Тайные люди князь толи не узнали его, толи к этому моменту потеряли контроль над толпой, но едва Мстиславский обратился к толпе с призывом успокоиться, в него полетели камни и палки.

  Напрасно Федор Иванович пытался продолжить свое общение с народом. Его увертки от летящих в него камней ещё больше заводили толпу. Все кончилось тем, что кто-то пальнул в него из пищали и серьезно ранил его.          

  Слуги поспешили унести прочь раненого князя, а возбужденная пролитой кровью толпа завыла и загомонила. С еще большей силой застучали в ворота топорами и ломами, от каждого удара которых летели щепки или целые куски дерева.

  Как долго они бы выстояли под этим напором, неизвестно, но в этот момент к бушующим людям решил обратиться патриарх Гермоген. И не просто выйти со словом божьим на стену. Патриарх потребовал, чтобы ему открыли ворота, и он мог говорить со своей паствой лицом к лицу.

  Подобное решение требовало большого мужества, но патриарху, его было не занимать. С пастырским посохом в одной руке и крестом в другой, он отважно двинулся навстречу отягощенной и ослепленной злобой и ненавистью толпе горожан.

  И пусть он не вышел ростом, и лицо его мало походило на чинные благообразные лица библейских патриархов, какие было принято изображать на святых иконах. Но его властная осанка и грозный вид, его пронзительный гневный взгляд в купе с громким требовательным голосом, приковывало к нему людские взгляды, которые трудно было, потом оторвать.

  Подобно легендарному пророку Даниилу он твердо шагнул навстречу гомонящему во все горло людскому морю, в котором в этот момент было откровенно мало чего человеческого. Только перекошенные красные лица и отчаянно мятущиеся вверх вниз руки.

 - Дорогу! Дорогу патриарху Гермогену! – закричали сопровождавшие его служки, но охваченные возбуждением люди не услышали их голоса. Едва внешние ворота Спасской башни разошлись, толпа хлынула во внутренний проход, давя открывших ворота стрельцов, церковных служек и самого патриарха.

  Успей выйти Гермоген наружу, увидь его москвичи в торжественных патриарших одеждах, то он возможно и сумел остановить и образумить заблудшие и обманутые души. Однако все это свершилось в темном переходе, так быстро и стремительно, что никто ничего не понял, а когда поняли - было поздно.

 - Гермогена! Патриарха убили! – дружно заголосили стрельцы, что стояли по ту сторону толстой кованой решетки, перекрывавшей башенный проезд. Не сговариваясь, они дружно дали залп из ружей по растерявшейся и ничего не понявшей людской толпе. Толку от этих выстрелов было мало. Стрельцы убили четырех и ранили семерых человек, но при этом вызвали страшную давку в рядах атакующих. Напуганные, они заметались, завертелись в наполненном проходе, безжалостно топча ногами тех, кто уже лежал и не давали возможность встать на ноги тем, кто был сбит с ног. Тем самым уничтожив малейший шанс на спасение для Гермогена.

  Окончательную точку в этих событиях поставили «худородные полки» Михаила Самойлова. Узнав о том, что в Москве началось брожение, он поскакал в Семеновское село, где находились подчиненные ему войска.

  Столь поспешное исчезновение из Кремля Самойлова породило массу нелицеприятных высказываний в адрес «кремлевского воеводы», но судьба жестоко посмеялась над сквернословами. Подошедшие к Красной площади со стороны Белого города, стрельцы принялись нещадно избивать бунтовщиков. Дав попеременно два залпа, они обрушились на мятежников, рубя и коля их саблями и бердышами направо и налево. 

  Увидев государево знамя, что развивалось позади стрельцов, немедленно оживились кремлевские караульщики. Они выкатили на стены три пушки и дали залп картечью по беснующей толпе.

  Оказавшись между двух огней, люди дрогнул, и бросились по Васильевскому спуску к реке, надеясь за ней найти спасение от клинков стрельцов, но не тут-то было. Проснувшийся и стряхнувший с себя медлительность и осторожность генерал Ротенфельд, вывел своих наемников через Тайницкую башню на берег Москва реки. Быстрым маршем они вышли к мосту у Беклемишевой башни и ударили по бегущей толпе. И тут проявилась разница между стрельцами и наемниками. Первые кололи и рубили людей, для того чтобы обратить толпу в бегство. Отбить её нападение, оттеснить, рассеять и только. Никто не хотел лишнего кровопролития.   

  Немцы в отличие от стрельцов разили мятежный московский люд до полного его истребления. Именно полное и окончательное уничтожение бунтовщиков являлось основной задачей наемников, и справились они с ней отменно.

  Как потом писал летописец «секли они москвичей как траву и по безжалостности своей мало чем уступали крымским басурманам». Много русских людей побили в этот день ландскнехты Ротенфельда. Много было затоптано, людей потонуло в Москве реке, куда они бросались от мечей немцев.            

  Когда государю, чье здоровье пошло на поправку после приобщения к святым дарам, они приказал во всех московских церквях служить в первую очередь не за свое здравие, а панихиду по всем убиенным.

 - С живыми разберемся потом, сначала надо отдать должное погибшим. Ведь все они русские люди – изрек Дмитрий и приказал оплатить из казны погребение всем убиенным в этот день. Кроме этого были выданы деньги всем погорельцам Замоскворечья и тем купцам, чьи лавки на берегу реки пострадали в результате схватки наемников с мятежниками.

  Отдельным денежным вкладом царь помянул патриарха Гермогена, что торжественно был похоронен в Успенском соборе, при огромном скоплении народа. Громким криком каялись москвичи, что поверили подлым наветам на своего государя и государыню, в результате чего пролилось столько крови и погиб патриарх.

  Многие из тех, кто пришел на Соборную площадь в этот день искренне плакали и каялись, били себя в грудь и истово осеняли себя крестным знамением. Однако были и те, кто со злом смотрел в сторону царского дворца и тихо бурчал себе под нос.

 - От крови людской и блаженного патриарха, вернулось здоровье самозванцу и его колдунье. Пейте, веселитесь и разом подавитесь, ироды – не все москвичи простили царю пролитую кровь, к которой тот был совершенно непричастен.

  Таковы были нравы того времени, таковы были люди.

                Глава XXI. Чаша горести.

                               Прав был воевода Шереметев, говоря о коварной и богомерзкой натуре крымских татар. Едва почувствовав силу своего сюзерена разгромившего в пух и прах одного из лучших полководцев Польши, потомки Чингисхана в момент подняли голову, расправили плечи и стали думать, как отомстить казакам за нанесенные им обиды. Куда и когда совершить свой новый карательный поход.

  Первой и самой удобной целью для крымчаков были запорожцы. На южных границах Руси стояло войско воеводы Шереметева, готовое в любой момент отразить нападение степняков. Нападать на донцов татары боялись, уж слишком большую силу те приобрели. Нападение на них могло обернуться большими потерями, что было совершенно недопустимо. После успехов в Молдавии у великого султана возникли новые военные планы и крымскому войску, отводилось в них важное место.

  При подобном раскладе дел большой кровопролитный поход против донцов исключался, а вот обрушиться на Запорожскую Сечь - это было на данный момент вполне по зубам бахчисарайскому хищнику. Большинство казаков находилось в Черкассах, в войске гетмана Сагайдачного и столица казачкой вольности была беззащитна. В ней, конечно, было казачье войско, но татары надеялись сломить его сопротивление при помощи хитрой уловки.

  Вопреки, своей прежней тактике нападения на северных соседей, татары решили пойти в поход на казаков не привычным и удобным для себя летом, а зимой. В это период года казаки точно не ожидали нападения врага и потому, можно было с полной уверенностью полагать, что запорожцы будут захвачены врасплох.

  Подобный выбор действий был обусловлен тем, что при походе на Сечь, всегда был шанс того, что татарское войско будет обнаружено и казаки, хоть в последний момент, но встретят врага во всеоружии. История набегов на запорожцев имела тому достаточно примеров, и крымский хан хотел действовать наверняка.    

  Светлейший хан хотел под корень извести запорожскую вольницу и если не навсегда, то на долгие времена обезопасить ханство от набегов казаков. Это было благое дело Богу и Крыму. Селямет Гирей навсегда прославил бы свое имя в истории как воитель разрушивший Сечь и укрепил бы авторитет своей власти среди крымчан и блистательной Порты.

  Следуя традиции, хан обсудил свои замыслы с калгой и нуреддином, а также с беками, агами и мурзами, и все они горячо одобрили его планы. Поход на Сечь был назначен на вторую половину декабря, но как часто бывает, в людские планы вмешивается госпожа судьба.

  В начале ноября Селямет хан заболел и через пять дней умер. Наследовавший трон Гиреев хан Джанибек был многим обязан своему предшественнику, который лежа на смертном одре, взял с него слово, что он совершит карательный поход против запорожцев.

  Нарушать данное слово в самом начале своего правления плохая примета и потому, Джанибек продолжил приготовления к походу, но с учетом, вновь возникших обстоятельств.

  Сначала, выступить точно в срок намеченный покойным Селямет Гиреем против запорожцев помешала небольшая замятня. Ибо не все потомки Гирея были согласны с тем, что бахчисарайский престол перешел под руку Джанибека.

  Когда все неудобства были устранены, в планы татар вмешалась природа. Весь январь либо были обильные снегопады с метелями и вьюгами, либо на землю падали морозы. Казалось, сама судьба противилась злым намерениям татар, но наступил февраль и все изменилось. Выпавший снег опал, а температура не превышала пяти градусов мороза.

  По всем приметам подобная погода должна была продержаться минимум неделю и Джанибек, приказал крымскому войску немедленно выступать. Прекрасно понимая, что второго такого шанса может и не быть.

   Выскользнув из ворот Перекопа длиной черной змеей, войско крымчаков устремилось на север, неся ничего не подозревавшим запорожцам неисчислимые беды и смертельную опасность.

  Сначала, все складывалось хорошо. Снег на всем их пути не был глубоким и рыхлым, и крымские кони без каких-либо трудностей. Во время дневных переходов, никто не попался степному войску навстречу, никто не увидел их стоянок, а если и увидел, то головные и боковые заслоны татар убивали опасного для них свидетеля.

  В полной тайне, скрытно подошли они к сердцу казачьей вольности на Днепре, ничего не подозревавшей о той смертельной опасности, что нависла над их чубатыми головами. У них шла своя повседневная зимняя жизнь. Сидя в своих домах и землянках, запорожцы лихо гуляли, с удивительной легкостью спуская всю доставшуюся им летом добычу, опустошая свои кошельки, и также легко залазили в долг.         

  Находясь в полной уверенности своей безопасности, казаки не выставили постов на дальних подступах к Сечи, а после того как запорожцы отметил Сретение, не было их на  ближних подступах.

  Когда разведчики доложили хану о том, что они не обнаружили казацкие караулы, Джанибек сильно смутился. Каждый крымский татарин прекрасно знал, что нет хитрее и коварнее человека на белом свете, чем казак. И, естественно, отсутствие караула на подступах к Сечи было расценено как очередная казацкая хитрая уловка, призванная усыпить бдительность татар и заманить их в ловушку. За время противостояния казаков татарскому хану, было немало случаев, когда казаки специально попадали в руки врага. Под нечеловеческими пытками говорили татарам ложные сведения, опираясь на которые, те терпели сокрушительные поражения от казаков.

  Больше дня простояли татары на подступах к Сечи, ежеминутно рискуя быть обнаруженными и только под вечер, хан приказал штурмовать казацкую столицу.

  Подобный выбор времени штурма был обусловлен цейтнотом, в который попал Джанибек, а не мудрой хитростью, как потом говорило окружение хана.

  Была ясная морозная ночь, когда татарское войско вступило в Сечь не встречая никакого сопротивления со стороны казаков. Весь казацкий городок казалось, полностью вымер. Ни одна душа не попалась татарским воинам пока они пробирались к майдану – центру Сечи. И только когда татарский авангард уже выехал на майдан, поднялась тревога.

  Один из пришедших в себя после гулянки казаков вышел на улицу облегчиться и увидал непрошенных гостей. Даже при тусклом ночном свете, ему хватило одного взгляда, чтобы опознать во всадниках по ту сторону тына своих заклятых врагов и с громким криком: - Татары! Татары! – выхватив кол обрушиться на ближайшего супостата.

  Для вскормленных с конца копья и взлелеянных в шлемах запорожских казаков, одного выкрика было достаточно, чтобы вскочить на ноги, схватить саблю и, выскочив на улицу броситься на врага. При этом все это делалось с такой легкостью и непринужденностью, как будто и не было долгого, отбирающего все силы веселья.

  Не прошло и пяти минут как вся Сечь уже была на улице и вступила в ожесточенную схватку с крымчаками, не выказывая ни малейшего страха перед грозным врагом. Страх, как это не странно звучит, появился у татар перед казаками. Настолько храбро и жестко, с залихватским отчаянием дрались запорожцы в эту февральскую ночь. 

  Вступив в Сечь воины Джанибека, своей численностью превосходили находившихся там казаков, но сильно уступали им по духу. Как и как было не уступать, когда вокруг многочисленные строения, разбросанные в хаотичном порядке. Хмуро светит нарождающийся месяц, а вокруг тебя снуют казаки, норовящие тебя сбить с седла всеми доступными средствами, среди которых сабля занимает одно из последних мест.

  Вход шли косы, вилы, рогатины, колья, оглобли, горбыли, бревна и даже кирпичи. Все это могло прилететь во всадника с любой стороны и в любом количестве. И как тут не почувствуешь себя медведем, который оказался на псарне и его со всех сторон непрестанно атакуют собаки. Стоит ли удивляться, что татары очень быстро утратили не только преимущество внезапного нападения, но и своего численного превосходства.