать с большой натяжкой). Что произошло дальше?
– Давай продолжим, – предлагает Нур.
Я хочу ей возразить, но потом смотрю на часы: осталось двадцать минут.
Разумеется, все обошлось. Пять швов, легкое сотрясение. Позднее, уже после того, как это случилось, я вспоминала о ее швах. Она говорила о своем падении с такой радостью и даже представить не могла, что через несколько месяцев ей причинят очень сильную боль и это еще долго будут обсуждать в новостях и ток-шоу.
В то время все мои мысли были примерно такими. Вот почему я замкнулась в себе.
После той вечеринки я поняла одно: Джордан мне нравится. Дело было не только в акценте, в слове «народ», которым он разбавлял свою речь, в легкой улыбке. Мне нравилась его мягкость в общении, то, как он изо всех сил старался поднять людям настроение. Мне нравились его чудные наряды. Мне нравилось, как он защищал своих друзей, даже если этим другом был Зак.
Но, конечно же, я помнила об Элизе. Она всегда была рядом с ним, они вместе занимались на «бокс-этаже», вместе стояли в очереди в кафетерии, вместе болтались по кампусу. Никто никогда не видел, чтобы они целовались, но все знали, что между ними что-то есть, точно так же, как все знали о Заке и Стеф. (По крайней мере, я знала о Заке и Стеф, потому что Кейт постоянно спрашивала, что я «думаю на их счет». А думала я, что Зак и Стеф стоят друг друга.)
– Элиза такая красивая, – пожаловалась я Ди, теперь уже куратору моего проекта и вроде-как-подруге, поскольку я не могла пожаловаться Гуннару или Кейт. Первый дружил с Элизой, вторая, видит бог, обязательно проговорилась бы, а еще потому, что тогда я верила: красота решает все, особенно если эта красота – дочь сенатора ростом пять футов два дюйма.
– Зато у тебя статья будет лучше, – поддержала меня Ди. Она считала, что сравнивать женщин с точки зрения внешности просто неприемлемо.
Ди тоже была красивой, но это не бросалось в глаза: высокие скулы и выразительные брови прятались за челкой и квадратными очками. Ее назначили куратором моей работы – мы учились по системе «один семестр – один проект», статью на пять тысяч слов нужно было сдать в конце, ну, соответственно, первого семестра. Сначала я немного побаивалась Ди, но вскоре у нас завязалось нечто вроде дружбы. В своих коронных саркастических фразочках Ди часто намекала на то, что она старше и мудрее всех нас – на самом деле она была старше всего на три года, но казалось, что между нами пропасть. Правда, иногда Ди менялась. Например, когда разговор заходил о ее парне, моднике из Нью-Йоркского университета, по которому она сходила с ума. В ответ я рассказывала ей о Джордане, когда нам надоедал мой проект. (Надо сказать, это случалось довольно часто, потому что я, по совету Гуннара, решила написать об изменении климата – тема, конечно, важная, но очень, очень скучная.)
– Когда я сказала Лиаму, что он мне нравится… – начала Ди.
– Это другое, – сразу же возразила я.
Ди уже рассказывала мне их историю: когда она училась на выпускном курсе, они с ее будущим парнем вместе были волонтерами в центре для пожилых людей. «Ну как тут было отказаться», – шутила она. Уже на второй день работы Ди, сидя за стойкой администратора, заявила ему: «Знаешь, а ты мне нравишься». Он рассмеялся, пригласил ее на свидание, и с тех пор они стали встречаться.
Но это Ди. Она получала желаемое, потому что не боялась проявлять инициативу. А я, Чарли Колберт, боялась.
– Ты должна признаться ему, – категорично заявила Ди.
Забавно, но раньше мне казалось, что мы с Ди очень разные. Ее ироничное «да что ты говоришь» и поразительная целеустремленность одновременно привлекали и пугали меня. С Ди я чувствовала себя рассеянной и несерьезной, почти ребенком. В отличие от Кейт, рядом с которой мне постоянно приходилось играть роль взрослой.
Я заныла:
– Здесь слишком жарко. Невозможно сосредоточиться.
Ди только пожала плечами. Она родилась в Калькутте и подростком переехала в Куинс вместе с отцом. От невыносимой, почти аномальной сентябрьской жары у меня чесались ладони, но Ди, казалось, ее не ощущала.
– Понимаю.
Я потянулась к окну.
– Оно вообще открывается?
Ни в одном из боксов не было кондиционера, и всего за шесть недель в Нью-Йорке я поняла, что, наверное, летом здесь без него никак. Окно со скрипом распахнулось. Я шарахнулась в сторону и тут заметила надпись «Не открывать».
Ди тяжело вздохнула и, привстав, закрыла окно, словно исправила что-то за непослушным ребенком.
– Ну давай закончим на сегодня, – сказала она. – Возвращайся к своим шумным друзьям и кондиционеру.
(Ди не особо любила Кейт – «ее всегда слишком много», – но Гуннар ей нравился, и я думала, что тоже ей нравлюсь, даже если иногда спрашивала себя, не считает ли она меня неудачницей в учебе и в любви.)
В тот вечер я рано легла спать – у Зака была очередная вечеринка, но я устала, измучилась от жары и к тому же боялась снова сорваться на Кейт или показаться Джордану круглой дурой, – но ночью кто-то забарабанил в мою дверь.
– Чарли, Чарли, Чарли! – Послышался смешок. – Открой! Ну пожалуйста, подружка!
Я поднялась с кровати – трудно было не узнать этот голос – и открыла дверь. Там, обняв Джордана за талию, стояла Кейт, они оба глуповато улыбались мне.
– Ну куда ты делась? – взвизгнула Кейт.
– Спать легла. – Я одернула свою безразмерную футболку. – Что…
Кейт уже запрыгнула на мою кровать.
– Мы пришли рассказать о вечеринке! Тебя же там не было!
– Как… мило.
– Джордан, садись сюда, на кровать! – Повернувшись ко мне, Кейт добавила: – Джордан здесь не ради Элизы.
Ее лицо растянулось в крайне самодовольной улыбке.
Как будто Кейт ничего не понимала. Как будто Джордан ничего не понимал. Но она все трещала:
– Мы сыграли раунд в «Я никогда не…»!
– Несколько раундов, – вставил Джордан, севший с другой стороны от меня.
– Несколько раундов, – зевнула Кейт.
– Значит, ты был у себя, – сказала я Джордану. – Но… ушел?
– Я же должен был проводить Кейт! – возмущенно ответил Джордан.
– Все так, – согласилась Кейт. – Он настоящий джентльмен. Боже, я так устала! – Она театрально зевнула. Кейт училась на актрису, но потом ушла, чтобы заняться журналистикой («Голливуд ждал меня, но я передумала»), и каждый раз, когда она начинала врать, я понимала почему. – Я пошла спать! Люблю вас, ребята, – прощебетала она и выбежала вон.
Джордан прислонился головой к моему плечу.
– Ну почему ты не пришла?
Его акцент заметно усилился – не-е-е п-р-р-ри-шла-а-а, – а еще от него разило какой-то выпивкой. Пиво?
– Ну, я занималась… – неловко сказала я. – Вместе с Ди. Потом… пошла спать.
– Спать! – Джордан часто заморгал. – Спать – это прекрасно.
Ром. Точно ром.
– Ты, э-э-э, не хочешь водички?
– Нет! Я в порядке. – Он как будто внезапно протрезвел. – Это странно, да? Я просто… Кейт сказала, что мы должны проведать тебя после того, как я… я ее провожу…
Ладно, не совсем протрезвел. Его глаза медленно закрывались.
– Э-э-э, да нет, все нормально, – сказала я. – Может быть, ты… ты хочешь, ну не знаю… здесь поспать?
– Это странно, да?
Да.
– Нет.
– Чарли, не говори никому, но мне не всегда там нравится. У Зака то есть. – Он громко зевнул. – Эй, Чарли, ты лучшая. Ты же это знаешь?
– Знаю.
Я перегнулась через него и выключила свет.
– Самая лучшая, – пробормотал он.
Я накрылась одеялом. Потом накрыла и его.
– От всей души благодарю, – пробурчал он, не открывая глаз.
Благо-дарю-ю-ю.
– Спокойной ночи, Джордан.
Интересно, он хотел остаться у Элизы? Может, он шел туда, а потом забыл?
– Спокойной ночи, Чарли.
Но у меня никак не получалось снова заснуть. Джордан, как оказалось, храпел будь здоров, к тому же его длинное тело излучало жар. Каждый раз, когда я отодвигалась от него – что уже было нелегко, поскольку мы лежали на односпальной кровати, – он опять придвигался поближе. Той ночью было ужасно жарко, дешевый вентилятор в углу еле-еле гонял воздух, и через какое-то время я заставила себя встать и выйти попить. (А еще принести ему воды на утро.)
Потом началась настоящая комедия ошибок.
Во-первых, Элиза. Она слонялась взад-вперед по коридору – а было уже три или четыре часа ночи, – может, ходила во сне или пыталась поймать сигнал, потому что в руке она держала телефон. Не знаю, откуда она там пришла, но на ней все еще было платье, похожее на тонкую белую комбинацию. Вся ее фигура казалась такой бледной на фоне темного коридора, что я чуть не закричала.
– Боже мой, прости! – Вид у нее был испуганный. – Прости! Подумать не могла, что кого-нибудь встречу!
– Господи! – Я перевела дыхание. – С тобой… с тобой все в порядке?
– Все хорошо! – Она покачала кудрявой головой. – Телефон, кажется, совсем сломался… – Она попятилась так, будто это ее напугали, будто это я бродила по коридору, словно привидение из готических романов, и скрылась в темном проеме своей комнаты. – Прости, – услышала я ее шепот из-за закрывающейся двери.
Во-вторых, Ди. Она умывалась, склонившись над раковиной в общей ванной. В отличие от Элизы, Ди, по крайней мере, приготовилась ко сну – надела старенькие шорты и майку, – но, казалось, она тоже была не в себе: что-то бормотала под нос и терла лицо.
– Ди?
Мне уже начало казаться, что это сон.
– Ой. – Ди обернулась. – Чарли.
– Я за водой. – В качестве доказательства я продемонстрировала ей кружку. – Видела, тут Элиза по коридорам шастает? Напугала меня до чертиков…
– Напомни, а Элиза это у нас кто?
Ди выглядела уставшей.
– Которая дочка сенатора.
Я открыла соседний кран и подставила под него кружку.
– А-а. – Ди шмыгнула носом.
Я вдруг заметила, что ее глаза припухли и покраснели.
– Эй, ты что, плакала?
Я была уверена, что она начнет отнекиваться. Но Ди опустилась на кафельный пол, все еще держась за край раковины.
– Ох, мать твою, – сказала она почти срывающимся голосом.
Обычно Ди не ругалась.
Неожиданно я почувствовала себя такой взрослой.
– Ну чего ты. – Я присела рядом с ней. – Успокойся. Что случилось? Вроде все было хорошо…
– Мой па-папа. – Она заикалась от слез. – Он… он вернул мое письмо.
Мы с отцом отдалились друг от друга, – сказала она мне на прошлой неделе во время наших занятий. Она улыбалась, как будто ничего особенного в этом не было. – Сейчас не общаемся. Мы всегда были близки, даже слишком близки. Так будет лучше.
– Ты написала ему письмо?
Она кивнула, крупные слезы катились по ее щекам.
Что у них произошло? Я попыталась вспомнить. Лиам? Что-то связанное с Лиамом? С его родителями, может быть. Они поругались с Хунаром. Или что?
– Уверена, вы скоро помиритесь. – Прозвучало довольно глупо.
Она опять шмыгнула носом.
– Ты не знаешь моего папу. Ну, типа, он самый упрямый человек на свете.
– Моя мама тоже упрямая, – ответила я.
(Господи. Ну как отца Ди – который, как я знала, забрал ее из школы в Калькутте, когда понял, что из нее выйдет толк, который посадил ее на самолет и отправил к родственникам в Куинс, а сам смог приехать только через несколько месяцев, – как его вообще можно было сравнить с моей мамой? Я пыталась поддержать Ди, но сейчас мне стыдно за свои слова.)
– Спасибо, – только и сказала она. – Надеюсь, ты права.
– А у меня в постели Джордан.
– Что?
– Знаю. – Я глотнула воды из кружки. – Кстати, мне надо разобраться с… этим. – В тот момент я чувствовала себя такой взрослой, гордилась тем, что справилась с пьяным Джорданом, рыдающей Ди и еще бог-знает-какой Элизой. – Не переживай, все наладится. У вас с отцом. Вот увидишь.
– Да, – тяжело вздохнула Ди. – Спасибо, Чарли. Увидимся завтра.
В-третьих, Джордан. Когда я почти уже заснула, он прикоснулся к моей руке. Так нежно, что я снова подумала, не сон ли это.
Я почувствовала, как он дотрагивается до сгиба моего локтя. Я повернулась и посмотрела на него. Казалось, что он спит.
Как бы не так.
Он открыл глаза. Затем медленно провел рукой по моему лицу.
– Эй, ты не против? – прошептал он.
Я покачала головой.
Он подался вперед, и его губы нежно коснулись моих. Они были такими мягкими. От него пахло ромом. Обеими руками он слегка притянул мое лицо к себе. И поцеловал меня по-настоящему, сначала осторожно, а затем более страстно.
Потом выдохнул, почти с облегчением.
– Чарли. – Он немного отстранился, но его лицо все еще было напротив моего. – Я так устал.
– Я тоже, – растерянно прошептала я.
Он приобнял меня и положил свою руку поверх моей. Совсем скоро снова послышался храп.
Когда я проснулась, Джордана уже не было.
– Время вышло, Чарли, – говорит Нур.
– Хорошо.
Я с трудом встаю. Чувствую слабость, еле дышу, как будто подцепила вирус. Я забыла, какой была моя любовь к Джордану: никаких бабочек в животе, скорее стадо слонов, проносящееся по голове и груди. Немало усилий ушло на то, чтобы забыть это чувство. Об этом я тоже забыла.
Мой внутренний голос твердит: А дальше будет только хуже.
– Может, продолжим завтра? – выпаливаю я.
Мы даже не дошли до Дня благодарения, где все это и началось.
– У меня недельный отпуск, – мягко напоминает Нур.
Твою мать. И зачем я так долго копалась в своих чувствах?
– Может… когда ты вернешься, мы…
– Конечно. – Меня бесит, что Нур разговаривает со мной так, будто я какая-то ненормальная, которую ей придется оставить без присмотра. – Давай во вторник, в десять. Ты будешь первой. – Я уже собираюсь уходить. – Чарли…
У меня кружится голова.
– Да?
– Я знаю, тебе тяжело. Так и должно быть, по-другому не получится.
– Все в порядке. – Нур должна видеть, что я справлюсь. Должна видеть, что я готова, иначе она откажется продолжать. – Я в норме.
– Дам небольшой совет. Пока меня не будет, не сопротивляйся своим чувствам. Наблюдай за ними так, будто сидишь на берегу реки. Смотришь, как плывет лист по течению.
– Лист, – повторяю я. – Понятно. Постараюсь.
– Увидимся в следующий вторник.
Пошатываясь, я выхожу из кабинета. Наблюдай за своими чувствами. Как плывет лист. Господи.
Ничего хорошего в этих чувствах нет. Они во всем и виноваты.