Как рассказать историю с отсутствующей серединой? Сами понимаете: я об этом давно задумываюсь. И сказал бы, что такое намерение, быть может, и неизлечимо, но по крайней мере контролируемо.

Большинство писателей получают письма. Моя жена саркастически говорила, что я и писателем-то стал «ради того, чтобы получать письма». Я отвечал, а точнее, объяснял, что большинству писателей (хотя и не всем) хочется получать отклик на свои произведения не только от критиков и друзей. У меня есть правило: отвечать на все вежливые письма, но никогда не обнародовать свой адрес. В моей жизни был один сталкер – с меня хватило.

Письмо, озаглавленное «Голос из прошлого», пришло от Стивена. В нем сообщалось, что теперь, после досрочного выхода на пенсию (с какой такой службы – непонятно), у него появилось больше времени для чтения и он стал меня «наверстывать». Далее следовало несколько приятных фраз… под которыми я подразумеваю не похвалы, а скорее, то, чего еще больше ждет писатель после нескольких лет работы: верное истолкование и корректную оценку какого-нибудь своего произведения. (И под корректной оценкой я не обязательно понимаю хвалебную.) Встретиться он не предлагал, что, как мне помнится, было для него характерно. И я поймал себя на том, что мне его не хватает. Но так ли это? Во всяком случае, при виде его чрезвычайно аккуратного, хотя уже слегка нетвердого почерка на меня нахлынула ностальгия, смешанная с некоторым любопытством; поэтому я сам предложил встретиться и где-нибудь посидеть, когда он в следующий раз окажется в Лондоне. Он и в этой ситуации повел себя достойно: не нагрянул через несколько дней, а вышел на связь месяца через полтора. Встретились мы в баре привокзальной гостиницы и пробежались по основным вехам жизни каждого. У него – женитьба, один ребенок, нынче проживающий в Австралии, безболезненный развод; у меня – женитьба, бездетность, вдовство.

Он объездил весь мир по делам фирмы; я сидел дома за пишущей машинкой. И так далее. В какой-то момент я спросил, вспоминает ли он Джин. «Частенько», – ответил он. Такой ответ распознавался как правдивый и полностью в его духе. Скажи он «постоянно» – я бы уклонился от дальнейшего; «редко» – я бы не заинтересовался. Но «частенько» означало, что именно это и подразумевается.

– Хотелось бы знать, как сложилась ее судьба, – изрек я, пожалуй, не совсем искренне.

Стивен, как напомнил мне его ответ, уклончивостью не страдал никогда:

– Я тебя прошу: помоги нам встретиться по новой.

– У меня даже нет ее адреса. Где она сейчас – понятия не имею.

– А у меня есть. Электронный, конечно. Она бизнесом занимается: все для садоводства.

– Тогда почему бы вам не обойтись без меня?

– Мы и раньше без тебя не обходились, – ответил он. – Это ведь ты нас познакомил.

– Так-то оно так, но… сейчас мы все уже выросли. Считай, пенсионеры и все такое прочее.

– Тем более.

Я выдержал паузу. Отчасти для того, чтобы осмыслить, как он произнес это «мы»: «Мы и раньше без тебя не обходились». Сейчас ни о каких «мы» не могло быть и речи, но в его тоне сквозило другое.

– Стивен, думаю, это далеко не лучшая затея.

– Отчего же?

– Зачем ворошить прошлое? Не буди лиха, пока оно тихо – как-то так.

– Вот уж не думал, что ты будешь сыпать банальностями.

– Иногда банальность – это мудрость веков.

Он покачал головой:

– Как эта, например.

Я вспомнил, что он временами бывал со мной довольно суров, когда я делал попытки врубиться в философию; мне это и сейчас понравилось.

– А ты сам разве никогда… этого не делал? – спросил он.

– Не делал чего?

– Не ворошил прошлое.

– Ну, раз-другой – после смерти жены. От силы трижды.

– Ну и?..

– Говорю тебе: не лучшая идея. Нет, не так. Один раз идея была неплохая, один раз – хилая и один раз – провальная.

– Вот видишь. Короче, это совсем другое.

– Почему же? В каком смысле?

– В том смысле, что я – не ты.

Это, во всяком случае, было неоспоримо.

Великое Воссоединение. Быть может, напрасно я организовал его именно таким способом, но поначалу мне казалось, что идея хорошая, как сказал один крендель, прыгнув с моста. В общем, судите сами. Джин тогда обреталась близ Суиндона, а мой путь лежал из Лондона, так что Оксфорд виделся вполне подходящим промежуточным пунктом. А как насчет… ну, почему бы не попытаться отыскать ту старую харчевню для грузчиков на крытом рынке, куда мы захаживали? А если не отыщем, тогда, может, встретимся у мясной лавки, где при входе во множестве висели на крюках тушки дичи? Если это место еще существует. Короче, вот мой номер мобильного.

А потом я обозначил это место встречи Стивену, но на полчаса позже и сказал, что маякну ему, где мы находимся: пусть подойдет сзади, прошагает мимо Джин, а я его как бы не замечу; потом пускай сделает еще один круг. Если я сочту, что настроение неподходящее, то проигнорирую его повторное появление, и тогда мы с ним встретимся в «Кингз-армз» примерно через час; если же я сочту, что атмосфера подходящая, то вскочу из-за стола.

– Ты совсем не изменилась, – сказал я, когда Джин села напротив меня.

– Врунишка, – жизнерадостно ответила она.

– Ну, то есть с поправкой на обстоятельства. Хотя нет; в самом деле нет.

Надо признать, с моей стороны это вышло неуклюже. Я лепетал, что черты ее лица все те же, и улыбка, и глаза, но она меня перебила:

– Некоторые твои книги мне нравятся, некоторые – нет.

– Ничего удивительного.

– Эти романы-гибриды, которыми ты увлекаешься… по-моему, это лишнее. Нужно определиться: либо одно, либо другое.

В прежние времена у меня бы, наверное, вырвалось: «Ну хоть некоторые из моих книг тебе нравятся». Теперь же я твердо заявил:

– Раз мои книги тебе не по нутру, переубеждать не стану, только ты заблуждаешься, если думаешь, что пишутся они от балды.

Она вздернула бровь, как будто я обидчивый старый дурак; мне оставалось только перейти к делу.

– Ты когда-нибудь вспоминаешь Стивена?

– Да.

– И какими словами ты его вспоминаешь?

– Нежными.

Мы побеседовали о ее жизни между «Тогда» и «Теперь», о ее садоводческом бизнесе, и я не отпустил ни одной шутки о «гибридах» (возможно, на клумбе они ей нравились), а потом вскочил из-за стола – наверное, несколько мелодраматично – и воскликнул:

– Легок на помине! – И дальше: – Может, присоединишься к нам?

И Стивен, как сорок лет назад, скользнул между мною и Джин. Он смотрел на нее, но она смотрела только на меня, причем отнюдь не благосклонно.

– Надо же, романист, – бросила она, и я отметил ее нешуточную злость. – Бумагомаратель сраный, опять за свое, да?

– Понимаешь, – ответил я, – у меня всегда было такое чувство, что форма не менее важна, чем содержание.

– И теперь доволен собой, писака долбаный! Так я и знала, что тут дело нечисто. – А затем, повернувшись к Стивену: – Как видишь, я все так же несдержанна на язык.

Он тихо произнес:

– Ты, наверное, помнишь: мне всегда это нравилось.

Она улыбнулась.

– Теперь я, похоже, совсем распоясалась. Вот что жизнь с нами делает… во всяком случае, со мной. А ты по каким поводам выражаешься, Стивен, и в каких обстоятельствах?

До меня дошло: если я когда-то и контролировал эту ситуацию, то сейчас определенно нет.

– Ну, бывает, что ругнусь, не без этого, – ответил он, – время от времени, но, я бы сказал, только в свой адрес.

– Боже правый, Стивен: вот этот заделался гребаным щелкопером, а ты, мать твою, – святошей.

Тут мы, слава богу, хохотнули в один голос, и впечатление было такое, будто время спрессовалось, а мы, пусть совсем ненадолго, взялись наверстывать упущенное. Нет, это не совсем верно: скорее, мы как будто возвращались к исходной точке.

А примерно через полчаса Стивен, поднявшись из-за стола, сказал, что рад был нас тут застукать, и при этих словах мы вновь дружно рассмеялись. Он уточнил, что спешит на поезд – эта кодовая фраза означала: «Когда наговоришься с Джин, увидимся в „Кингз-армз“». Кто сказал, что писатели от природы несклонны к практичности? Или, если угодно, к изворотливости? Когда она, в свой черед, встала, чтобы распрощаться, я объяснил:

– Стивен намекнул, что наша с ним договоренность о встрече в «Кингз-армз» остается в силе. Хочешь – присоединяйся: сделаешь ему ответный сюрприз.

– Ты сегодня чертовски доволен собой.

А хоть бы и так. И она последовала за мной в «Кингз-армз», где я вскоре оставил эту парочку наедине, поскольку спешил на поезд – да-да, без дураков.

Когда я вставал из-за стола, Джин сказала:

– Вы манипулятор, мистер Барнс.

Но на мой слух, ее реплика прозвучала похвалой. В поезде я вернулся к этой мысли. Неужели я всегда был манипулятором? Иногда – пожалуй, иногда – отнюдь нет. Впрочем, она говорила не об этом. Она имела в виду манипулирование чужими судьбами. Но разве, по большому счету, не все писатели таковы? По крайней мере, в собственных изреченных мыслях.

Проезжая Рединг, я припоминал свои попытки ворошить прошлое – в особенности один эпизод. Много лет назад у нас произошло мимолетное дружеское знакомство, и теперь с обеих сторон было больше настойчивости, но вместе с тем и больше нервозности. Как в плане отношения друг к другу, так и в плане внутреннего состояния: бывает, что, не успев зайти, ты уже торопишься выйти, – понимаете, о чем я? Короче, мы договорились вместе пообедать, затем поужинать и еще раз пообедать, а впоследствии я поймал себя на том, что не могу забыть ее красное пальто, в котором она как-то раз пришла на свидание, причем когда: тому назад лет двадцать? Больше? А она с жаром стала доказывать, что никогда в жизни не носила красного пальто, но стоило мне сказать, что я твердо в этом уверен, как она ввернула: «Ты смотришь на меня в подзорную трубу, только не с того конца». Уж не знаю, чем я заслужил такой упрек. Разве зазорно вспомнить, каким был человек давным-давно, а после размеренно двигаться вперед, к нему сегодняшнему? Наверно, нет. Тут я задергался, и мы без лишних слов закрыли эту тему – неизвестно, куда она могла бы нас завести. А впоследствии Джин призналась, что да, действительно, имелся у нее в гардеробе предмет, который я вполне мог принять за красное пальто, хотя на самом деле это был скорее плащ с капюшоном.

И я невольно задался вопросом: не смотрит ли на нее и Стивен через подзорную трубу с неправильного конца?

У Пруста где-то сказано: «…воспоминания, что сохранили мы друг о друге, даже в любви, отличаются тоже». Я бы заменил здесь «даже» на «особенно».

Понимаю: в этой книге довольно много Пруста. А я даже не прустианец. Но наверное, это заметно, поскольку я цитирую его (как только что сделал) главным образом для того, чтобы оспорить.

Я уже вам говорил, что пообещал Стивену и Джин никогда о них не писать. Нет, хуже того: я дал клятву. Поклялся на Библии. Мыслимое ли дело, в двадцать первом веке? Похоже на некоторые президентские клятвы. Помните первое приведение к присяге Дональда Трампа? Его предупредили, что перед ним будет та самая Библия, на которой его бесчисленные предшественники клялись не нарушать конституцию. Он ответил – бунтарь, бунтарь! – что предпочел бы воспользоваться своей личной Библией. (Видимо, у него имелся старинный экземпляр «Библии нечестивых» – выполненная в 1631 году перепечатка Библии короля Иакова, где по недосмотру наборщика седьмая заповедь читалась как «Прелюбы сотвори». Тогда это было бы к месту.) Короче, возникло противостояние, но в конце концов было решено, что хранить верность конституции и всему остальному он поклянется на обеих Библиях. И все мы убедились, как двойное количество Библий удвоило его благочестие на этом высоком посту.

Так вот, когда за пару недель до их свадьбы Джин попросила меня поклясться на Библии никогда не писать про них со Стивеном, мне подумалось, что она шутит. Я ответил, что лучше уж поклянусь на томике стихов Эмили Дикинсон. Или, чуть не сорвалось у меня с языка, на «Правилах игры в крикет», или на расписании автобусов, или на свежей предвыборной программе лейбористской партии. Но лицо ее было ужасающе серьезным. Ну да ладно, не мне же предстояло идти под венец. Но вместе с тем я был поражен таким уровнем недоверия. Из своего кабинета я принес Библию в ламинированном переплете – единственный экземпляр во всем доме, – на ходу сдувая пыль с верхнего обреза. Поинтересовался, что для Джин предпочтительней: чтобы я во время клятвы держал Библию над головой, или чтобы сжимал ее в одной руке, а другую поднял в президентском жесте, или чтобы положил одну руку поверх нее, а…

Нет, у меня, если честно, и в мыслях такого не было: просто абсурдность ситуации подталкивает к искажению воспоминаний или, скорее, к вымыслу. Но вот о чем я и в самом деле подумал: если нарушу эту клятву, кто меня осудит и как покарает? Не ввергнет же меня ветхозаветный Иегова в озеро огненное и серное – уж не знаю, что это за водоем. Или, возможно, Господь из Нового Завета (см. тему «Джимми Картер и прелюбодеяние») позволит мне отделаться легким испугом. Но поскольку оба эти варианта исключены (как в настоящем, так и в прошлом), я прикинул, что шансы на божественное возмездие – меньше нуля. Мы пришли из вечного небытия и туда же вернемся. Это может изменить (хотя и не обязательно оправдать) наше поведение по отношению к покойным. Или, возможно, Джин считала, что за нарушение клятвы меня покарает совесть. Так или иначе, один атеист поклялся другому на книге, которой оба всю жизнь пренебрегали, не делать того, что впоследствии было сделано.

Со Стивеном все обстояло не так. Мы с ним вместе выпивали. В какой-то момент он отвел взгляд и тихо сказал:

– Надеюсь, тебе никогда не придет в голову написать про нас с Джин.

И я ответил:

– Конечно нет… да и вообще так не делается.

И он ответил:

– Вот и славно.

На том и порешили. Я не стал докучать ему теорией литературной ферментации. Но сейчас, как ни странно (впрочем, что тут странного?), у меня такое ощущение, будто предал я в основном Стивена, а не Джин.

В последние годы я часто задумываюсь о том, как мы обращаемся мыслями к усопшим, насколько быстро воспоминания о них превращаются в миф, а некогда реальные люди – в коллекцию занятных сюжетов (но может ли быть иначе?). Помню историю, которую любил рассказывать мой отец. Вырос он в Дербишире и как-то раз, приехав навестить родных, отправился на футбол. Остановил свой выбор на секторе без сидячих мест; хозяева поля играли хуже некуда, и вдруг один из нападающих прорвался с мячом к воротам гостей. «Бей, Брейди!» – выкрикнул кто-то слева от моего отца. На что болельщик позади него гаркнул: «Не бей Брейди – бей всех этих мудаков!»

Он, конечно, не сказал «мудаки». Мой отец то есть. Он сказал «болваны». За всю жизнь я не слышал от него ни единого бранного слова или его производных. Дальше «болванов» он не заходил (во всяком случае, на людях). Это я сам заключил, что у того болельщика на секторе без сидячих мест слетели с языка «мудаки», и потому эпизод становится чуть-чуть ярче отцовского – если тот случай вообще имел место. Фамилию нападающего мне уже не вспомнить: «Брейди» – это мое вынужденное изобретение. Не поручусь и за то, что произошло это на стадионе графства Дерби. Или за то, что отец приехал навестить родных. Как я понимаю, он мог быть еще школьником. Или студентом Ноттингемского университета. Но тогда мне придется указать место и время того инцидента (когда? сто лет назад), а иначе такому обмену репликами не хватит даже скромной глубины занятной байки. На мой взгляд, предысторию не грех и подправить при условии сохранения главной, основополагающей правды сюжета. Которую сейчас уже не проверить. Моего отца нет в живых тридцать лет, а Брейди, который на самом деле никакой не Брейди, наверняка и того дольше.

«Уж не знаю, что это за водоем». Согласно моему словарю, сера означает «горящий камень» – предположительно то, чем засыпали грешника сверху или на что укладывали его рогатые-хвостатые дьяволы с вилами, когда на заднем плане бурлили и скворчали целые горящие озера этого вещества. Но мы нынче не верим в ад, а сера, или сульфур теперь – морально приятный перенос значения – название бабочки. Можно было бы ожидать, что она окажется цвета раскаленного камня, но в действительности она желто-лютиковая (если это самец; самка – бледно-зеленовато-желтая). Что слегка загадочно.

Коль скоро ад – уже дело прошлое, да и Трагическая Эпоха давно миновала, горячие камни используются в основном для массажа. В зрелые годы Джин пристрастилась к спа-процедурам и на выходные уезжала в загородные отели, предлагавшие весь спектр услуг: горячие камни, холодные ванны, грязевое обертывание и так далее. Я представлял ее лежащей на спине, закутанной в простыню, с ломтиками огурца на веках.

Слова «сера» и «сульфур», как я узнал из более надежного словаря, некогда употреблялись как синонимы. Именно это вещество придавало аду такой запах. И было ярко-желтого цвета. Так что в названии бабочки нет ничего загадочного. Вы, наверное, заметили мою привычку поправлять самого себя. В молодые годы мне казалось, что я знаю, как устроен мир, что в нем истинно и твердо, а что податливо и мягко. Потребность в самокоррекции приходит с возрастом, как и привычка к повторению. Наверное, это как-то связано со смертью и исходом из земной жизни. Как в стародавние времена – признание своих грехов и ошибок. Теперь перед смертью ведется другой счет. «Я всего лишь хочу прояснить эту единственную подробность», – говорим мы. Будто от этого что-то радикально изменится – хоть в тот момент, хоть позже.

Как бы то ни было, вернемся назад: Стивен и Джин, Часть Вторая. Их романтический период – второй период ухаживаний – я не засвидетельствовал; оно и к лучшему. Когда-то по указке Стивена я срежиссировал их воссоединение; остальное зависело только от них. Я велел себе никак не содействовать тому, что будет дальше; не исключено, что у них даже тогда мог продолжаться спор о том, носила она красное пальто сорок лет назад или нет. Я сказал им, что работаю над книгой, – беспроигрышная отговорка, потому что я так или иначе работаю беспрерывно. Однако прошло четыре месяца, и они прислали мне письмо – совместное – с просьбой быть их шафером. В церковном свадебном обряде. Тогда до меня дошло, какую большую в конечном итоге роль я всегда играл в их судьбе. Их сообщение меня порадовало; кроме того, оно задало траекторию повествования и удовлетворительное завершение сюжета, какое редко наблюдается в жизни. Четыре десятилетия назад мне хотелось поучаствовать в какой-нибудь публичной церемонии. Теперь наконец этот миг был близок, и я решил не упускать свой шанс. На сей раз, в реальной житейской версии, не ожидалось ни комичного жонглирования кольцом, ни речи, изобилующей двусмысленностями, ни скабрезных шуток в адрес жениха.

Но оказалось, что шаферу вообще не дадут слова. Джин посчитала, что эта традиция давно приелась.

В пожилом возрасте у нее прорезалась любовь к собакам и к долгим загородным прогулкам с ними. К моменту воссоединения со Стивеном она завела джек-рассел-терьера по кличке Джимми. Он был самым мелким из всего помета, и на первых порах она носила его в кармане пальто. Когда я его увидел, ему исполнился почти год; он, видимо, достиг своего окончательного размера, но все еще оставался мелким. Не знаю, известна ли вам такая порода, но в целом это собаки резвые, с норовом. И остроумные. (Бывают ли собаки остроумными? Ну, один мой знакомый держит джек-рассел-терьера, который, когда хочет есть, бежит к своей миске, ложится на спину и задирает лапы, изображая голодную смерть. В таком положении он будет оставаться до тех пор, пока на него не обратят внимание.) Они также известны своей агрессией, яростью и внезапными перепадами настроения. Например, в дневное время Джимми позволял гладить себя по спинке, но если его гладили впотьмах, кусал всех без разбора.

Когда Стивен впервые пришел в гости к Джин, за дверью раздался неистовый лай. Через щель хозяйка дома предупредила: «Не смотри ему в глаза». Стивен попытался приласкать Джимми, но тот нещадно тяпнул его за большой палец. Потом прокусил ему отвороты брюк и шнурки, а также помочился на свитер, неосмотрительно брошенный в пределах собачьей досягаемости. Было ясно и естественно, что песик всего лишь защищал свою хозяйку; но ко всему прочему это был еще и ревнивый гаденыш. Почему-то он приходил в бешенство, если при нем Стивен наклонялся к Джин – например, стоя возле дивана, где она сидела, – наклонялся в манере, которая, на собачий взгляд, казалась угрожающей. А Стивен всего лишь подавал Джин чашку чая.

Но Стивен не сдавался: ходил с ними на прогулки, убирал за Джимми дерьмо, наполнял собачью миску обрезками от воскресного жаркого – просто для разнообразия: не все же песику питаться «Галетами из индейки для резвых собачек». Пусть это был банальный подкуп, но тактика оказалась верной. И мало-помалу Джимми начал осознавать полезность Стивена и понимать, что крупные мужские габариты сулят всяческие преимущества. При раскатах грома и вспышках молнии, не говоря уже о фейерверках, Джимми бросался именно к Стивену, чтобы втиснуться между валиком дивана и теплым мужским бедром. И в конце концов решил, что его обязанности защитника распространяются на дом и сад Стивена в такой же мере, как на дом и сад Джин.

Я не хочу распространяться о Джимми, но одним из многих его привлекательных качеств была мгновенная реакция на любое возможное нарушение границ домашней территории. Причем не обязательно человеческое. Когда почтальон опускал в дверную прорезь письма, пес перехватывал конверты в воздухе и грыз до полного их подчинения своей воле. Для Джин стали обычным делом счета за газ со множеством перфораций. Расправившись с почтой – хорошо еще, что не с почтальоном, – Джимми топтал письма до тех пор, пока они не застывали без движения и признаков жизни. Тогда он в благодушном настроении ненадолго удалялся на свой коврик.

Я с детства не жил под одной крышей с собакой и теперь узнавал от Джимми разные, прежде не известные мне факты о семействе псовых. Например, что библейская фраза «пес возвращается на блевотину свою» – это отнюдь не метафора.

Нелепо устраивать мальчишник в возрасте за шестьдесят. Поэтому Стивен просто наведался ко мне домой на пару бокалов белого вина. Он спросил, не откажусь ли я присмотреть за Джимми в церкви.

– Неужели Джимми будет туда допущен? Это, я бы сказал, весьма рискованно.

Стивен объяснил, что они с Джин получили аудиенцию у викария. Во-первых, то, что один из них разведен, – это не помеха: церковь в наши дни только рада оказывать платные услуги. Что же до присутствия Джимми, Стивен спросил, можно ли разрешить маленькой собачке, известной хорошим поведением, сопровождать свою хозяйку. Он подготовил аргументы: все Божьи твари и так далее. Да и то сказать: некоторые храмы даже предлагают ежегодное благословение животных, на которое можно привести дряхлую лошаденку, золотушного кролика и прочих. Но викарий, несмотря на все свои последующие промахи, ответил, что, по его опыту, животные во время службы доставляют куда меньше хлопот, нежели младенцы.

На прощанье Стивен сказал:

– Это чудо. Я уверен, что поступаю правильно. Сейчас все не так, как в первый раз, – теперь краски намного богаче. Я обрел свое место. Где мне всегда надлежало быть.

Когда он ушел, Джин прислала мне эсэмэску. «Жутко нервничаю. Тебе, мб, придется держать меня за руку, Дж-с. Чмок».

Я ответил: «Конечно. Это нормально. Тревожиться то есть. Но и держаться за руки тоже».

(Я вам рассказывал, как однажды мы с Джин переспали? Да, я так и подумал, что вы, наверное, удивитесь. Это событие неудержимо нахлынуло на меня со всей мощью автобиографической запомнившейся естественно-спонтанной мысли, когда я в который раз проверял, надежно ли лежит кольцо у меня в кармане. Дело было в конце нашего выпускного курса. Можно сказать, пресловутое студенческое увлечение. Джин снимала квартиру на паях с двумя другими девушками, которые уехали домой на выходные. А я околачивался поблизости. Где был тогда Стивен – не знаю. В итоге мы с ней оказались в постели. Но ничего путного из этого не вышло. Выяснилось, что я то ли не могу, то ли не хочу – граница подчас очень зыбкая. И ведь не сказать, что я напился – даже такого оправдания у меня не было.

– Думаю, это из-за того, что ты мне слишком сильно нравишься, – сказал я.

Свет был погашен, и она ответила:

– Или не слишком.

Но нет, в тех обстоятельствах это была всего лишь удачная реплика. В каком-то смысле она принесла облегчение нам обоим: мы не предали Стивена. Хотя, конечно, предали. И более того, мы всю ночь жались в ее тесной односпальной кровати. Я лежал без сна и думал о том, что плохое иногда оборачивается хорошим. И наоборот. О том случае мы больше не упоминали. Не то чтобы это было какое-то табу – просто речь не заходила. И я уверен, что Джин ничего не сказала Стивену, потому что, заставив меня поклясться на Библии, она включила все упоминания о «той ночи» в пункты моей клятвы.)

Меня слегка удивило, что они венчались в церкви. Стивен объяснял, что это решение Джин. Джин объясняла, что Стивен, по ее убеждению, желает именно этого, хотя и не может внятно сформулировать. Оба говорили, что это делается не столько для них самих, сколько в угоду близким. Люди – утверждали оба – в большинстве своем жаждут «достойной церемонии, чтобы потом было что вспомнить». Но разумеется, без всякой вековечной чепухи, когда невеста обещает повиноваться, а жених – оcыпать ее всеми мирскими благами. Венчание планировалось сверхсерьезное, если вы понимаете, о чем я.

Викарий… ну никогда не знаешь наперед, что получишь, если ты не усердный прихожанин, верно? Этот человек, который всего пару раз встречался со Стивеном и Джин, обратился к ним – и к нам, обычному сборищу близких знакомых, дальних родственников, бродяжек и случайных прохожих – «дорогие друзья». Ну хотя бы не добавил «во Христе». А затем подвел итоги жизненных путей Стивена и Джин до этого момента, будто рассказал какую-то нелепую библейскую притчу. Заблудшая овца, найденная овца, радость на лоне Божьем от благополучного возвращения домой скитальца – или, в данном случае, двух скитальцев, бла-бла-бла. Плюс отдельные упоминания блудного сына. И когда он закончил свое помпезное переосмысление их судеб, кое-кто из присутствующих зааплодировал! Это нынче дополнительное церковное новшество. Думаю, начало ему положили недоросли. Я держал руки по швам. А когда дело дошло до главного вопроса – если кому известны какие-либо веские причины или препятствия, мешающие соединить жениха и невесту в священном как-там-говорится, тот должен признать это сейчас или вечно держать язык за зубами – меня так и подмывало сказать: «Я, знаете ли, провел ночь с невестой». Но в тот момент я проявил героическое самообладание.

В общем и целом я чувствовал, как меня обступает эта извечная смесь тоски и жалости к себе. Держать ее на расстоянии помогало, смешно сказать, присутствие Джимми, который лежал у передней скамьи между моими ступнями и вел себя безупречно. Стивен после первого же укуса купил для Джимми алый ошейник с круговой надписью «ОСТОРОЖНО». Перед свадьбой Джин вплела в ошейник весенние полевые цветы, отчего песик вызывал умиление и даже ласку со стороны тех, кто за лепестками не увидел предостережения). Однако на каком-то этапе церемонии я услышал знакомый тихий звук, как будто рядом скреблась собака. Ничего страшного, подумалось мне. Но, опустив глаза, я увидел, что Джимми вполне целенаправленно выдергивает цветы из своего ошейника. Словно говоря: не оскорбляйте собачье достоинство таким украшательством. Я улыбнулся, заметив, что на церковном полу растет ворох лепестков и стеблей. И хотя, подобно большинству писателей, я нередко поддаюсь соблазну интерпретации или метафорического уточнения обыденного, мне даже в голову не пришло, что такой эпизод, облеченный в слова, может показаться чуть более зловещим, а то и в некотором смысле пророческим: дескать, в грядущие годы не все будет залито солнцем и усыпано весенними цветами. А дай я себе труд задуматься, так мог бы попросту отмахнуться от этой мысли, как от пошлого символизма, чуждого моей книге.

Выданная в церкви брошюра с порядком службы повергла меня в шок. Такие фотографии привычнее видеть на похоронах, а в моем возрасте на похоронах бываешь куда чаще, нежели на свадьбах, и разглядываешь фотопортреты покойного в разном возрасте: от щекастой крохи до любящего деда или любящей бабушки в окружении одного-двух поколений потомства. На мой взгляд, все это очень трогательно. Но я не припомню, чтобы раньше видел такое на свадьбах. Здесь было шесть наборов фотографий: Джин и Стивен двадцатилетние, Джин и Стивен в шестьдесят… и на каком-нибудь снимке каждого периода неизменно присутствовал я, что в тогдашнем моем настроении показалось мне жутковатым.

И это усугубила произнесенная в хлопающем шатре речь жениха с воспоминаниями о том, как я познакомил их в университете и они сразу потянулись друг к другу, но были слишком молоды, чтобы связать себя обязательствами, а дальше шли годы, когда происходило одно-другое-третье, и вот Джулиан, во всех смыслах друг жениха, опять свел их вместе, как волшебник, как deus ex machina[4] в финале античной пьесы, если не считать того, что в нынешней пьесе им отмерены еще многие лета, долгие золотые годы, за которые счастливая пара будет мне вечно благодарна. Я еще подумал: это не совсем верно, это некий перекос, это смахивает на беллетристику… и тут понял, что все взгляды устремлены на меня, и сделал какие-то жесты – пожал плечами, улыбнулся, раскрыл ладони – дабы показать, что я, конечно же, в запредельном восторге, но больше не хочу нести ответственность за свои действия, потому как отныне все зависит от них двоих и, если они наломают дров, я не виноват. Да, знаю, жестами этого не передать, но я старался. Однако на этом дело не кончилось. Кто-то из гостей завел «Ведь он отличный парень», что мне в свой адрес доводилось слышать нечасто, если вообще доводилось; эту песню дружно подхватили гости, и Стивен стал дирижировать, а я смотрел на Джин: та, конечно, улыбалась, но я-то знал эту особенную улыбку – нипочем не угадаешь, что за ней кроется. Поэтому я наклонился и стал гладить Джимми, который обладает существенным и хорошо развитым достоинством: он всегда ясно выражает свои мысли и никогда не лукавит. А после, когда торжественная часть сменилась толчеей, потом застольем, потом танцами, ко мне все время подходили люди, кое-кто – со слезами на глазах, и благодарили за сотворенное мною чудо; несколько женщин меня расцеловали, а одна сказала, что в случае необходимости пригласит меня в качестве Мистера Свата.

Но я, не ощущая себя ни волшебником, ни deus ex machina, ни даже Мистером Сватом, только улыбался, неопределенно кивал, а потом решил напиться. Не просто напиться, а до потери пульса.

И это еще не все. Знаете такую примету: невеста подбрасывает в воздух свой букет, и кто его поймает, вскоре тоже пойдет под венец. Так вот, Джин этого делать не стала. Когда ей подали знак, что пора бросать букет, она обошла всех присутствующих, в конце концов нашла меня, развалившегося в кресле и определенно неспособного управлять автомобилем, и бросила букет мне на колени. А потом наклонилась и чмокнула меня в щеку. После этого мужская компания в очередной раз нестройным хором завела «Ведь он хороший парень», но я откинулся на спинку кресла и смежил веки, так что пение продлилось недолго. У меня в голове металось несколько мыслей. Одна заключалась в том, что я овдовел всего три года назад и, конечно, не искал новых знакомств. Быть может, Джин таким способом убеждала меня поторопиться – tempus fugit[5] и все такое. А может, она просто отнеслась ко мне с сочувствием и нежностью. А может, все объяснялось ее состоянием, но отнюдь не моим. Потому что это был… нет, не враждебный жест, отнюдь. И не пассивно-агрессивный. Но такой, будто она говорила: «Я посмеялась, когда ты делал все эти забавные жесты, снимая с себя ответственность за происходящее. Но на самом деле все чертовски серьезно, это мой… наш… последний шанс на счастье, и, конечно, все зависит от нас со Стивеном, да, но в то же время нет. Все мы уже более чем взрослые… только, на мой взгляд, никто никогда не бывает полностью взрослым, все мы – лишь младенцы во взрослом одеянии – (Джин часто рассуждала на эту тему), – но уже настолько взрослые, что вряд ли станем взрослее, а потому хочу напомнить тебе, крошка Джулс, что это относится и к тебе; да еще как; в полной мере, особенно к тебе».

Вероятно, рассуждала она совсем не так, или не совсем так, но важно то, как я истолковывал ее мысли. Я посмотрел на весенние цветы у себя на коленях, поднял букет, наклонился к Джимми, все так же преданно лежавшему подле моих ног, и принялся заправлять стебли ему за ошейник. Но они оказались слишком толстыми, а я от вина сделался несколько криворуким, поэтому Джимми повернул голову, зарычал и куснул меня. Что выглядело, по мне, очень забавным, потому как лишний раз подтверждало его отличие от представителей рода человеческого: он был неспособен на хитрость, лицемерие и напускное веселье. Тогда я нагнулся, чтобы его погладить, и поведал ему эту истину, а он, свернувшись у меня в ногах, вновь успокоился.

Естественно, Стивен и Джин устроили себе медовый месяц, проехав через Францию и Италию – в основном по тем местам, которые каждый из них уже посещал с кем-то другим. Это, должно быть, осложняло ситуацию, невольно подумал я. Удавалось ли им нормально беседовать меж собой об этих «других» во время прогулок по Promenade des Anglais[6] и близ Пизанской башни? Теоретически – с легкостью, поскольку предыдущие спутники оказались в проигрыше, а Стивен и Джин вышли победителями. Но на практике так выходит не всегда – прямо говорить о бывших возлюбленных (и супругах), пытаясь придать им должный вес в своей судьбе и подчеркивая при этом, что, конечно же, главное их предназначение заключалось в том, чтобы послужить невинными и беспечными предвестниками славного настоящего. На первый взгляд это может показаться некоторым упрощением, правда? Даже «простое» любопытство к предыдущим возлюбленным другого способно вызвать ревность. Да, вы «победили», но ведь ваш невинный «соперник» провел месяцы или даже годы с близким вам человеком на пике их совместной жизни – с человеком, который достался вам уже в пенсионном возрасте. По-моему, любая эмоциональная ситуация может легко повернуть в обратную сторону. А потом, когда я представил себе их путь на юг – Лион, Ницца, Чинкве-Терре, Тоскана и обратно на север, – мне подумалось: не терзает ли меня самого нечто похожее на зависть, а то и ревность? Нет ли здесь иронии судьбы, как по-вашему? Но с другой стороны, почему эмоциональная жизнь должна становиться более ясной и постижимой только оттого, что мы делаемся старше? Возможно, те предшествовавшие годы просто сызнова и небезосновательно готовятся разбить нас в хлам. Я никогда не верил в безмятежность стариков – она всегда казалась мне басней, призванной сделать их более достойными восхищения, а нас – более благодушными.

Однако в общем и целом я старался не усложнять свои размышления о Стивене и Джин, а просто радоваться тому, что они снова вместе. (И да, меня охватывало подлинное волнение – такое ведь не каждый день случается, правда? Мне не приходят на ум другие примеры – будь то из жизни или из беллетристики – таких долгожданных воссоединений. Потому я и гордился своей причастностью к союзу новобрачных.) Но вместе с тем я был доволен собой: шутка ли дело – вернуть двух старинных друзей в свою жизнь, а также в жизнь друг друга. Это дорогого стоит. Я достиг того возраста, когда большинство моих добрых знакомых, которые на поколение или хотя бы на полпоколения старше меня, уходили один за другим. И ведь нельзя сказать, что смерть руководствуется упорядоченным, хронологическим подходом к выбору способов убийства. Когда умерла моя жена, ей было всего шестьдесят восемь.

Я пишу это в возрасте семидесяти семи лет, и сейчас настает черед моего поколения. Мартин Эмис любит (скоро будем говорить «любил») меланхолично повторять: «Беда в том, что можно завести новых друзей, но нельзя завести старых». Полагаю, эту мысль он позаимствовал у Кристофера Хитченса (умершего в шестьдесят два года). Помню, я пару раз слышал это изречение, но не вполне понимал, на что люди жалуются. Да, заводить новых друзей с возрастом становится все труднее, но и отраднее. Внезапно на вашем горизонте появляется целая незнакомая жизнь, с неизведанным прошлым и будущим, которое еще предстоит исследовать в долгих разговорах. В этом и заключается радость обретения «новых новых» друзей. Будь у вас возможность завести «новых старых» друзей, это, несомненно, стало бы приглашением к самодовольству и мужским предрассудкам – условно говоря, к вельветовым брюкам и жеваным курительным трубкам с налетом сентиментальности.

И все же да, со мной произошло нечто подобное: нежданно-негаданно я обрел двух «новых старых» друзей, пусть и не совсем в том смысле, какой вкладывал в это выражение изначально. Мы вновь оказались здесь, втроем, и, вопреки вашим ожиданиям, дело обошлось без морщинистых воспоминаний: «Э-э-э, помнишь, как мы катались на плоскодонке и Стивен потерял шест?»; «Интересно, какая судьба постигла старину Кривомордена, который, как и следовало ожидать, в итоге оказался геем?»; «А ты знал, что Хендерсон покончил с собой?» И так далее. Хотя иногда мы и возвращались к университетским временам, но больше увлекал нас этот новый проект: «Стивен и Джин, Часть Вторая». И для меня их история приобретала странную, дополнительную остроту. В своих романах я не раз писал о любви, но мало кого из моих героев ждал счастливый конец. Они, конечно же, не стремятся к искуплению – этому христианскому понятию, которого я ни разу не наблюдал в реальном мире, разве что в чрезвычайно ослабленном варианте, излюбленном спортивными обозревателями. Лучшее, что я могу предложить персонажам, – это предоставить им смотреть на длинную дорогу впереди, не зная, куда она приведет, и предоставить читателю решать, чтó те смогут найти в своих будущих странствиях. Нынче я, видимо, нахожусь в положении того читателя и одновременно – тех путников.

На раннем этапе я заметил одну особенность: они не обсуждали те промежуточные годы – по крайней мере в моем присутствии. Было ли это сознательным решением? Возможно, они пытались затронуть эту тему во время своего медового месяца, но пришли только к неловкости и молчанию? Или к ревности и неуемному любопытству? Не исключено, что между ними существовал уговор, тайный или явный, не оглядываться назад, на те «недостающие» сорок лет. Временами мне казалось, что они пытаются привить свою новую жизнь прямо на обрубок того времени, которое закончилось четыре десятилетия назад. Даже в качестве метафоры это, скорее всего, неубедительно.

В самом начале я задал Стивену вопрос о его предыдущем браке. Он ответил почти машинально, как будто озвучил давнюю заготовку. «Я женился на ней, чтобы забыть Джин. Не вышло. Она взяла с собой мальчика и вернулась в Австралию. Я помогаю деньгами». Вот и все. Что ж, это его личное дело. Я так и не спросил, приглашал ли он «мальчика» на свое венчание, но думаю, вероятность этого равнялась нулю.

Итак, чего я добивался? И чего ожидал? Что смогу каким-то образом сдружиться с ними и жить дальше, как будто тех лет и вовсе не было? И еще – когда они исчезли из моей жизни, это меня разозлило: «Ну и ладно, катитесь вы куда подальше» – вроде именно так я подумал. Мыслимо ли было ожидать, что они будут восполнять недостающие годы со мной и для меня, если не делали этого между собой? Раньше я ни с чем подобным не сталкивался. Значит, они оказались не совсем «новыми старыми» или «новыми новыми» друзьями, а чем-то средним. «Новые старые новые» друзья?

Дело было так. Виделись мы довольно часто, но без единения и задушевности прежних лет (хотя с какой стати я мог бы этого ожидать? Мы, все трое, изменились так, что сами осознавали это лишь наполовину). Стивен и Джин решили поселиться вблизи друг от друга, но не в одном доме. Я оказался всего в получасе езды на автомобиле. И временами создавалось впечатление, будто мы – две пары друзей, а не троица. И они стали наведываться ко мне по отдельности. И рассказывать всякое разное.

– Я кое-что искала у него в доме и открыла шкафчик под раковиной, – поделилась Джин. – Как по-твоему, что я там нашла? Старый фанерный винный ящик, набитый разным хламом, который он годами собирал из гостиничных ванных комнат и авиационных гигиенических пакетов.

Я подумал, уж не ищет ли она моего неодобрения, и ответил так:

– По-моему, вполне безобидно.

Ну, если это было худшее, что она смогла откопать в неприметном шкафчике…

– Да, но внутри он сделал маленькие картонные отсеки. И один отсек набит пластиковыми бутылочками шампуня, другой – крошечными кусочками мыла в обертках, третий – микроскопическими тюбиками зубной пасты и так далее. Причем половина бутылочек с шампунем как бы скукожились – пересохли, что ли.

– Похоже, что… во всяком случае, опрятно.

– В отдельном отсеке лежали маленькие пластмассовые расчески, все еще в целлофановых упаковках. А еще там есть отсек, полный пластмассовых рожков для обуви, причем разных цветов, штук десять. Кто, скажи на милость, за свою жизнь ухайдакает десяток дорожных рожков, тем более что у него в спальне есть отличный рожок нормального размера, которым он, собственно, и пользуется?

Я улыбнулся. Ее реакция показалось мне слегка чрезмерной.

– Смертной казнью это не карается.

– А вдобавок, – не унималась Джин, – на всем лежал слой пыли. Это барахло копилось там годами. Прямо как у мисс Хэвишем.

– Если рассматривать это как внезапно открывшуюся дверцу в тайны психики Стивена, там могло бы, по моим представлениям, обнаружиться и кое-что похуже.

– Например?

– Ну, например, коллекция фаллоимитаторов со следами засохшей крови.

– Отвратительный образ. Хотела бы я знать, чем ты занимался последние сорок лет.

Впрочем, ее, судя по виду, это не потрясло.

– Во мне просто говорит писательское воображение.

– К чему такая напыщенность?

– И как ты поступила с этими находками?

– Выбросила все до единой, захлопнула дверцу и вымыла руки.

– Разумно.

– Вряд ли он что-нибудь заметит. За долгие годы привык внимательно смотреть и ничего не замечать. По всему – типичный мужчина.

– К чему такая напыщенность?

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Джин по прибытии сразу закурила и тут же пустилась в рассуждения:

– Показать свои чувства и выразить их – не одно и то же.

Это прозвучало как укоризненный ответ на нечто сказанное мною ранее, хотя я не мог вспомнить, на что именно. Поэтому я счел за лучшее просто переспросить:

– Не одно?

– Да, представь себе, писатель.

– Например?

– Например, у некоторых лучше получается одно, чем другое. Они стараются выражать свои чувства не словами, а манерой поведения.

– И отсюда следует, что есть люди, которые свободно пользуются сердечными словами, но не подкрепляют их сердечными поступками?

– Так ли уж это парадоксально? – спросила она в ответ. – Неужели тебе не встречались люди, которые говорят сердечные слова, не подкрепляя их сердечными поступками?

– Встречались, и я называю их лицемерами.

– Тогда подумай хорошенько. Разве не бывает такого, причем сплошь и рядом, что люди искренне подразумевают то, что говорят, а подкрепить это делами не могут? Или же прибегают к поступкам вместо слов и тем самым убивают двух зайцев одним выстрелом?

– Например? – (Хотя ответ напрашивался сам собой.)

– Пожалуйста. Стивен. Он, согласись, не допускает утечки своих эмоциональных тайн.

– Хорошо тебя понимаю.

– А пару недель назад в «Гардиан» была публикация о романтических жестах.

– Как же, как же, помню. Обожаю такой «вокс попс» про любовь и секс – по возможности не пропускаю. Что на самом деле нужно женщинам? Вопрос Фрейда. Ответ, казалось бы, прост: цветы, ужины при свечах и прочая чушь, но, согласно той подборке, самый романтичный жест, который мужчина может сделать по отношению к женщине…

– …это наполнить для нее ванну.

– Именно так, – подтвердил я. – Меня это поразило.

– Так вот: вскоре после той публикации Стивен начал спрашивать, не хочу ли я, чтобы он набрал мне ванну.

– Как мило, правда?

– Либо мило, либо аутично, решай сам.

– Но ты сразу вывела его на чистую воду?

– Еще не хватало! За кого ты меня принимаешь, за какую-то бессердечную сучку? Я сказала: «Да, пожалуйста». Но он как будто… не знаю… как будто повесил на себя знак «Ученик за рулем».

– По крайней мере, он старается.

Джин посмотрела на меня так, словно я защищал какого-то разнузданного шовиниста, а не мужчину, с которым она обвенчалась год назад.

– Старается. Да уж, старатель-каратель.

Тогда я установил для себя простое правило. Сказанное одним из них никогда не передавать другому. Даже намеком, даже с дальним прицелом. Я не хотел, чтобы один из них вернулся к другому со словами: «Джулиан говорит, что ты сказал обо мне то-то и то-то» – не в последнюю очередь потому, что в таком случае они бы перестали со мной делиться. Разумеется, я хотел, чтобы они поведали мне свою историю полностью, насколько это возможно. Именно этого я добиваюсь всю свою писательскую жизнь: полноты истории. По этой причине я вносил многие их рассказы в свой дневник. И при этом отнюдь не считал, что «пишу о них». Когда Стивен приходил ко мне что-нибудь обсудить, он почти никогда не выпивал. Отчасти из осторожности: ему потом предстояло сесть за руль, чтобы ехать домой. Но в основном, думаю, потому, что его путь к правдивому изложению проходил через ясность и сосредоточенность, а не через алкогольную расслабленность.

– Знаешь, – начал он, – в последнее время мне стало трудно считывать Джин. То, что творится у нее в душе. Даже то, что она думает обо мне.

– Хм…

– На первых порах, когда мы с ней воссоединились, все было иначе. Мы как будто целиком обрели себя прежних, какими были сорок лет назад. От этого прямо дух захватывало.

Странно (хотя, быть может, не так уж странно), что в подобных случаях ты робеешь, прежде чем ответить. Допустим, так: «Ну что ж, влюбляться всегда легче, нежели любить долго». Или: «Если ты влюбился, это не значит, что тебе больше не нужно работать над собой». Признаюсь, эти клише сами просятся на язык, а потому я счел за лучшее промолчать. И через некоторое время Стивен продолжил:

– На той неделе возник странный момент. Возможно, тебе он не покажется странным. Было семь вечера, до ужина оставался примерно час, и я ее спрашиваю: «Набрать тебе ванну?» Она бросила на меня очень странный взгляд, дескать, что на тебя нашло? А сама ответила: «Да, пожалуйста», и я набрал ванну, а рядом поставил бокал вина. Но все время чувствовал что-то неладное, весь вечер атмосфера была немного напряженной, и в ту ночь мы спали раздельно. У нас такое бывает. Это началось… ну, по инициативе Джин… как способ сохранить свежесть в отношениях, чтобы не превратиться в двух стариков в пижамах, укладывающихся на ночь бок о бок, подобно паре дряхлых зверей в зоопарке. Но в последнее время мы так поступаем в тех случаях, когда один из нас раздражает другого.

– Как в тот вечер?

– Ну да.

– И наутро все было в порядке?

– Да.

И вновь зуд банальности требовал от меня следующей фразы: «Значит, для беспокойства нет причин, верно?»

А потому вместо этого я спросил:

– Как по-твоему, отчего у нее испортилось настроение?

– Понятия не имею.

– Наверное, это дело житейское?

– Что именно?

– Набирать ей ванну.

– Ну, вообще-то, нет.

– Ты хочешь сказать…

– Я впервые вызвался приготовить ей ванну.

– Но почему именно в тот день?

– Сам не знаю… мне подумалось, это хорошая идея… – Молчание затягивалось, а я не реагировал. – Но если ты действительно хочешь знать, я где-то вычитал, что женщинам нравится, когда мужчины такое предлагают. Им это в кайф. Но Джин, черт возьми, даже виду не подала.

– Хм. Просто из интереса: не помнишь, где ты вычитал, что это хорошая идея?

– Да в какой-то газетенке. Понимаю, что ты сейчас думаешь: я поступил так потому, что прочел об этом в газете. Вовсе нет: я сам так захотел.

– Моя жена в таких случаях говорила: «Тщательно подготовленный экспромт».

Он не улыбнулся.

– Да, как-то так. С твоей женой я знаком не был, но допускаю, что это остроумно.

– Я лишь предполагаю… Джин, вероятно, догадалась или почувствовала, что в твоих действиях есть нечто… как бы это сказать… театральное.

– Ты вообще за кого?

– Стивен, я за вас обоих.

– Что-то непохоже. Ощущение такое, что вы оба против меня.

Я оставил это без внимания и решил, что на сегодня дискуссия закончена. Но Стивен считал иначе.

– Знаешь, когда мы повторно сошлись, я очень радовался и гордился, что она никогда прежде не была замужем. Что мне предстояло стать ее единственным мужем на всю жизнь. Но теперь я начинаю думать, что она сейчас ценила бы меня больше, будь у нее за плечами неудачный первый брак.

– Ну, не стоит ей такого желать, это нехорошо.

– Понятное дело, я и сам вижу. С другой стороны, есть теория, что браки похожи на кухни.

– Объясни, мудрец.

– Ну, когда люди впервые монтируют кухню, всегда что-то идет наперекосяк. Раковина в неудобном месте, морозильник рядом с духовкой. Ящиков недостаточно, зато полок с избытком и так далее. Так принято считать – я-то сам никогда с этим не сталкивался. Делая вторую попытку, мы исправляем промахи, допущенные ранее, и получаем то, к чему стремились.

Я видел, как Стивен прокручивает это в уме. Наконец он изрек:

– Джин – не кухня.

Это было неопровержимо.

Однажды с приходом Джин я решил не просто сидеть на диване и слушать, а напрямую задать ей пару вопросов.

– Помню, в моем детстве было три темы, которых родители никогда не касались в разговорах с детьми: политика, религия и…

– Секс, – подхватила она. – Так я и знала: рано или поздно ты до этого доберешься.

– Прости, я…

– Ничего страшного, – спокойно продолжала она. – Все нормально. И как оказалось, это тоже вполне нормально. Вот ведь в чем ирония, ёшки-блошки. Освежи-ка мой бокал, Джулс, детка.

Как показывала эта внезапная нежность, Джин уже захмелела (если только она в очередной раз не иронизировала). Мне ничего не оставалось, кроме как наполнить ее бокал.

– В студенческую пору Стивен был, скажем так, энергичным, но посредственным любовником.

– Это жестоко.

– Не спорю, но сама жизнь жестока, секс может быть жестоким, и все мы умрем через двадцать лет. Так что я скажу тебе правду, и не вздумай, черт тебя дери, ее использовать, даже глубоко замаскированную, в каком-нибудь романе, где я стану Жанеттой, а Стивен – Стюартом.

– Ни в коем случае, – сказал я, слишком заинтригованный, чтобы этого не пообещать.

– Ха! – ответила она, словно не веря. – Разумеется, в то время мне не приходило в голову слово «посредственный». Тогда я не могла похвастать большим опытом, но явно была подкована лучше, чем Стивен. У меня уже случилась пара интрижек, а Стивен был… ну, дело не только в том, что он, строго говоря, еще хранил девственность, а в том, что во всем его облике сквозило нечто девственное: в том, как он себя вел, как конфузился, как удивлялся. Все в нем противоречило заведенному порядку, когда мужчина знает больше и объясняет девушке, что к чему. А порой в нем чувствовалось не то чтобы потрясение, но какая-то настороженность, если я давала понять, что знаю или хочу получить нечто такое, о чем он даже не догадывался. Надеюсь, я понятно излагаю.

– Предельно ясно.

– А в те времена, как ты помнишь, обсуждение таких дел еще не стало нормой. Приходилось очень мягко подсказывать: «Нет, не так, а вот так, милый» – и все в таком духе… А если я заходила слишком далеко, если была слишком услужлива, иногда этого хватало, чтобы член завял и умер.

Я воздержался от ответа, не в последнюю очередь потому, что в этом синдроме распознал себя.

– А потом появились другие мужчины, которые действительно кое-что соображали, хотя и не привлекали меня так, как Стивен, но от них все же была польза… как от наставников.

– Естественно, – машинально подтвердил я, смутно заподозрив, что в моем случае верно было обратное.

– В общем, когда в последующие годы я думала о Стивене, мне он вспоминался не только в постели. А тогда, в университете, любой секс, кроме самого провального, считался хорошим сексом. Действительно, любой секс был почти хорош по определению. Почти, да-да, почти. И когда мы повторно сошлись, я насторожилась по всем обычным причинам, хотя мы даже не собирались становиться «обычной» парой. Тут и стареющее тело, и раздевание, и совсем иной тип pudeur[7]. Плюс тот факт, что мои впечатления о Стивене как о любовнике были…

– Посредственными.

– Да, весьма. Но.

Она выдержала паузу, и мне не хватило решимости сказать: «Бога ради, давай лучше побеседуем о политике и о религии». Я выжидал.

– Но, – продолжила она, теперь уже с полуулыбкой, – этот аспект получился охеренно замечательным.

– Фигурально говоря.

– Или замечательно охеренным, – продолжила она.

Во мне шевельнулась странная зависть. (Мог ли хоть кто-нибудь так отозваться обо мне? А о вас, кстати?) Я чуть было не сказал ей «стоп» на этом самом месте, но алчно рассчитывал на подробности.

– Тогда я впервые подумала: «Откуда что взялось?» И однажды днем, когда мы закончили, я действительно спросила вслух: «Откуда что взялось?» Он перекатился на бок, отвернувшись от меня: как видно, решил, что я имела в виду «от какой именно любовницы или в каком тайском борделе ты этого нахватался?». Последовало долгое молчание, которое я, вопреки обыкновению, не нарушала. И в конце концов он сказал: «Если это откуда-то и взялось, то лишь из моей к тебе любви длиною в жизнь». И тут мне стало дико, дико стыдно.

– С какой стати? – спросил я. – Не вижу здесь серьезной проблемы.

– Такой отклик – от разумного во всех прочих отношениях мужчины плюс мой отклик разумной во всех прочих отношениях женщины – веская причина для моих посещений мозгоправа.

– Извини за некоторую резкость. Надеюсь, он свое дело знает.

– Да, она свое дело знает.

Господи, в очередной раз я дал маху. Но Джин не придала этому значения.

– Хороший секс может стать такой же проблемой, как и плохой, – продолжала она. – В определенных обстоятельствах.

Меня, как и большинство мужчин, не раз ошеломлял и сбивал с толку внутренний мир женщин. Но сейчас происходило нечто новое.

А она не унималась:

– Но иногда я ловлю себя на мысли… Если бы в прошлом Стивен был таким же любовником, как сейчас, неужели это не смогло бы переломить ситуацию… вероятно, мы бы тогда не разбежались, а поженились, обзавелись детьми и внуками, да и дружба с тобой не прервалась бы на сорок лет? Но я не должна об этом задумываться, правда?

– Конечно не должна, ни под каким видом, – твердо сказал я, хотя у меня в душе всколыхнулось немало грязишки из собственного прошлого.

Время от времени захаживал ко мне и Стивен – на партию в шахматы. Кое-кто считает, что игры и спорт – надежные индикаторы характера, но я почему-то не находил этому подтверждений. В шахматы я играю – точнее, играл – основательно, хотя и без полета, в некотором смысле – как усердный точильщик (не хотелось бы верить, что таков я по жизни). А Стивен шел напролом и полагался – в значительной степени – на риск. Однако на нашем уровне ни одна из этих стратегий не превосходила другую, так что обычно партия заканчивалась вничью. Но в тот раз мысли его были заняты другим, и он поспешил с катастрофической для себя жертвой слона. Я его дожал, а затем, плеснув ему щедрую порцию виски, спросил, как у него дела.

– Дела?

– Семейные… у вас с Джин.

– А, прекрасно, спасибо.

Нет, так легко он не увильнет.

– Не хочу совать свой нос куда не следует, – (фраза, которую мы произносим, когда суемся куда не следует), – но, наверное, непросто жить вместе, когда каждый из вас так долго был сам по себе?

Вместо ответа он сказал:

– Представь, она попросила меня пойти с ней на прием к психотерапевту.

– Я и не знал, что она ходит на терапию, – солгал я.

– Да, вот так. Мне не слишком нравится эта затея. Я считаю, пара должна сама разбираться в своих отношениях. При условии, что оба – разумные, вменяемые люди, а не какие-нибудь чокнутые.

– Ну вы-то не чокнутые.

– Спасибо за поддержку.

Повисла пауза, и я понял, что он раздумывает, стоит ли бросаться в омут с головой.

– Вся штука в том, что Джин считает, будто я ее слишком сильно люблю.

– Ну и ну.

– Вот именно.

– И что ты на это отвечаешь?

– Ну, типа того, что большинство женщин сетуют как раз на нехватку любви. А она и говорит: мол, я – не большинство.

– И никогда к большинству не принадлежала.

– Можно подумать, я вроде как ее домогаюсь, что ли. Или из меня получился сумасшедший муж-тиран. Какой там был термин… Принудительный контроль, что ли? Я этим не грешу. Всегда позволяю ей приходить и уходить как заблагорассудится. На днях она мне заявила, что уезжает в спа-отель – на чистку тела и разума. Как будто я накачал ее грязью, если не хуже. Может, у них в прейскуранте отдельным пунктом значится «любовная детоксикация». Двести фунтов – и мы очистим вас от этого мужчины. Промыванием прямой кишки, не иначе.

Он сделал изрядный глоток виски и попросил еще.

– Тогда домой не поедешь, – предупредил я.

– Ха! Это принудительный контроль, – с горечью (возможно, напускной) бросил он.

– Я просто хочу сказать, что вызову тебе такси или постелю здесь.

– Хочешь, чтобы я убрался прямо сейчас?

– Конечно нет, дружище.

– Но я же прав: большинство женщин жалуются на нехватку, а не на избыток любви, разве не так?

– Стивен, ты же умный мужик…

– Ха! – перебил он. – Она говорит, что я, может, и умный, но не обладаю эмоциональным интеллектом. А я от этого чувствую себя экспонатом номер один в какой-то рубрике «Мы решаем ваши проблемы».

– Но быть может… даже не знаю, как сказать… с чего она решила, что ее слишком сильно любят? Она приводила примеры?

– Честно говоря, я даже смысла не уловил. Ты или любишь, или нет, разве не так? И тумблер настройки своих чувств повернуть невозможно, правда же?

– Да, это правда, но можно, видимо, сбавить обороты в выражении этих чувств.

– Это как? Не признаваться, что я ее люблю? Расхотеть заниматься с ней любовью? Перестать думать о подарках ко дню ее рождения за полгода вперед и мимоходом прикупить что-нибудь накануне? Сгонять на бензоколонку за паршивой коробкой шоколада «Милк трэй» и букетиком нарциссов?

Он вошел в раж, и я не собирался его останавливать.

– Понял, не дурак. Забыть про деликатность. Указать, что она не так одевается – овца в обличье ягненочка, и все в таком духе. Хамить ей в ресторанах. Не приезжать за ней на вокзал, когда льет дождь, а она забыла зонтик? Ну, ясно: гонять ее в хвост и в гриву – лишь бы показать, что я ее не слишком сильно люблю.

– Стивен, уймись.

– Что за фразу использовал Шон Коннери насчет рукоприкладства в отношении женщин? «Звонкая пощечина открытой ладонью»: Шон был не против, он считал, что это не побои, а нечто совсем иное. Слушай, я презираю мужчин, которые способны ударить женщину.

– Я тоже. И знаю, что для тебя это не секрет.

Но пламя не утихало.

– И вот ведь какая странность: старина Шон Коннери считал себя разумным, тактичным, любящим. Он лишь давал заслуженный отпор женщине, которая его провоцирует, закатывает истерики или просто чертовски надоедает. «Звонкая пощечина открытой ладонью». Это, к моей радости, на несколько лет отсрочило присвоение ему рыцарского звания.

– Не будем отклоняться от темы…

– А ты, вообще говоря, за кого?

– Я за вас обоих. Так повелось. С самого начала. С того дня, когда я вас познакомил.

– Ты сам не соображал, что делаешь.

– В ту пору, Стивен, я был совсем зелен.

– А некоторые из нас и по сей день таковы.

– Ты о ком?

– О Джин. Говорю это в трезвом уме – даром что пьян; по-моему, ее страшит любовь. Так я счел в первый раз, так же думаю и теперь – во второй раз.

– Серьезное заявление.

– Да, и выскажу это ей в лицо, а заодно и в лицо ее засранке-мозгоправке.

– Не делай этого, Стивен. Судя по всему, Джин нужна твоя помощь.

– Еще бы не нужна! Прямо как древняя плаксивая кантри-песня какая-нибудь: «Убавь любви, детка». Не «Люби меня, люби», а «Люби меня меньше». Все, сдаюсь, блин.

– Я вызову тебе такси.

– Она вот-вот начнет трахаться с кем попало.

– Такие мысли – признак безумия, Стивен.

– Допустим; но я и в первый раз это подозревал. Было случая два или три.

Я уверен… почти уверен… что не покраснел. И лишь прикрикнул:

– Даже не смотри в ту сторону, Стивен, иначе сам свихнешься. Давай-ка садись в такси, езжай домой и проспись.

Я все время повторял себе: «Мы все уже более чем взрослые». Но в голову лезло утверждение Джин: «Мы просто младенцы во взрослом одеянии». Я не верил: это было лишь еще одно из множества оправданий и фальшивых самовосхвалений («По крайней мере, я ее не бью»), которыми они себе потворствовали. Помимо этого им уже приелось мое… как бы это сказать… здравомыслие, нежелание принимать чью-либо сторону, намерение быть полезным. Долго ли, спрашивал я себя, это будет продолжаться и к чему приведет?

– Ну что ж, – сказал я Джин, источая здравомыслие из каждой пóры, – вы оба в здравом уме и трезвой памяти, на своих ногах, дожили до зрелых лет… и нашли друг друга. Чему порадовались.

– Отметим прошедшее время, – язвительно бросила она. – В шторм любая тихая гавань сгодится.

– Нет-нет.

Я видел, что не сумел ее убедить.

– Да-да, – заспорила она. – Выслушай меня: Стивен – это ураган, а не тихая гавань, сколь бы удивительным тебе это ни казалось. Ураган Стив: да, понимаю, звучит глупо. Но ты даже представить себе не можешь, как это угнетает – чья-то постоянная влюбленность.

– На мой взгляд, это совсем неплохо.

– Не надо шуток. Это же не выдуманный тобой сюжет.

Еще одна подробность, которую я начал замечать, причем с некоторой обидой, – это их отношение ко мне как к некоему полезному резонатору, а не как к человеку – старому-новому-старому другу, который прожил свою собственную долгую эмоциональную жизнь и, вполне возможно, – кто знает? – воспитал в себе некоторую проницательность.

– Ладно. Это угнетает потому… потому что ты сама не чувствуешь постоянной влюбленности.

– Допустим.

– Или же потому, что ты не чувствуешь влюбленности вообще?

– Да нет, я люблю Стивена, это факт. Мне просто хочется, чтобы он не был влюблен в меня круглосуточно. Почему нельзя успокоиться и просто любить друг друга? Нам же не двадцать лет.

– Но он так устроен.

– Похоже на то. – Она нахмурилась, будто сомневаясь, стоит ли ей продолжать свой рассказ. – Но теперь я невольно стала запираться в ванной, а иначе он будет ко мне врываться, чтобы заверить, как я неотразима в шапочке для душа, чтобы поставить у ванны кувшин с лохматым букетом цветов и всучить мне бокал белого вина.

– Возможно, это пройдет. Неужели он никогда не поймет, что запертая дверь – это намек?

– Нет, он будет просто скулить за порогом, как щенок.

– Ну, внуши себе, что это скулит Джимми.

– У Джимми больше здравого смысла, чем у Стивена. Для песика он отлично понимает намеки.

Уже не в первый раз я убедился, что любые мои заверения будут неуместны. К примеру: «Значит, он в тебя влюблен, в любом случае это одно из двух». Или: «Почему бы не дать ему и ей больше времени?» Или: «Ну, если тебе нужны такт и подсказки, тебе следовало выйти замуж за Джимми». Вообще-то, именно так я и сказал. Потому что все сказанное мною до этого осталось без внимания либо было высмеяно.

– Наверное, тебе стоило выйти замуж за Джимми.

– Я слышала и более дурацкие идеи, – ответила она, слегка приободрившись.

– Так почему бы не выждать какое-то время?

– Потому что я не вижу в нем перемен. Потому что не могу сказать ему: «Будь добр, люби меня чуть меньше, и все будет хорошо.

– Что за песня была у Сондхайма? «Женись на мне чуть-чуть»?

– Не в бровь, а в глаз.

Но я-то видел, что в душе она по-прежнему непримирима, непреклонна.

– Может, попробуешь сделать ответный жест, который обойдется тебе не слишком дорого?

– Ванну для него набрать, что ли?

– Признаться, я об этом думал. Но вижу, что это несколько… банально. И к тому же за пределами твоего образа.

– За пределами моей возрастной группы.

– А что говорит твоя психотерапевтша? Или это не обсуждается, как тайна исповеди?

– Говорит, что уже сталкивалась с подобными случаями.

– И?

– С одними удалось справиться, с другими – нет.

– Сколько у нее стоит прием?

Джин проигнорировала этот вопрос и закурила.

– А у меня, между прочим, бесплатно.

– У тебя потому бесплатно, что ты всеобщий помощник-мозгойоп.

(Можно вам кое в чем признаться? Мне всегда нравилось, как Джин сквернословит.)

Затем она продолжила:

– Любовь, господин литератор, в реале совсем не такая, какой изображаете ее вы и ваша звездобратия.

Я решил не принимать это на свой счет. А также проигнорировать намек на то, что у меня самого не так уж много любовного опыта.

– В дешевой беллетристике – конечно не такая. Но мне думается, что великие романисты разбираются в любви и других аспектах человеческого поведения лучше, чем, скажем, психиатры, ученые, философы, священники и модераторы сайтов знакомств.

Это прозвучало слегка напыщенно, я знаю. Однако лишь потому, что нападкам подвергли не только меня (от этого я бы со смехом отмахнулся), но и всех великих писателей прошлого. Которые, как следовало из ее следующих слов, вообще мало что понимают.

– Все равно мы топчемся на месте.

– Ну извини.

Джин поболтала в стакане виски с кубиками льда и сказала, определенно давая понять, что наша дискуссия закончена:

– Можно подумать, будто я сама и есть ответ на вопрос, который мне никогда не задавали, да и я никому не задавала.

Наверное, именно в этот миг я решил нарушить свое обещание не писать о Стивене и Джин.

Позже я начал думать о представителях «нашей звездобратии», которые мастерски писали о любви – будь то на уровне афоризмов или целых романов. «В любви всегда один целует, а второй лишь подставляет щеку для поцелуя» – это изречение я цитировал в своем первом романе, и теперь оно показалось мне подходящим к случаю. Вспомнилось и более известное: «Иные люди только потому и влюбляются, что они наслышаны о любви».

Думаю, в исторической перспективе это, по существу, верно, хотя в сегодняшнем мире, где процветают средства массовой информации и социальные сети, едва ли найдется человек, не наслышанный о любви. А в итоге каждый ставит эту осведомленность себе в заслугу.

О любви блестяще писал Тургенев. И Чехов. Оба склонны были изображать не супружеское блаженство, а несчастную, безнадежную или трагическую любовь. Надо думать, их целиком и полностью одобряла Джин (которая в пору нашего знакомства обучалась на отделении русистики): она подмечала, что многие великие писатели обычно повествуют о несостоявшейся, а не о благополучной любви. Еще один пример – Эдит Уортон. Возможно, она просто давала понять (как и некоторые читатели-эгоцентрики), что ее личный опыт, ее дилемма, ее неудавшиеся попытки стать любимой еще не получили должного освещения в художественной литературе. Что ж, я мог бы – и был бы не против – разложить для нее эту проблему по полочкам. Только ей не суждено было об этом узнать. При ее жизни я еще не появился на свет, не говоря уже о том, чтобы печататься.

И все же я отложил в сторону свои профессиональные придирки, чтобы сосредоточиться на текущих вопросах. Я провел своего рода исследование ситуации, в которой оказались Стивен и Джин. (Как бы нам ее обозначить? Дилемма повторной привязанности? Синдром «снова здорóво»?) По моим данным, классическая проблема при столь эмоциональном воссоединении заключается в том, что стороны бессознательно воспроизводят ту самую модель поведения, которая привела к разрыву первоначальных отношений. Манипулятор продолжает манипулировать, властолюбец – властвовать, но ни тот ни другой никогда этого не признают. Обычно они внушают себе, что промежуточные годы даровали им бóльшую – или хоть какую-нибудь – зрелость, которая убережет их от всех разрушительных воздействий прошлого опыта. Но годы не приносят большей зрелости; хуже того, супружеские пары не ведают, что они, как обреченные персонажи античной пьесы, несут на себе проклятье повторения прошлого, не признавая и даже не понимая этого. Последняя сентенция, признаюсь, выдумана мной, а не списана из какого-нибудь психиатрического журнала.

Впрочем, как первой отметила бы Джин, их случай совершенно беспрецедентный. Стивен был так зациклен на том, чтобы со второй попытки все сделать правильно (он десятилетиями клял себя и сокрушался оттого, что прежде твердо надеялся в двадцать один год раз и навсегда устроить свою семейную жизнь), что вновь наделал ошибок, но уже других. Можно было подумать, он сбросил со счетов и, конечно, не оценил по достоинству те сорок лет жизни, которые прошли для него между «Джин: Часть Первая» и «Джин: Часть Вторая», словно бы не оставив по себе ничего существенного. Хотя, конечно, он приобрел некоторые привычки и особенности плюс печать одиночества (не говоря уже о предыдущей жене и ребенке) и воображал, что безболезненно совершит плавный переход от Части Первой к Части Второй, так как последние три десятка лет или около того провел, по сути, безо всяких привязанностей.

Положение Джин было иным. Ее промежуточная жизнь оказалось более насыщенной; Стивена она вспоминала не более чем урывками, со случайной, вошедшей в привычку нежностью вплоть до того дня, когда он снова появился в ее жизни. На этой предтерминальной стадии неприкаянность мнилась ей свободой, не обязательно желанной, но и не обременительной: у нее не было ни желания, ни потребности видеть рядом кого-нибудь серьезного. То, что Стивен считал гладким, сценическим, необходимым завершением их двух жизней, Джин воспринимала как… что? Не более чем интригующую возможность. Он был настроен только на возрождение любви; она же раздумывала, не хватит ли с нее любви, не пора ли остановиться на единственно необходимом ей дружеском общении, а если так, не нашла ли она уже свое счастье с принадлежащим ей одной самым лучшим спутником?

Допускаю, что все это скорее писательские домыслы, нежели точное и сжатое изложение рассказанного мне этими двоими, неизбежно окрашенное моим собственным опытом и толкованием жизни. А также глупым, настырным желанием каждого из нас увидеть счастливое завершение истории тех, кого мы любим, особенно когда это кажется заслуженным, и не важно, осуществимо такое желание или нет. В старых правдивых романах герои зачастую читали другие романы (а иногда, что еще вреднее, стихи) – любовные, рыцарские, сентиментальные, далекие от истины, – которые погружали их в столь обманчивый мир грез, что реальная жизнь всегда приносила им только разочарование. Сегодня стало куда больше обманчивых измышлений – пресса, кино, телевидение, социальные сети, даже самая примитивная телереклама (где одежда благоухает свежестью, младенец не пачкает пеленки, веселые собаки отличаются завидным здоровьем – и все это одна суматошная, но теплая и веселая семья), так что конкретные источники пагубного воздействия сложнее выявить и перечислить.

Лишь небольшая часть вышесказанного имеет непосредственное отношение к делу: из Стивена получился бы такой же Дон Кихот, как из Джин – Эмма Бовари. Они уже давно не мечтатели, по крайней мере в собственных глазах. Стивен не усматривал ни капли фантазии в тех планах, которые строил для них обоих; его прошлое осталось у него в сознании застывшей и несущественной реальностью, а их совместное будущее – лишь вопросом практического осуществления.

Конечно, были времена, когда они казались вполне удовлетворенной парой, когда мы были жизнерадостной троицей, вместе занимались обыденными делами – трое друзей, не считая собаки. Такие моменты редко фиксировались в моем дневнике или у меня в памяти. В один из таких дней мы втроем сидели перед телевизором в доме Стивена, а Джимми крепко спал на его кровати. Телевизором он не интересовался вовсе, не узнавал собак и даже не лаял на экранного почтальона. Я посмотрел на этого пса, и первая моя мысль оказалась дурацкой и метафоричной. Стивен покорил джек-рассела терпением, подкупом и безразличием к боли, пробудив в собаке врожденные привязанность и преданность; почему бы ему не покорить хозяйку собаки таким же терпением и безразличием к боли, чтобы добиться претворения в жизнь этой поздней любви и долгожданного воссоединения?

Потом я задумался: каково это – быть Джимми. В частности: какой должна быть собачья память. Хранит ли она хоть в малой степени представления о времени? Или собачья психическая жизнь – всего лишь череда повторяющихся образов настоящего без каких-либо отсылок к предшествующим событиям? Каков у собак подход к своей жизни: повествовательный или эпизодический, а может быть, смешанный? И почему их память должна работать параллельно нашей, но хуже: неужели только потому, что собака – другое млекопитающее? Затем я начал рисовать себе образ Джимми, перенесшего левосторонний постероталамический геморрагический инсульт. Если ему дать миску сухариков, сдобренных остатками баранины, может ли это вызвать мгновенные автоматические воспоминания обо всех ужинах, когда-либо им съеденных? И не потекут ли у него слюнки, в которых он утонет?

– Мыслями ты был где-то далеко, – отметила Джин, когда телепередача закончилась и мы решили не смотреть новости.

– Да, я размышлял о Джимми.

– Очень мило с твоей стороны, – ответила она.

– И в какую же сторону устремились ваши мысли? – спросил Стивен насмешливо-профессорским тоном.

– Видите ли, я немного поразмыслил о памяти, о сознании, о вечной проблеме «разум-тело» и так далее, – ответил я в том же духе.

– И подвело ли это вас к основополагающему вопросу, который вы, очевидно, затронете в своих дальнейших исследованиях?

Я отбросил академичный тон.

– Да нет, я просто задумался о Джимми: он ведь не имеет представления ни о времени, ни о смертности. Скорее всего, бедняга даже не знает, молодая он собака или старая.

– Джимми не знает, молодая он собака или старая? – повторил Стивен. – Послушай, Джимми даже не соображает, что он собака.

И нам всем стало до того смешно, что мы захихикали, разбудили и приласкали Джимми, убеждая, что его невежество в метафизических вопросах – это для нас не причина, чтобы меньше его любить. Мы со Стивеном как раз собирались вновь подискутировать, когда Джин довольно резко сказала:

– Хватит издеваться над Джимми.

– Никто над ним не издевается, – ответил я. – Нас просто рассмешила мысль о том, что пес даже не знает о своей принадлежности к семейству псовых.

– Все равно это издевки над Джимми, – не унималась она.

Я собирался подвести итог следующим образом:

Его трагедия в том, что он может любить, но его любовь не может быть принята.

Ее трагедия в том, что она не может любить, но та малость, которую она предлагает, принимается за любовь.

Потом я снова вспомнил, что мы живем в посттрагические времена. И поддался искушению прибегнуть к литературному тропу. Например, процитировал фразу Оскара Уайльда о том, что все женщины со временем становятся похожи на своих матерей, и в этом их трагедия, и ни один мужчина не бывает похож на свою мать, и в этом его трагедия. Опять же, о злоупотреблении словом «трагедия» в совершенно нейтральном социальном контексте (не то чтобы это было правдой, конечно, но тут уже другой вопрос).

Поэтому я сейчас перефразирую то, что написал, без лишней афористичности. Например: все пошло не так, когда Стивен уверовал, что все еще любит Джин, и, возможно, это соответствовало истине, но Джин не смогла ни принять его любовь, ни одарить его ответной любовью, что выдает либо ее цельность или житейскую мудрость, либо ее суровость. А могла ли она в тот момент своей жизни любить кого-то другого, быть любимой в ответ и принимать такую любовь – это уже выходит за рамки моих знаний и догадок.

В то же время каждый из них по отдельности говорил мне: «Это мой последний шанс на счастье». Действительно ли они оба выразились именно такими словами, или же моя память изменила их высказывания, чтобы они совпали? С уверенностью сказать не могу. Возможно, слова и вправду были одинаковы, но только потому, что эти двое заранее договорились о формулировке. Точно так же, как в студенческие годы они приходили ко мне по отдельности и объясняли, что им надо «или жениться, или разбегаться».

Я держу при себе то, что Джин сказала Стивену. В разговорах со мной она не упоминала этих слов, но я очень сомневаюсь, что он неправильно их расслышал или исказил. Звучат они так: «Счастье, – сказала Джин, – не делает меня счастливой». Эту мысль (она же – упрек многовековому художественному вымыслу) я с тех пор постоянно держу в уме.

Но какой бы ни была ключевая фраза анекдота – а для большинства из нас она так и не озвучивается за всю жизнь, – Стивен и Джин расстались уже вторично.

У меня по этому поводу не возникало такого чувства, как сорок лет назад: «Ну и ладно, катитесь вы куда подальше». Как и в прошлый раз, я отнюдь не считал, что меня предали. Напротив, я чувствовал свою вину, а также несостоятельность. Это я свел их вместе в первый раз, в харчевне, а потом и во второй раз, в том же месте, с тем же конечным результатом. Да, знаю: во второй раз это было сделано по просьбе Стивена, но меня не отпускала мысль, что он выступил всего лишь посредником в осуществлении моего грандиозного плана. И я был дьявольски доволен собой, когда их воссоединил. Но считал себя не каким-нибудь благородным deus ex machina, а скорее – жуликоватым сводником, который поживился прежде всего эмоционально, а не финансово. Я считал себя мудрым, хотя бы потому, что написал столько книг; я думал, что знаю побудительные мотивы людей; я даже мнил себя кладезем полезных советов. Но к Стивену и Джин я относился так, словно они были персонажами какой-то моей книги, полагая, что способен мягко направить их к заветной цели. Я путал жизнь с вымыслом.

Остальное расскажу вам в другой раз. Пока я это пишу, Джимми лежит у моих ног. Он уже старый пес, хотя по-прежнему не знает, что стар и принадлежит к семейству псовых. Экзистенциальное состояние, которому порой можно позавидовать.