За все время боя, что разыгрался у них на глазах, поляки не пытались как-либо помочь отчаянно бьющимся казакам. И только когда, преследуя отступающих казаков, татары приблизились к их боевым порядкам, поляки проснулись и пришли в движение. Разом по вражеской кавалерии ударили из ружей, загрохотали пушки и татары поспешили отойти.

  Потерпев неудачу с засадой и видя, что конница крымского хана напугана и растеряна, великий визирь не стал атаковать поляков в этот день. Полностью уверенный, что благодаря своему численному превосходству он, несомненно, разгромить Жолкевского, он милостиво подарил полякам два дня спокойной жизни, о чем потом очень сожалел.   

  Великий коронный гетман жестоко наказал Насух-пашу, сумев за два дня построить хорошо укрепленный лагерь, о который он больно споткнулся, пытаясь взять его штурмом.

  Совершив утренний намаз, турецкие солдаты с громкими криками устремились на польские редуты, со всех сторон окружившие лагерь гетмана. Глядя в подзорную трубу на то огромное море солдат, что бежали в атаку, великий визирь посмеивался над польским воителем решившим тягаться с ним.

  Впрочем, Насух-паша, очень быстро понял, что не все так просто, в столь, ясной и казалось понятной ему ситуации. Грамотно расставленные орудия редута, вместе с шеренгами польских стрелков своими сокрушающими залпами уверенно сокращали численность атакующих рядов турецкой пехоты. Когда же она все же смогла приблизиться к гетманскому лагерю, бросившиеся в рукопашную польские солдаты и казаки легко отразили её натиск.

  Точно такая же картина произошла и во время второго штурма, который, несмотря на фланговую атаку татарской конницы, был успешно отбит защитниками лагеря. Особенно успешно действовали две пушечные батареи фальконет. Выкаченные на прямую наводку, после каждого залпа они буквально сминали ряды бегущих в атаку турецких солдат.

  Обозленный постигшими его неудачами, великий визирь приказ огнем турецкой артиллерии подавить польские пушки, а также разрушить земляные укрепления противника. Напуганный его страшным гневом, начальник артиллерии бросился выполнять полученный приказ, но очень быстро выяснилось, что в лагере Насух-паши не оказалось пушек большого калибра. Орудия, способные разрушить укрепления поляков застряли на Дунае и в скором времени в лагерь визиря могли появиться только через месяц.

  Однако воля наисветлейшего – закон для подчиненного и в течение дня полевые бомбарды турок исправно забрасывали ядрами польские укрепления, не причинив им  серьезного ущерба. По этой причине, когда турки пошли на третий штурм, артиллерия Жолкевского ударила по ним всей своей мощью, больше чем прежде, сократила численность турецкой армии.

  Когда вечером, визирю доложили количество потерь среди его солдат, Насух-паша пришел в ярость. Он вылил на головы беков море упреков в трусости их подчиненных и их неумении командовать. 

 - Вы дрались с персами, дрались с мятежниками Анатолии, но не можете одержать вверх над кучкой поляков!! – негодовал визирь. - Неужели длинный путь и затянувшийся отдых в Румелии превратил ваших солдат из грозных воинов в слабых женщин!? Что  разучились держать оружие в руках и бегут прочь от одного вида противника.

   Услышав столь горькие и не вполне справедливые в свой адрес обвинения, беки заволновались, пришли в движение. У многих из них на лицах появился алый гнев, но зоркий взгляд стоявшего за спиной великого визиря палача быстро их утихомирил. Сколь проворны его руки, бекам было хорошо известно. 

 - Им помогают казаки, о досточтимый Насух-паша, - вступился за несправедливо обиженных командиров, брат крымского хана Девлет Гирей, возглавлявший татарскую конницу. - Это самое скверное и опасное порождение шайтана на земле и с ними очень трудно справиться. Особенно, если они сидят в укреплении.

  Калга осторожно напомнил визирю осаду Азова, но вместо понимания вызвал ещё больший гнев.

 - Из-за того, что поляков поддерживает отродье шайтана, я не намерен до осени стоять под стенами Хотина! – взорвался визирь, - не собираюсь!!

  В порыве гнева Насух-паша затопал ногами, чем изрядно обрадовал палача, но на этом все кончилось. Выплеснув гнев наружу, он сумел быстро взять себя в руки и заговорил твердым, властным голосом.

 - Не хватает пушек для разрушения польских редутов, возьмите все, что без дела стоят у стен крепости. Пусть палят по ним два, три дня, но чтобы сравняли их с землей - приказал визирь начальнику артиллерии и тот покорно сложил руки.

 - Не хватает солдат для атаки, так бросьте на штурм всех кто может держать оружие в руках. Вон сколько ходят в нашем лагере бездельников и дармоедов, в то время, когда другие гибнут от пуль и сабель врага! У поляков нет второй армии и нам не нужна охрана лагеря. Бросьте мою сотню. В случае необходимости я вполне могу сам себя защитить! – приказал визирь паше и тот не посмел ему возражать.

 - Объяви своим воинам, что воин первым ворвавшийся в лагерь поляков получит от меня награду в пятьсот золотых монет, а тому, кто принесет мне голову гетмана Жолкевского, я заплачу золотом ровно столько, сколько она будет весить – обратился великий визирь к крымскому калге и от его слов, глаза Девлет Гирея хищно загорелись.

  Нусух-паша точно нажимал на нужные кнопки, строя план нового штурма польского лагеря, но в его планы вмешалась госпожа судьба. Была поздняя ночь, когда стража доложила визирю, что в турецкий лагерь пришли посланники от казаков.

  Это известие так сильно взбудоражило султанского зятя, что позабыв о сне, он приказал привести «сынов шайтана» к себе немедленно. Казаки хорошо знали турецкий язык, и переводчик в столь позднем разговоре не потребовался. 

  Пришельцы рассказали визирю, что среди казаков много недовольных как гетманом Жолкевским, так и гетманом Сагайдачным. Они готовы помочь туркам взять польский лагерь, в обмен на свободный уход и ту часть добычи, которую казаки захватят в польском стане во время боя.

  Подобные условия для турецкого полководца были вполне приемлемыми, и Нусух-паша согласился, тем более что он ничем серьезно не рисковал. 

  Казаки не подвели великого визиря. Когда в осажденном лагере вспыхнул яркий огонь от загоревшегося шатра, Насух-паша двинул своих солдат на новый штурм, и проклятая польская батарея встретила их молчанием. С громким криком: - Аллах Акбар! – воины ислама добежали до редутов противника и, не обращая на огонь польских стрелков и отчаянное сопротивление гусаров, ворвались в лагерь Жолкевского.   

  Завязалась яростная рукопашная схватка, в которой поляки оказались между двух огней; турками и казаками. Получив согласие от визиря, часть казацкой старшины во главе с Яковом Кошкой, ворвалась в шатер гетмана Сагайдачного и захватила его спящим. Не откладывая дело в долгий ящик, казаки объявили о низложении Сагайдачного с поста гетмана и, не дав ему помолиться, казнили.

  Вспомнил ли в этот момент Петро Кононович о преданном им Павлюке и его проклятье – неизвестно. Скорее всего, нет, ибо голова его очень быстро скатилась с головы от лихого сабельного удара. 

  Чтобы не вызывать подозрения у поляков, заговорщики не спустили стяг Сагайдачного с гетмановского шатра, а когда настало время подожгли его изнутри. Пока бросившиеся поляки бросились гасить пожар, воспользовавшись суматохой, казаки напали на артиллерийскую прислугу двух батарей и искрошили её своими саблями.

  Поражение поляков благодаря измене казаков под Хотином было страшным и ужасающим. Из всех тех, кто находился под знаменами Жолкевского, спаслось всего две хоругви гусар, общей численностью в пятьсот человек. Все остальные были либо убиты, либо попали в плен.

  Помня о словах визиря о голове коронного гетмана, крымские татары из всех сил рвались к шатру Жолкевского, но к огромному их разочарованию там его не оказалось. Удача получить обещанную награду улыбнулась татарскому богатырю Кара-беку. Именно он наскочил на выстраивавшего стрелковые шеренги гетмана и после короткой схватки сразил его копьем.

  Великий визирь сдержал данное казакам слово и ранним утром следующего дня, они покинули разоренный лагерь гетмана Жолкевского с небольшой, навьюченной на коней добычей. Одни везли дорогую одежду со следами крови их владельцев, небрежно свернутую в узел позади седла. Другие везли богато украшенное оружие, доспехи и прочую походную утварь. К седлам коней слуг новоиспеченного гетмана запорожцев были приторочены небольшие бочонки с вином, пить которое, было мусульманам запрещено пророком Мухаммедом.

  Следуя уговору, все пленные достались великому султану и его союзникам, крымским татарам. Вместо них у многих казаков был второй конь, зачастую везущий трофейную поклажу. Учитывая победу, которую одержали турки при помощи казаков и ту добычу, что досталась им в польском лагере, казацкие трофеи были маленьким камнем в тени огромного валуна. Но даже это вызывало гнев и недовольство среди крымчаков.

  Сам факт того, что казаки не только оказались в числе победителей, но по сути дела были главными организаторами их победы над поляками, не позволяло крымчакам спать спокойно. Измену казаков гетману Жолкевскому они громко осуждали, открыто говоря Девлет Гирею, что человек предавший раз, предаст снова. Потому изменники казаки не только не заслуживают какой-либо награды, но даже права на свое дальнейшее существование.  

  Все утро пока казаки покидали пределы Хотина, они бросали на них гневные взгляды, а  их калга Девлет Гирей не давал прохода султанскому зятю пытаясь уговорить его уничтожить ненавистных всему правоверному миру «шайтанов» запорожцев.

  Естественно, великий визирь не сошел до того, чтобы нарушить данное им слово казакам, но при этом Насух-паша слегка слукавил. Как только солнце село за горизонт, он разрешил воинам Девлет Гирея покинуть войско и броситься в погоню за казаками. Ведь он казакам никакого слова не давал. 

  Многие из тех, кто не имел второго коня или не пожелал расстаться со своей добычей, были настигнуты и убиты татарами. Многих казаков татары убили в ходе многодневного преследования, но многие с Яковом Кошкой сумели ускользнуть от татар и благополучно добраться до Днепра вместе с тяжелыми бочонками. Ибо вместо вина, в них находилась значительная часть походной казны гетмана Жолкевского, чья голова и оружие были отправлены в Стамбул султану Ахмеду.   

  Так второй раз за короткий промежуток времени, Речь Посполита вновь потерпела сокрушительное поражение от османов, и оказалась на грани разгрома и сохранения целостности как государство.

                Глава XXII. Обретения Киева и Чигирина.

                Добрые вести несутся к людям на копытах резвых скакунов, а плохие передаются из уст в уста и как не это не странно звучит, значительно опережают гонцов и скороходов.

  Известие о разгроме поляков под Хотином пришло в Москву от воеводы Шереметева и князя Пожарского почти одновременно и это притом, что войско Федора Ивановича находилось гораздо южнее.

  Узнав о гибели Жолкевского и Сагайдачного, царь в тот же день собрал Боярскую Думу, где объявил свою монаршую волю. Осторожный и постоянно лавирующий между интересами боярских группировок, государь предстал перед своими слугами в совершенно новом обличье.

  На его лице все ещё были заметны следы перенесенной болезни, но голос Дмитрия Иоанновича был крепок и тверд, а глаза горели неудержимой решительностью. Дав возможность думному дьяку Фрумкину зачитать письма Пожарского и Шереметева, государь заговорил. Тем самым нарушив весь прежний порядок Думы, когда первыми говорили бояре.

  Властно окинув взором всех собравшихся, царь объявил, что намерен занять земли на левом берегу Днепра именуемые Переяславским воеводством.

 - Поляки отдали эти земли во владение гетману Сагайдачному, который погиб, не имея прямых наследников. Посему они являются бесхозными, и для защиты проживающих там русских людей и православных приходов я беру их под свою руку. Такова моя императорская воля – отчеканил Дмитрий, и от произнесенных им слов, зала сразу наполнилась тревожным шумом.

  После того как из Думы были удалены князь Мстиславский и Воротынский, людей способных открыто высказать свое несогласие с мнением царя уже не было. Напуганные той расправой, что учинил государь с бунтовщиками после своего выздоровления, бояре некоторое время боязливо переглядывались друг с другом, пока Борис Михайлович Оболенский не подал голоса.

 - Война будет, государь. Король Сигизмунд никогда не признает эти земли твоими, – сокрушенно покачал головой боярин, - сильная война будет.

 - Как за гетманом Сагайдачным признал, так и за мной признает. Я ведь не гетман, я государь император Всея Руси.   

 - За Сагайдачным он признал, потому, что Переяславское воеводство осталось в составе польского королевства – возразил императору Оболенский.

 - Верно, говорит, князь Борис, - поддержал Оболенского Трубецкой, - Сигизмунд нам никак простить не может захвата Скопиным Полоцка, а тут Переяславль с Киевом отбираем. Точно война будет.

 - А разве Переяславль и Киев не являются стольными русскими городами? Разве предки наши не владели этими землями?! И не живут там люди говорящие с нами на одном языке и исповедуют с нами одну веру православную? Разве не приходили от них к нам посланцы, с просьбой о помощи от польских панов и крымского хана!? В разгроме поляков под Хотином вижу я проявление божьей воли заставляющей нас выступить на защиту русских земель, что находятся под польским ярмом!! – нарастающий голос государя заполнил всю залу, и бояре вновь стали, боязливо переглядываться друг с другом.

 - Сенат польский точно не согласиться признать эти земли за нами – подал голос боярин Иван Никитович Романов, за свойство постоянно менять свое мнение получивший прозвище Каша. 

 - Согласятся, - уверенно заявил Дмитрий, - когда с севера их прижмут шведы, а с юга турки, они на многое будут согласны.