Несмотря на град пуль, и камней, которыми противник пытался остановить казаков, они донесли лестницы до стен и взошли на них. Яростно бились турки, понимая свою обреченность, если они не смогут отбить приступ и сбросить казаков со стен, но донцы были сильнее. Прорвав переднюю линию обороны врага, они ворвались на улицы города и на плечах бегущего врага смогли проникнуть и за вторую линию обороны турок.

  Совсем иная картина была на стенах, обращенных в сторону царского лагеря. Видя, какой урон наносят его воинам огонь русских пушек и пищалей, комендант крепости отвел со стен своих воинов, чтобы вернуть их, когда противник пойдет на штурм.

  Взрыв в другой части крепости отвлек внимание коменданта и его солдат и когда солдаты Скопина-Шуйского бросились на штурм, на стенах крепости почти никого не было. Они легко поднялись на них, выбили основательно покалеченные ядрами ворота, но когда попытались продвинуться дальше, то встретили отчаянное сопротивление со стороны турок. С большим трудом стрельцы смогли оттеснить противника ко вторым стенам, но взять с ходу их не могли. Плотный ружейный огонь заставил их отступить и послать к царю за помощью.

  Неизвестно как долго бы стрельцы штурмовали бы стены Таш-калы, второй линии обороны турок, если бы не казаки. В яростной рукопашной схватке, орудуя саблями, кинжалами, ножами и пиками, они сломили сопротивление турок и обратили их в бегство. Часть солдат, во главе с комендантом укрылась в замке, другие устремились через стены в степь, ища там спасения. Около десяти верст, преследовали бегущего врага казаки на своих конях, нещадно рубя противника, мстя ему за прежние свои обиды, сводя старую кровную месть. Мало кто из беглецов уцелел. Обозленные сопротивлением врага и теми насмешками в отношении их веры, что градом летели со стен крепости за время осады, казаки в плен никого не брали. Царю Дмитрию пленные были не нужны, а полонянок, которых можно было привести с собой на Дон, среди беглецов не было.

  Те, кто укрылся в главной крепостной цитадели, продержались чуть меньше суток. Ровно столько понадобилось молодому воеводе Скопину-Шуйскому, чтобы подавить последние очаги сопротивления в Таш-калы и, подтянув артиллерию разбить ворота третьей линии обороны.

  Уже к обеду следующего дня стрельцы и казаки прорвались в замок и поголовно вырезали всех находившихся там турок, вместе с комендантом. Последний намеривался взорвать пороховой склад цитадели вместе с казаками, но его слуга христианин помешал ему это сделать. Увидев, что комендант взял факел и направился к бочкам с порохом, он схватил камень и ударом в затылок убил своего господина.

  По договоренности с царем, весь Азов, за исключением пушек, пороха и казны, достался казакам. Собравшись в казачий круг, донцы поделили по своим станицам все дома и имущество принадлежавшее туркам, оставив в неприкосновенности дома греков и армян. Вслед за этим, по приказу Дмитрия в Азове началось срочное восстановление церквей Иоанна Предтечи и святителя Николая, что в свое время были превращены турками в мечеть и склад.

  Перед началом строительства, сопровождавшие войско священники окропили святой водой стены строений и совершили богослужение. Символизируя этим окончательную победу креста над полумесяцем в устье Дона.             

  В честь одержанной победы, государь устроил пир, на котором он щедро награждал атаманов, старшин и простых казаков, что отличились в этом походе. Ради такой радости, Дмитрий не жалел наград и внимания, но всех объять он не мог и в этом был своеобразный перст судьбы.

  Среди тех казаков на кого не хватило милости государя, был Иван Заруцкий. Он не участвовал в осаде Азова, но очень хотел получить награду за то, что сопровождал Дмитрия в его прошлом походе на Москву. Обозленный невниманием со стороны царя к своей персоне, он поклялся отомстить неблагодарному монарху и тайно покинул лагерь победителей под Азовом. Сначала он поехал в Киев, а оттуда отправился прямиком в Самбор, где собирались все недовольные и обиженные московским государем.

                Глава V. Обретение врагов и жены.

                Сказать, что миссия митрополита Филарета закончилась неудачей, значит, не сказать ничего. Какие бы слова извинения и соболезнования не были бы сказаны главой делегации в адрес польского короля в связи с гибелью в Москве его подданных, они не могли растопить холод его сердца. Сколько денег на помин души не было бы прислано русским царем своему венценосному собрату, вместе с главными зачинщиками мятежа отданных на его суд и теми реками русской крови, что были пролиты на Лобном месте для утехи шляхты – все это не могло развеять траурный мрак на лице Сигизмунда Вазы.

  За всё время встречи с митрополитом Филаретом, польский король был хмур, мрачен и он не считал нужным скрывать свое скверное настроение от посланника московского царя. И вся его злость и негодование было вызвано совершенно не скорбью о гибели своих подданных, сколько тем, что Дмитрий откровенно тянул с выполнением своих прежних обещаний. Уступить Польше Чернигов, Гомель, Путивль, Новгород-Северский и официально разрешить действие на территории Московского царства греко-католической Унии. 

 - Проклятый холоп! Неблагодарный пес! Своим письмом он позволяет себе откровенно насмехается надо мной! – негодовал польский король, оставшись наедине со своим личным духовником паном Игнатием Стеллецким, доверенным лицом папского нунция в Речи Посполитой. – Он, что вздумал обмануть меня, и намерен играть свою игру? Ну, уж нет! Мы это ему не позволим! Мы не для того оказали ему свою Монаршую поддержку, дали денег и позволили набирать себе войско среди наших подданных, чтобы потом читать о возникших у него трудностях! Такому не бывать!

  Глядя на пышущего гневом и возмущением короля, пан Стеллецкий невольно поймал себя на мысли, что поведение Сигизмунда один в один похоже на поведение женщины, больно обманувшейся в своих лучших чувствах.

 - Несомненно, московитам должен быть преподнесен хороший урок. И чем скорее это будет сделано, тем лучше. Нельзя позволять им думать, что обещания данные святому престолу можно с легкостью нарушать и при этом не поплатиться за это! - умело подливал масло в пылающий огонь духовник.

 - Ничего, ничего! У меня с самого начала этой авантюры имелся запасной вариант. Так сказать на всякий случай. Мы с легкостью породили одного истинного московского царя и с такой же легкостью породим и другого! А если будет надо, то произведен третьего, четвертого, пятого и возведен их на русский трон по своему желанию. Такого добра у нас хватает с избытком, как дерьма в конюшни! – воскликнул король и довольный столь удачным сравнением радостно захохотал, тонко и визгливо.

 - Вдова Ежи Мнишека, пана Ядвига пишет, что у неё в Самборе собралось много русских недовольных правлением царя Дмитрия. Может, стоит среди них поискать нового претендента на  русский трон? – осторожно предложил духовник, чем вызвал волну восторга у короля.

 - Отличная мысль пан Игнатий! Выберем из этих крыс подходящего человека и объявим его истинным царем Дмитрием, теперь чудом спасшимся от убийц Шуйского и бежавшего в Польшу. А нынешнего царя объявим самозванцем, которого посадили на трон русские бояре. Пусть теперь он доказывает, что он настоящий сын Иван Грозного, а мы посмотрим, как он это у него получиться.

  Столь удачно пришедшие в голову мысли полностью разогнали с лица короля мрачность и в предвкушении новой авантюры, Сигизмунд стал радостно потирать руки.

 - Из-за войны со шведами и рокоша Зебжидовского я не могу открыто выступить против русских, но сделаю все, чтобы мои дворяне поддержали притязания на московский престол нового царевича Дмитрия. Надеюсь, святой престол поможет нам в этом благом деле?

 - Несомненно, ваше величество – заверил короля Стеллецкий.

 - И не только словом, но и делом - немедленно уточнил Сигизмунд, выразительно пошевелив пальцами, как будто перебирал ими деньги. - Из-за нехватки в казне денег, гетман Ходкевич не может выплатить своим солдатам жалования! 

 - Я передам ваши слова представителю святого престола нунцию Смородине и уверен, что они будут услышаны. Благое дело никак нельзя оставлять без должной подпитки. Иначе оно может захиреть.

 - Я тоже на это надеюсь. Вы только подумайте, какого славного красного петуха мы запустим русским и заставим их умыться кровью за все их обиды когда-либо нам нанесенные – мечтательно произнес король.

 - А, что ваше величество намерен сделать с бунтовщиками, которых передал вам русский царь? Ведь многие из них бояре и их родственники могут быть полезны нам в этом деле.

 - С большой бы радостью казнил бы их, как наши предки казнили восставших холопов, но вы правы, - король изобразил на лице мысленный процесс. – Прикажу надеть на них  железа и заточу в темницу, на хлеб и воду. Пусть сидят и трясутся от страха за свои никчемные жизни. Пусть знают, что никакому русскому не позволено лишать жизни поляка! Ни холоп, ни боярину, ни царю!

  Так началось новое обострение многовекового противостояния между Варшавой и Москвой. Сначала монарху обменивались письмами, в которых один оправдывался, а другой поучал и требовал. С каждым новым письмом тон требований становился все жестче и жестче, но чем больше польский король давил на московского государе, тем упрямее он становился.

  Окончательную точку в «дружеских» отношениях между Сигизмундом и Дмитрием Иоанновичем поставила женитьба царя на Ксении Годуновой. Столь смелый и неожиданный шаг государя вызвал у правителя Речи Посполитой настоящий шок. Побагровев от гнева он предал проклятью предков коварного московита, его самого и его потомство вплоть до седьмого колена.

  Польские магнаты год назад помогавшие Дмитрию взойти на московский престол, также выразили свое негодование к поступку русского государя. Одни проявили это во всевозможных оскорблениях на своих пирах и собраниях. Другие пошли ещё дальше, приказав изготовить куклы из соломы и повесив им на грудь таблички «Изменник», «Лжец», «Схизматик», под улюлюканье дворни, предали их сожжению.

  Самые же умные и хитрые из них, присоединив свои голоса к общему хору недовольных стали строить планы отмщения, неблагодарному царевичу. Это у них по жизни получалось лучше всего, правда не всегда удачно.   

  Новая женитьба московского царя вызвало много кривотолков и шумихи не только за пределами Московского царства, но и внутри него. Многим служивым и простым людям было непонятно, почему государь остановил свой выбор на дочери Бориса Годунова.

 - Неужели на Руси других девок нет, способных стать парой государю? – с недоумением говорили московские родовитые бояре и служивые дворяне. - Только прикажи, табун их нагонят и все Рюриковой и Гедеминовой крови.      

 - Колдовство все это, - зло ворчали дьяки и священники патриарха Игнатия. – Околдовала она государя нашего. Вот поэтому он Борисово семя из монастыря, где ей самое место, Москву и вернул. Нам на горе, чертям на радость. 

  Нужные люди быстро донесли государю о этих разговорах и Дмитрий предпринял энергичные меры. Не прошло и двух дней как по Москве поползли упорные слухи о том, что государь может жениться только на порфирородной деве. В противном случае Русскому царству грозят неисчислимые беды в виде смут, мора, голода и нашествия поляков и татар.

  Слухи эти упали на благодатную почву и дали нужный результат. Когда поезд с царской невестой подъезжал к Москве, большинство горожан уже были готовы принять Ксению.

 - Порфирородная – горестно говорили вчерашние скептики, вздыхая и безнадежно разводя руками.

 - Порфирородная – зло бормотали непримиримые враги рода Годунова и крепко сжимали кулаки.   

 - Порфирородная – с почтением шептали обыватели, зачарованные непонятным, но красивым звукосочетанием. Правды ради, следует отметить, что были и такие горожане, которые произносили «порфирородная» с большим почтением и придыхание. Всем своим видом показывая окружающим, что рады и горды своим государем, взявшего в жены дочь высоких кровей.

  Что касается самого Дмитрия, то он откровенно торопился завершить процесс своей легитимации на царском троне, посадив рядом с собой жену. Конечно, следуя традициям, царю следовало назначить смотрины невест, но государь не стал этого делать, так как Ксения лучше всех отвечала всем требованиям на это место.

  Как бы не злобствовали недруги её отца, но она действительно была порфирородной царевной, воспитанная в истинных православных традициях. К тому же царевна нравилась государю и вынужденное расставание, только усилило его чувства к ней.

  Все время до свадьбы Ксения находилась в Новодевичьем монастыре под присмотром стрелецкого сотника Михаила Самойлова. Столь неожиданное возвышение бывшего стрелецкого десятника произошло благодаря его умению использовать подаренный капризной судьбой шанс.

  В день прибытия за Ксенией Самойлова с сотоварищами в Вознесенский монастырь, бывшая царевна внезапно заболела. Посреди белого дня у неё появилась тошнота, сильные рези в животе, которые перешли в судороги и закончились выкидышем. 

  Три дня и три ночи возле неё, неотлучно сидел Мишка Самойлов вместе с монастырским аптекарем. С тревогой слушая каждый вздох и стон царевны, с трудом борясь со сном, боясь не выполнить царский наказ. Только на четвертый день, когда стало ясно, что жизни Ксении ничто не угрожает, Самойлов позволил себе уснуть, но не надолго.

  Внезапно разыгравшаяся хворь Ксении, вызвала у царского посланника сильное подозрение и как монашки не пытались убедить десятника, что у царевны обычные женские дела, тот не желал их слушать. Подобно охотничьему псу он учуял недоброе в отношении дочери Годунова и незамедлительное начал расследование, несмотря на энергичные протесты матери игуменьи.

  Самойлов сильно рисковал, бросая в лицо настоятельнице монастыря: - «Слово и дело, государево!», однако судьба оказалась милостива к нему. Во время осмотра кельи ухаживающей за Ксенией старицы Антониды были обнаружены связки пучков и корений, и как та не доказывала, что это простое лекарство, посланник царя был неумолим. По его приказу старицу заковали в железо и повезли в Москву вместе с царской невестой.